Английский

       Закончился больничный. Вова вышел на завод. И потянулись скучные, по-своему непривычные, рабочие будни. Вова отпускал с досадой свои планы работать в салоне с переводом и увлекся бумагами. Может быть от водки он менее встревожен, но от работы он ощущает настоящее облегчение. Разбирать коробки с бумагами так же умиротворяюще, как опрокидывать в себя стопку и закусывать клюквой. И после никакого икания. Только социальное одобрение, довольство отца и поощрение от коллектива. Вова ответственный сотрудник, на которого, впрочем, трудно навешать лишние задачи.        Дни были потрясающе тихими. Никто не трогал его. Вова мог подышать спокойно. Пожить своей жизнью, нормальной жизнью, без понятий и призрачных обязанностей, которые он не соглашался нести, но ощущал, что должен.        Обида на Желтухина болела.        Вадим не надоедал собой. Косяк весомый. Лещ до следующего вечера еще горел на лице, заставляя своих пацанов посматривать на него мельком и поменьше заходить к нему в кабинет. Требовалось время подумать, что делать дальше. Вове нужно остыть, самому следует подождать… А потом Вовочка его простит. Пообижается, и простит.        Обида болела и в Желтухине. Игры должны переходить на серьезный уровень. Кащея показали своему, особенному кругу. Не просто друзьям, а Кабану. Дали ему настолько зеленый свет, что зеленее только первая трава по весне. Свет не только в отношении Вовы, но и в жизнь. Ведь как же… Везет дуракам! И одна только мысль об этом доводила Вадима до бешенства. Мысль о том, что положение касательно Вовочки после своих слов был риск не исправить, вишенкой на торте добавляло разочарования. Желтый очевидно проигрывал Кащею. Виноват сам. И как выбираться… На ум не приходило ничего человеческого. Только радикальное.        Сразу прийти к омеге с извинениями Желтухин не мог, поскольку и сам не мог остыть, осмысляя раз за разом ситуацию. Свои не поймут, когда узнают, как негладко начались их отношения, как он унижался перед омегой, как конкурировал с каким-то грязным ослом за просто симпатичную задницу… Они и так поговаривают, что странно, что Вадим связался с омегой, у которого брат универсамовский. Что нехорошо выходит, что Вовочка этот к левым альфам в машины садится. А что Вадим? Обелять надо мальчика, что людской, что правил и понятий никаких не знает. Пока. Женятся и уже некуда будет деться, всё разом Вовочка поймет и так подставлять его перестанет.        На Вовочку не сердился за незнание. Но на мозги чужая болтовня капала знатно.        Дни его раздумий тяжелыми и одинокими не были. Красивенький парень скрашивал плохое настроение, пах сладенько и так отзывчиво реагировал на каждое касание… Вадим давно с ним время проводил. У каждого альфы должны быть запасные варианты. А этот парень лучше всех… Открытый, опытный, горячий… И этот уж точно ему не откажет. Не врежет. У него нет ни силы, ни прав… Ничего.        А Вовочку можно бесконечность ждать. У него есть право отказывать, ведь на него возложены серьезные намерения. Ему оказано уважение. За него есть, кому заступаться, есть, кому его защищать. Он и сам себя прилично может защитить, характер показать, но ему всё это позволено. Вовочка — лакомый кусочек. За него стоит побороться, стоит его подождать. Даже если их близость произойдет после свадьбы — Вадим оценит, всё-таки мальчика еще никто не трогал, а такой принцип очень даже приятен. Быть первым и единственным… Ценно. И сильно возбуждает. Недоступность подстегивает, даже соревнование с Кащеем только крепче заставляет за него цепляться… Но ожидание мучительно без временного удовольствия. Так что, может быть на его члене скачет не Вова, но разницы нет почти никакой.

***

       Скоро закончился и январь. Погода переменилась на морозы.        Надо было решить два дельца. Знал Вадим, что нет ничего лучше в завоевании чужого расположения, чем решить проблему человека. Проблем у Вовочки по жизни нет особо, но устроить их не составит труда. А чтобы не было никаких конкурентов в их решении, их надо устранить. Все помехи примять.        Примять Кащея на данный момент возможным становилось всё меньше. Надо было его прирезать еще в начале января, пока он был запойный и тихий, нос свой из хаты не высовывал, не разъезжал по делам, известным только ему. Был относительно никем. Кто знал, что этот прыщ начнет перерастать в гнойник? Такого теперь не примнешь. Только по удаче. Вадим не был из тех, кто удачу искал или ждал ее благословения. Он всего в жизни добился настойчивостью и умом, а не тупым ожиданием чуда. И в этот раз не собирался ничего ждать.        Чудо надо организовывать самому.        Кащея нужно припугнуть. Поговорить. Или решить дело силой.        Вадим знал, что сегодня часам к семи Кащей будет у себя на хате. И поехал туда с парнями. Время темное, вся чернь уже поползла по улицам. Машина Желтого припарковалась напротив подъезда, нагло и открыто, погасила фары. Окна квартиры Кащея не горели. По старой еще привычке заклеены газетой. Кто в тюрьме сидел, кажется, всегда будет строить себе стены и закрывать солнце, в память о втором своем доме. Вадим усмехнулся, наблюдая за обстановкой со двора. А потом увидел облизывающий дорогу и сугробы теплый свет фар чужой машины. Нужной машины. Хлопнул себя по груди, убеждаясь, что пистолет с ним. Машина Кащея остановилась. Фары погасли. Дверь авто хлопнула, высокая фигура усталым шагом направлялась к подъезду. Вадим дождался, когда мужчина скроется за дверью, и вынырнул на улицу, бросив:        — Один пойду.        В тусклом свете Ильича на этаже в блевотно-зеленых стенах фигура Кащея казалась угрожающе огромной и темной. Что может в нем нравиться конкретно Вовочке? Его первый мальчик был худенький и, разве что, тоже кудрявый. Вадим его еле отвадил от Суворова, имея потом прекрасную возможность успокоить расстроенного омегу. Остальные, вроде, тоже были посимпатичнее, поумнее, из приличных семей и одного с ним возраста. Никто из них не сидел и водкой не заливался, наклонностей к уголовщине не имел. Так что же такого в этом конченном человеке? Что в нем привлекательно? Или Вова один из тех придурков, которым нравится спасать котов, собак и альф с помойки? Нет, на память Желтого, тот никогда не отличался таким характером. Добрый, может, слишком, но настолько гиблым делом не занимался… А тут этот.        Желтый поднялся на пролет к этажу. Тишина была подозрительной. Не звенели ключи. Не щелкал замок. Не скрипела дверь в чужую хату.        На площадке к этажу он увидел, что Кащей стоит и смотрит на него. Желтый улыбнулся насмешливо:        — Чаю попить пустишь?        — Заходи, — усмехнулся ему в ответ Кащей и открыл дверь в свою квартиру.        Желтый сделал пару шагов наверх, достал пистолет и выстрелил в него, не целясь. Решение молнией пронзило голову. Слов не нашел, чтобы поговорить, смазать ситуацию… Ничего не придумал. А так все понятнее и проще. Никто больше на его смотреть не будет, никто больше мешать не будет, а при удачном исходе можно и улицу к рукам прибрать. С ментами решит дельце, связи есть. Со своими разрулит, ничего не потеряет.        Тело Кащея упало — Желтый мог только слышать. Он сиганул вниз сразу, выскочил из подъезда, махая своим. Машина завелась. Сердце бешено стучало в груди. Руки горячие, мокрые, отправляли пистолет во внутренний карман кожанки. Осознание, что он только что пристрелил человека, приятно пьянило.        Машина вырулила со двора на адрес Суворова. Вадим посматривал в зеркала, с улыбкой отмечая, что окна чужие так и не загорелись.

*

       Рабочий день сегодня закончился пораньше. Вова, довольный, поехал отсыхать дома. Там Маратка, кажется, сегодня английским занимается. Повидаться с Андреем дело приятное, а еще приятно с ним поболтать на английском иной раз. Вова обещал его научить говорить на французском, хотя бы чуть-чуть. Кто знает, что там в будущем? Когда-нибудь занавес откроют и сможет Васильев спокойно посетить Францию, а там не испытает проблем заказать себе чашку кофе с круассаном.        А пока Вова купил нежные белковые эклеры и с ними завалился домой. На кухне шумела Диляра, за закрытой дверью в его с братом комнатой слышалось, как малой на английском базарит. Надо бы с ними двумя поговорить по поводу пропавшего из-под матраса презерватива, но Вова испытывал трудности с подбором слов на эту тему. Как будто ему не двадцать с хвостиком, а сорок и Марат — его ребенок, а с детьми своими еще более неловко говорить о сексе, чем с партнером.        А в том, что презерватив утащил именно брат, старший не сомневался. Хотя бы потому, что Диляра не имела привычки рыться в их вещах, а смена постельного белья всегда была их ответственностью. И потому, что этот презерватив лежал там уже лет пять, еще бывший его у Вовы спрятал, когда они планировали первую близость. Лежал, никому не нужный, никто его не трогал. Своего рода Вовина реликвия из очередных отношений. А тут раз..! И пропал. Жалко не было, но Суворов сомневался, что содержимое в порядке. У презервативов ведь тоже есть срок годности, даже если они европейские, а не «Изделие №2» из советской аптеки.        Скоро малые вышли. Андрей уже освоился, чтобы не так бояться что-то поесть в гостях у Суворовых или чем-то воспользоваться. Только с собой он по-прежнему ничего не брал, что Диляру расстраивало, но стабильно парень сыпался на словах «Юлю угостишь» и брал уже всё, что дадут; Диляра старалась аккуратно использовать найденную слабость. На чай же соглашался остаться спокойно, и в этот раз не отказался. Вова поставил на середину коробочку эклеров и имел удовольствие наблюдать счастливые детские лица. Ну, малыши прям, которым впервые конфетку дали! Диляра поставила на всех чай, поболтала с детьми немножко и скрылась в сторону библиотеки. Недавно она решила устроиться на работу, заскучав дома, и готовилась к своему, наверное, третьему в жизни собеседованию со всей ответственностью…        — Так… — Вова налил в чашку еще чая, посмотрев на парней таким взглядом, каким родители смотрят, когда все знают, но хотят слышать подробности или готовы поучать. Марат сразу жопу к стулу прижал. От Вовы у него шансов убежать нет, брат ему в комнате вломит. — Куда пропал мой презерватив?        Видеть, как Андрей покраснел, было отдельным видом пытки для Марата. Красный, как помидор, Васильев посмотрел на Вову с таким молящим не продолжать тему взглядом, что старший пожалел о своем желании поговорить. Но надо. Кто еще? Папа и Диляра… Так себе вариант, чтобы рассказать, откуда дети берутся. Вове лично рассказали про пестики и тычинки лет в шестнадцать, когда он уже во всю обжимался по углам со своим первым парнем и всё прекрасно знал, и даже трогал через штаны. Пришлось тогда делать вид, что слышит о сексе и оплодотворении впервые, и даже никогда еще не целовался…        — Мы использовали, — со всей честностью ответил Марат, за что получил больно вцепившиеся в его ногу пальцы Андрея. Сил стоило не пискнуть. — Прости… Мы только посмотрели.        — Марат… Ему пять лет! Он у вас в руках-то не рассыпался?        — Нет.        Простота — хуже воровства. Андрей готов был провалиться сквозь землю прямо сейчас, потому что никак не ожидал, что у Марата с братом настолько тесные отношения, что они могут спокойно говорить об… этом. Ему в жизни не приснится, как он говорит о таком с Юлей, или как говорит с мамой… И тем более, ему совсем не хотелось, чтобы кто-то хоть в какой-то мелкой подробности знал о том, что у них что-то такое было… Марат клялся ему, что никому ничего не расскажет. И даже брата его Андрей включал в тех, кому знать не надо…        Рука Марата накрыла его. Под столом не было видно, как его пальцы пытаются отковырять пальцы Андрея от бедра.        — Точно просто посмотрели?        Вова последний раз глянул на них, похмурив брови. Не строжился, но умело делал вид.        — Да.        Хотя по красному лицу Андрея так не скажешь, но Вова выбрал пацанов не мучить. Проведет отдельный разговор с братом. Марату полезно будет знать, когда презервативы нужны. А то с любопытством в таком интимном направлении они могут далеко уйти… И потом папа не порадуется последствиям. Он периодически еще ворчал, что Марат мальчика портит.        Мальчишки скоро ушли. Андрей, можно поклясться, уничтожал Марата одним только взглядом весь оставшийся, весьма неловкий и короткий, до пары минут сведенный, диалог за чаем с пирожными. Ему срочно нужно было домой, а младший Суворов, как и всегда, взялся провожать его. Время позднее, одного Андрея он не пускал ходить по темноте.        Не успел Володя убраться в кухне, как звонок позвал к двери. Отец должен был вернуться, судя по времени, гораздо позже. Вова помрачнел, догадываясь, что пришел Вадим. Но, тихо матерясь, пошел открывать. Щелкнул замком. Открыл… И его встретили цветы. Персиковые розочки смотрели на него своими нежными бутонами. Против воли Суворов улыбнулся им, но обида в груди подняла голову вместе радостью.        Букет опустился и открыл виноватое лицо Вадима. Тот улыбался несмело, хотя и знал, что уйдет сегодня победителем. Суворов его простит.        — Прости. Я не должен был говорить, как сказал. Дебил?        — Долбаеб, — сложив руки на груди, кивнул Суворов. Он лег на дверной косяк, ощущая в своем положении внезапную власть.        — Я кино принес тебе. Американское.        — У меня видика нет…        — Я и видик принес, — Вадим поднял слегка другую руку, занятую коробкой. Вова округлил глаза, потеряв сразу и обиду, и возмущение, и… Всё на свете. Видик… Это так дорого! Да, у них всё есть, отец даже приставку брату пригнал, но то отец и то семья, а тут… И повода нет, всего лишь извинения. Таких дорогих подарков Суворову еще не делали. Видик стоил целое состояние…        Суворов даже встал нормально, бодрый от удивления, и хмыкнул неверяще:        — Ты точно придурочный. А потом не скажешь, что я тобой пользуюсь?        — Никогда больше, — ярко обещает Вадим, мотая головой.        Подсобило решению не то, что видик вещь полезная и хорошая. Жили без него и еще бы прожили. А то, что Вова ощущал вину перед Вадимом за скрытность, за поцелуй с Никитой, за данные надежды на том их свидании, а извинялся в итоге не сам.        Вова простил его.        Прощение так легко получить, когда у тебя есть деньги. Вадим это знал. И рад был, что Вова не такой дурак, чтобы отказаться.        — Установишь? Я не умею.        Вадим с облегчением улыбнулся и вошел в его квартиру. Пахло здесь невероятно. Смешение личных запахов хозяев с теплым запахом чистого, обжитого и ухоженного дома с историей приятно щекотало нос. Вадим давно не заходил, а когда была возможность, заходил редко, не желая навязываться. Но теперь планировал заходить почаще. Больше ему ничто и никто не помешает.        Настроение его было исключительно приподнятое.        Пока Вадим устанавливал видик, Вова взялся ему почитать свои любимые стишки на французском. Голос чужой звучал смешно, картавя и гнусавя, чтобы выговорить разные неизвестные звуки. Желтухин посмеивался и улыбался, слушая его. И невольно думал о том, что именно так и хотел бы проводить с Вовочкой все их вечера: его умненький, красивый мальчик балуется в их квартире, радует его собой и расслабляет окончательно после тяжелого дня… Не идиллия ли? Дети, дом, Вова… Он идеально подходит к семье и очагу.        А потом он поставил фильм. Устроился с Вовочкой на диване, придвинулся к нему ближе, а постепенно и вовсе обнял. За плечи, медленно спускаясь к талии, не обижаясь от того, что омега в ответ его почти не касался. Ни слова из кино Вадим не понимал, но активно пользовался тем, что Вова бегло переводил ему реплики. Иной раз Вадим, слушая его пояснения чужой речи или замысловатой шутки, ловил себя на мысли о том, что умный омега рядом бывает не самым приятным обстоятельством: начинаешь себя ощущать идиотом… Впрочем, фильм не был ему интересен. Какой-то боевик или драма. Ему хватает на улице.        Диляра как раз вышла из библиотеки, одобрительно посмотрела на парочку и убежала в кухню, когда Вадим склонил голову к чужому плечу. Хотел просто уткнуться лбом, но вместо этого теперь, когда не было угрозы быть застуканными, мог Вову поцеловать в шею. И поцеловал. Вова склонил голову в ту сторону, будто кокетливо улыбаясь, а Вадим поцеловал его снова, усмехнувшись чужой стеснительности. Какой мальчик…        Он поцеловал его еще несколько раз, пока не приблизился к губам. Вадим коснулся его губ своими. В фильме раздавался ряд выстрелов. Неприятные мурашки заставили Вову вздрогнуть. Диляра, благо, вовремя появилась с чаем и оставшимися эклерами. Она спугнула Вадима, заставив его прилично сесть. Другого бы человека мужчина не постеснялся, но родителей Вовы лучше не шокировать. Они люди высоких приличий, особенно отец его не одобрит облизываний ранних, когда еще ничем ничего… Вова расслабленно выдохнул.        Спасение было недолгим. Диляра улыбнулась, оставила чай и покинула их.        Вадим снова прильнул к нему. И Вова ощутил нечто странное… Как будто он так сильно волновался, что у него совсем не было возбуждения, он даже не мог заставить себя загореться, чтобы хоть как-то ответить. Он совсем ничего не чувствовал к альфе, которого, казалось, выбрал в потенциальные партнеры пару недель назад, раз согласился на свидание, оставив второго в друзьях… Ни той детской влюбленности, ни дружеского тепла, ни взрослого влечения… Ничего не было. Что-то не так, и дело совсем не в Вадиме, а в нем самом, и оттого… Стыдно. Собственная прохлада к нему для Суворова стала неожиданностью.        Вова нашел лучшим сыграть игривость, пытаясь избежать с тихим смехом чужих поцелуев. Отпирался, подчеркивая недоступность, тихо шептал, что не готов, что фильм ему интереснее… В конце концов, Вадим щекотнул его по ребрам, заставив растеряться, воспользовался заминкой, завалил на диван и утянул в долгий поцелуй.        У Вадима прохладные губы, лишенные всякого вкуса.        А губы Вовы показались такими стеснительными и робкими. Прямо такими, какими Вадим их себе представлял все это время… Только без усов, неприятно кольнувших лицо. И руки его робко касались плеч, и сам Вовочка замер, как кролик… Какой мальчик!        На фоне раздался тихий, молящий голос девушки, дробящий испуганно: «No-No-No.!» Вова ощущал, как в его бедро упирается твердо вставший член альфы. Поцелуй затянулся. Суворов опомнился. Ладони его уперлись в чужую грудь, он с силой оттолкнул от себя Желтухина. Вадим поддался. Посмотрел на его совсем холодное, растерянное лицо с обидой в глазах, и остался доволен — если с ним, знакомым и близким человеком, Вовочка не так быстро раскрывается, значит, с Кащеем у него точно ничего не было. Верный, хороший мальчик…        Послышались щелчки замка. Кирилл Сергеевич вернулся, с ним домой заходил Марат. Вадим сел совсем прилично. Марат быстро скинул шмотки и пошел на кухню. Вова окликнул его, чувствуя необходимость зацепиться языком с кем-то, чтобы сбежать из собственной гостиной:        — Как Андрей?        — Нормально! Меня, — парень прилип к косяку в гостиную, осмотрел недобро Желтого, не здороваясь с ним, и шепотом добавлял, — отпиздячили из-за тебя.        Он смотрел на старшего так, как будто одним взглядом мог хотя бы вкопать его ноги в земли, если не целиком. Возмущение до краев наполняло глаза Марата.        — А нечего брать мои вещи, — многозначительным тоном журил старший.        — Че, жалко типа? И ваще… Мог мне лично сказать. Че его-то трогать?.. Он и так в мамку свою, нервный…        Младший завелся, забухтел, заставляя старшего засмеяться и подняться с дивана. Пришлось извиняться перед Вадимом, что оставляет, но этому Вова был страшно рад в глубинах своей души. Таких неглубоких, что улыбка так и рвалась на поверхность.        Родители радушно оставили Вадима поужинать. Им было, что обсудить. Давно они не виделись, так вот не общались просто, по-домашнему. Вадимка им еще с деревни нравился, особенно Кириллу Сергеевичу: умный, ответственный, приличный альфа с руками из нужного места. А уж когда парень в институт поступил — уважение к нему выросло до потолка и было непоколебимым. Теперь они могли не по слухам узнать, как у Вадима дела. А тот, не стесняясь, мог похвастать своим положением. Без упоминания черни, грязи, криминала и всего того, что шокирует тихую интеллигенцию и Вовочку. Единственный, кому только Вадим не мог мозги запудрить, так это Марат. Малой весь вечер на него почти исподлобья смотрел и тихо ненавидел.        Потому что можно врать родне его сколько угодно. Мама и папа люди другого мира. Потому что можно наврать его брату, ладно, уж пусть. Но врать в целях понравиться Вове, как мужчина, втереться в доверие к родителям ради цели войти в семью… Этого Марат оценить никак не мог.        Может быть Кащей так себе мужик, как альфа, так себе человек, учитывая его прошлое, склонности и агрессивность, то, чем по жизни занимается, но он не опускается до того, чтобы так в уши лить. И брата его шлюхой не называл. Не лезет лишний раз, не мешает, не навязывается. Дал всем команду за Вовой присматривать, чтобы никто не посмотрел даже косо, тихонько цветы передает, раз большее пока не дозволено. И никакого напора, от которого бы Вову дергало каждый день, не оказывает. Тем Кащей нравится Марату больше, чем этот… Петух натуральный. Приперся сюда, сидит, как у себя дома, втирает всем сахар в глаза и уши…        Гнида.        Вечер клонился к концу. Вова поймал взгляд Желтого и кивнул на часы молча, намекая, что пора бы идти. Отец уставший с работы пришел, а они тут устроили ему званый ужин без предупреждения. Тот понятливо губы поджал и, тихо попрощавшись, отправился в прихожую. Вова потянулся его проводить. Миновали коридор, уже завернули за угол, когда телефон позвал трелью. Суворов вздрогнул, как ошпаренный. Если это… Никита? Будет очень неудобно сейчас. Он кинулся к телефону сразу, резкостью своей привлекая внимание Желтухина и заставляя его сделать пару шагов назад, посмотреть на него.        Позвонил не Никита. Позвонили с Москвы. Вова нервно накручивал провод на палец и выглядел в своем волнении так очаровательно… Хмурился, тяжело вздыхал, кивал… Записал что-то в блокнот у телефона… А потом положил трубку и покривил губы недовольно.        — Кто это?        Вадим с интересом кивнул на телефон.        — С Москвы. Что-то касательно закрытия какой-то практики, документов… Что я должен был где-то по профилю работать… Ничего не понял, — Вова махнул на трубку. — Сказали, надо приехать и разобраться. Мне вообще… Оно не сдалось.        Удача Вадиму улыбнулась. Он сам к ней руки протянул. Сладкий ее кусок разливался по всему телу удовольствием, как нежнейший крем белкового эклера по языку… Вторая часть его нехитрых дел развернется самым наилучшим образом.        — Понятно. Поедешь как — скажи. Я до вокзала довезу.        — Скажу, куда я денусь, — хмыкнул Вова.

***

       О поездке в Москву узнал и Марат. И, конечно же, младший не мог не напроситься! Он был обязан хотя бы носом понюхать Москву и не шлейфом из чемодана брата. Отец категорически противился. Он, мало того, что был озадачен тем, чтобы Володю выгородить на работе: и так на больничном провалялся больше месяца, так теперь еще и уехать должен… Кирилл был не настроен выгораживать еще и Марата: тому бы хорошо учиться. В школу он ходил так же скверно, как и раньше. Может быть чуть-чуть почаще, все-таки там Андрей его, но улица на второй план не ушла, а учителя всё так же жаловались на отсутствие сына на занятиях. И вестись на поводу его мольбы старший Суворов не собирался.        Но Марату все же удалось выпросить его разрешение. Через маму. Маме Марат обещал отходить целую неделю в школу, от и до, чтобы на такую же неделю сейчас уехать в Москву. Осталось дело за малым — уговорить Вову его взять с собой. А до того он ни в школе, ни на улице никому о перспективах не сообщал. Универсам был занят делами посерьезнее. Кащей отъехал в больничку после покушения в подъезде своего же дома. Обошлось, стрелявший попал в плечо. Соседи, выскочившие на звук, своей безрассудной смелостью ему жизнь спасли, вызвали скорую. Но, как надо, заяву ни на кого Кащей не писал, хотя прессинг со стороны ментов начался жесткий: им выгодно, чтобы один другого сдал, можно сразу обоих посадить и палец сосать ночами, мечтая о премии или звездочке на погонах. Нет, мусорам Кащей услугу не сделал. И своим говорить не торопился, какая сука себе позволила такую борзость. Или, как сам Кащей выражался, бесхребетность: была бы смелость — стрелял бы в голову, а не куда придется. Вопрос, однако, волновал улицы, и весь Универсам в частности. И было не до Марата с его делами, не до цветочков его старшему брату.        Улицы молчали. Пока есть резон оставить дело открытым только между Желтым и Кащеем — понимали оба. Касалось бы дело только его, Кащей бы ответил разом. Горел бы ресторан Желтого и его салончик синим пламенем.        Но дело Владимира касалось. Тут надо осторожненько. Как по лезвию ножа ходить. И оба ходили, ожидая от другого удара. Вадим успел пожалеть о необдуманном поступке. Но силился думать, что справится. И Вовочке, разумеется, повиниться не торопился. Вовочке лучше потом, когда будет Желтому удобно, узнать, на что ради него пошли…        На время Кащей скрылся из виду. Дела. Больная ручка не помеха их решать. Улице четко запретили говорить Владимиру о том, что произошло. Его беспокоить никак нельзя. Кащей обещал лично не просто отшить, а придушить за длинный язык или, сжалившись, тихонько где-то пристрелить, не доставив мучений. Он не промажет.        Резкое молчание и пустота больно жгло Владимира. Вова свои волнения в себе оставляет, но младший всегда знает, когда они есть, когда они невыносимы… По глазам знает.        Запрет и Вовины волнения кололи язык младшего Суворова рассказать. Знал, что ему ничего не будет. Врежут хорошенько, но убивать не станут. Но он молчал. Сказал брату, что старший их просто в запое, про цветы забыл, бывает… А что? Кащей туда меньше, чем на неделю, не уходит. А две — норма. Через две Кащей сам выползет и будет решать вопросы, и этот решит тоже. Вова поверил, но, казалось, не до конца. Мучился. Марату на него было тяжело смотреть.        По отсутствию цветов Вова и понял, что что-то не так. Был Никита в запое в январе, ясно и дураку, но цветы были. А теперь нет?.. Не вязалось. Всё смотрел на розы персиковые, начинающие вянуть, а сам думал о гвоздичках или хризантемах причудливых цветов: Никита то розовые находил, то голубенькие, то вовсе зеленые…        Какие Кащей просил найти, такие Марат и покупал. И Вовке нравились, он знал. И знал, что брат ждет их, привык уже. Видеть его взгляд печальный вечерами, приходя с улицы с пустыми руками, болью в груди отдавало. Марат на свои купил Вове белые гвоздики, будто от Никиты. Казалось, помогло, брат порадовался, заулыбался…        Хотелось сказать правду, но у Марата наступил гон. Бегать от вопроса «Как там Никита?» уже приходилось не ему, а пацанам с улицы, которых Володя ловил то в магазине, то на остановке, то еще где, спрашивал и… Слушал неумелую, глупую, детскую и наивную ложь. Которая сыпала то, что сказал ему Марат: кто-то говорил, что уехал, кто-то мямлил, что болеет, кто-то придумывал околесицу похуже. Ни одна версия с другой не сходилась. Вова даже пытался дозвониться на квартиру Никиты, но никто не брал трубку.        От незнания Володя волновался еще больше. Он всё чаще вспоминал тот разговор с Желтухиным. И скурил почти блок сигарет за всё время.        Если Кащей умер, Вова ему простит. Так и быть, простит. Но если тот решил больше с ним не видеться после дня рождения, решил молча скрыться, потому что в чем-то касательно Суворова разочаровался… Владимир его возненавидит за трусость сказать, как есть.        Своим волнением ему не с кем было поделиться. Вадима оскорбит, если Вова будет беспокоиться о другом альфе при нем. Диляра ему не помощница, она ничего не знает; и хорошо, что не знает. А Настя растеряется, не сможет слов найти; ставить ее в неловкое положение самому было неудобно. Марат с гоном отправился в больницу, там переждать. Суворов остался один на один с бесконечным, сжирающим его страхом о том, что Никиты больше нет. Совсем или просто с ним.        А Вадим, на жалость, знал, что Кащея нет просто рядом. Но то, что Кащей не отсвечивал и к Вовочке не лез в глаза и душу — удовлетворительный результат. Отвадил. Припугнул, как следует. И в молчании улиц было ясно, что они друг друга поняли. Если не поняли — в следующий раз Желтый не промахнется. Наберется мужества и прицелится в сердце.        Чужие расстроенные чувства радовали его. Утешая Вову от понятной ему тоски, о причинах которой тот ему не говорил, Вадим сближался с ним. Крепкое его плечо всегда было рядом. Он помогал, радовал… Всё, лишь бы Вовочка улыбался. И Вова улыбался, пытаясь хоть как-то отвлечься.        Не получалось. Тоска его становилась всё больше. Гвоздики белые стояли в комнате, каждый вечер напоминая о Никите. Вова всеми силами старался продлить их свежесть, боясь расставаться. Игрался пальцами с крупными подвесками-звездами, думал, думал… А когда Вадим целовал его в шею, губы горели, вспоминая бутылочку… Стыд сжимал горло.        Незнание жестоко. Вова стал рассеян и тревожен, а потому уговорить Марату взять его в Москву стало проще некуда. Он выбрал это сделать, к тому же, после гона, зная, как жалостливо будет для старшего выглядеть. Измученный, похудевший и помятый — как такому ребенку откажешь?.. Дело было в больнице, когда Вова заехал с Вадимом его забирать.        — Ладно, — Вова погладил его отросшие волосы. Они стояли на выходе, Марат надевал куртку. Старший посмотрел ему в глаза внимательно, будто на подкорку печатал условия поездки: — Но без хуйни, да? Чтоб я не бегал за твоей сракой по всей Москве, не искал тебя в больнице, ментовке… Или еще где, в притоне каком… У цыган не забирал… Мальчик красивый, здоровый, еще утащат.        Младший пихнул старшего плечом в плечо, заставляя рассмеяться.        — Пессимистичные у тебя прогнозы, — усмехнулся Вадим.        — А ты поживи с придурком, я на тебя посмотрю.        Марат, повеселев от удачи, решил попытать ее еще:        — А Андрея можно взять?        — А че, давайте еще всю Казань возьмем, да? Не беси меня, — шикал старший.        Пришлось стихнуть. И так в Москву берут — счастья… Полные штаны!        С Вадимом они в тот же день купили билеты на поезд. Туда и обратно, на пять дней.

*

       На следующий день Марат явился в школу ранним утром. Бритый свежо, в Москву надо по красоте ехать, и более здоровый на вид, но все равно было понятно, что не развлекался за время гона. Омеги посматривали на него с игривым интересом, чувствуя всё еще сильный запах альфы. А Андрей широко заулыбался сразу, как его увидел. Спрятал книжку, которую читал, и встретил его объятиями. Соскучился… Безумно! Марат сильнее. Маечка ему Андрея не заменит, особенно после того, что между ними было…        В столовой Суворов счел, что момента лучше, чтобы сказать, нет:        — Я с Вовой в Москву поеду. Круто?        Андрей посмотрел на него глазами, полными недоумения, подавляющего печаль. Марат сразу понял, что нифига не круто… Улыбка из радостной стала виноватой.        — Круто…        — Ну, я же вернусь. Че ты?        — Ниче… И когда поедешь?        — Вова взял билеты на 13-е февраля…        — Завтра?! Ты бы еще день в день мне сказал. Марат!        — Да, блять… Я сам вчера узнал! Не обижайся… Хочешь, я тебе что-нибудь привезу оттуда?        — Если там мозги и совесть продаются, то купи себе набор. Тебе своих не хватает, — пожал плечами Васильев. Он отвлекся на булочку, без аппетита ее отщипывая и отправляя в рот. С каждым словом, казалось, он становился всё более хмурым. — Ты обещал, что 14-го числа никаких пацанов, никакой улицы, никаких дел вообще. Мы планировали свидание… И… — Он осмотрелся, оценивая, не смотрит ли на них кто, взгляд его скользнул по Денису, сидящему недалеко, и тихо на ухо шепнул Марату: — Дома у меня никого не будет. Я думал… Ниче я не думал, — отмахнулся он. — Едь.        Марат как будто получил в рожу свистящим кулаком. И прямо следом под дых.        А потом и в пах.        — Бля-я, — расстроенно протянул Суворов. Он забыл! Начисто! — Андрей, ну… Я приеду и все устрою, да? Ну…        Но столовая явно была не лучшим местом, где о грандиозной поездке можно вслух сказать. Кто-то подслушал их разговор и совсем скоро у стола выстроилась небольшая, но бурная очередь желающих, чтобы Суворов им что-нибудь привез заказом из Москвы. Марат внезапному ажиотажу ой, как обрадовался! Целый бизнес можно постряпать по привозу из Москвы всякой шняги!        Принимая заказы и деньги, он и не заметил, как прозвенел звонок и Андрей ушел из столовой. У самого главного своего заказчика Суворов так и не успел спросить желаемое…