Английский

       Как и полагается, если откладывать важные дела на последний день — просыпаться в этот день не хочется вовсе. Надо сгонять за видаками, надо с Маратом купить вещей по списку, найти Настюхе чупа-чупсов, а Андрею жвачек… Благо, рынок дело живное, так что по городу мотаться не придется.        А еще надо поговорить с Никитой. Вова прекрасно помнил вчерашний вечер, точнее ночь, и помнил, что всё закончилось очень культурно, его спать уложили… А сегодня… Нужно поговорить про деньги. Две тысячи — сумма большая. Просто так принять ее, за «спасибо»… Нельзя. Не счет в ресторане ведь. Вова понимал, что так или иначе будет должен.        Деньги лежали на комоде, рядом с оставленной там еще в начале недели сумкой, в которой лежали остальные. Лежали двумя шайбами. Никита положил их. Лежали и собой не укоряли. Разные мысли ютились в голове: от того, что Никита и мог их взять в поезде, до того, что Вова безмерно благодарен ему за то, что тот поехал с ними. С ним даже знакомый город показался более безопасным. Благодаря ему вопрос с деньгами временно закрыт и Вова может не думать о том, что там за «неприятность» ждала его в Казани от Вадима.        Проснулся рано. Как на зло. Подниматься не хотелось, но встал. Сделал снова кашу на завтрак. Умирая с голода, поел. Голова болела и кружилась. Мешать вчера все виды алкоголя идеей было опрометчивой. Особенно винище со всем остальным. Пришлось обшарить аптечку на предмет аспирина. А вода пилась жадно.        На запах пришел и Никита. Он ночь целую не спал. Его вчера не целовали разве что в губы, лицо все еще помнило каждое касание. Помнило усы чужие, колючие… Мода-модой, но ласка их… Бр-р! И все равно — приятно до жути. И такая радость за бумажки с портретом Ленина… Вот, Желтый, конечно, молодец: не знает, что по случайности подарил своему сопернику сокровище. Подмывало сказать ему об этом, но игру детства в одном месте лучше придержать. В Казань приедет и по пунктам распишет, почему Желтому больше рядом с Суворовым и стоять не стоит. Здоровья ради.        В кухне пахло знакомо. Пшёнка с маслом. На столе в мисочке устроилось малиновое варенье. Никита почесал шею, улыбки не сдерживая, когда вошел:        — Во, видок у Вас, Владимир Кириллыч…        — Не смейтесь, — тихо пробурчал Вова на чужую насмешку. Он тут же нашелся для шутки: — Это всё Ваше дурное влияние!        — Да ну?!        — Да! Пока Вы не появились, у меня не было тяги выпивать. Я работал!        — Да здравствует то, благодаря чему мы — не смотря ни на что! Добро пожаловать.        Уколол! Вова ахнул с шутливой обидой и спрятал лицо за ладонью, как за вуалью. И помнит же! Зараза!        Кащей головой покачал и, пользуясь наглостью, решил вскрыть чужие соленья. С хозяев не убудет, а Вове бы лучше рассола попить. Налил ему стакан и огурец сверху положил. И улыбки никак убрать не мог. В прошлый раз, когда Вова ограничился водкой, он похмельем не страдал, а тут на лицо все последствия. Но красивый. Чего не отнять — того не отнять! Как они сегодня куда-то поедут только… Ничего. Никита в себе, соображает и на ногах. С рукой беда, но у них Марат есть, будет помогать своей здоровой рабочей силой. Дела закончат, а вечером на поезд.        — Минералочки еще Вам куплю. Хотя, Вам бы лучше опохмелиться.        — Ну, хватит… Никакого опохмела, это вызывает алкоголизм.        Суворов сдался. Голову тяжелую поймал в руки, смеясь сам с себя тихо. Нет, запой — не для него. И помнит все, на жалость, и похмельем может страдать серьезно. И стыдно… Так стыдно!        Сели вдвоем. Разговаривать не торопились. Но Никита видел, как у Суворова мысли ворочаются, и примерно себе представлял, что тот думает.        И прав оказался.        — Никит… Я тебе верну деньги дома, хорошо?        — Да не надо, — отмахнулся он хмуро.        Знал и знал, а слышать всё равно неприятно. Как будто Никита не может просто так помочь, как будто помощи его надо бояться…        — Нет, я не могу просто взять. Не два рубля же.        — Но и не квартира, да? Давай… Давай за услугу будут тогда?        Надо с Суворовым идти на хитрость. Упрямство его обходить, приличия эти, принципиальность… Они нравятся Никите, очень, да только Вова с них сам больше мучается. Вот, услышал слово «услуга» и сразу плечи напряглись. Хотя, от такого альфы, как Кащей, подобные слова волей-неволей принимаешь с опаской. И Кащей понимает это запоздало.        — Какую?        — На адрес один съездить надо вечером. Просто рядом побыть. Побудешь?        Вова неуверенно пожал плечами. Уточнил:        — Просто побыть рядом?        — Да. Группа поддержки, так сказать, как сказать…        В глазах чужих подвоха Вова не увидел. Если честно, глаза Никиты не самые читаемые. Но Вове пока везло угадывать.        Единственное дельце, которое Кащею нужно было сделать в Москве… Дельце, точнее дело, точнее… То, что Кащей оттягивал, как личную пытку, сродни тому, что очень хочется сделать, но больно будет жечь, когда приступишь, заключалось в желании увидеть… Отца.        Нашел. Недалеко тот затерялся.

*

       Рынок стоил отдельного внимания. Рынок, и обилие жвачек и шоколадок, и кучи шмотья… После покупки товара по списку, у Марата осталось где-то рублей 10 его личной прибыли. И брат дал сверху десятку, а еще Кащей пихнул в карман куртки, как заботливый батя, столько же. Кащей вообще был таким умиротворенным и добрым в последние дни, как будто бухал с утра до вечера. Нет, вроде, трезвячком, даже не воняло перегаром. Ну, пару раз только… Вова на него влияет исключительным образом.        С такими деньгами Марат себя ощущал королем рыночка. Тем более, что посмотреть здесь было что, и на что потратиться тоже…        На пару с Кащеем он рыскал по прилавкам глазами. Марат искал Андрею что-нибудь симпатичное за День Влюбленных. И еще что-нибудь в качестве извинений за косяк. Кащей искал именно то же самое, желая Вову порадовать. Возникало острое желание купить все, что тот в руки возьмет, но глаза у Вовы ни от чего не загорались. Так, безделицы всякие рассматривал. Рынок, тем более, обладал обилием комиссионных или личных вещей, которые не то жалко было брать, потому что люди с последним расставались не от хорошей жизни, либо уже вещи были не совсем годные. А что годное стоило дорого, либо приходилось выспрашивать, у кого и что взять. Кащей выспрашивал, Марат подслушивал. И невольно отмечал то, что у Кащея легко выходит авторитет свой и в другом городе раскидать перед людьми совершенно ему незнакомыми. Одно дело, когда Желтый в ГУМе, считай, на своей территории пользовался именем, а другое дело с чужими договориться.        Так и нашли тех, кто перекупом занимается. Глаза Вовы наткнулись на спортивные костюмы и все Никите сразу стало понятно.        — Хочешь?        — Нет, — соврал Вова. Две тысячи и костюм спортивный сверху — слишком уж.        — Да хочешь, — смеется Никита. — Красный тебе пойдет… И этому… Марат!        Оглянулись, а малого нет рядом. Тот уже успел свалить куда-то, все рассматривал и рассматривал фигню всякую… Пока не нашел колечки. Тетка какая-то продавала бижутерию.        — Теть, это откуда такие?        — Та, муж с Хорватии привез. Бери-бери, девочку свою порадуешь…        — У меня мальчик, — ласково улыбнулся Марат, вспоминая про Андрея.        — Ой, та хорошо! 2 рубля штучка… Какой пальчик у него?        Ага, а это вопрос… Пальчики у Андрея красивые, но он высокий и сам по себе чуть побольше Марата, его любимая дылда… И пальчики немного другие по размеру, нежели у Суворова. Наугад он взял парочку серебряных: похожее на печатку колечко, только вместо печати смайлик, и просто со строчкой голубых камушков. Надо бы еще коробочку найти и сделать Андрею предложение шуточное…        Старшим проще стало его найти самим, чем ждать. Кащей встал за спиной его, наблюдая на прилавке колечки, и тут же развеселился, взял одно, золотое с камушком зеленым, чтобы, поймав ручку Вовки, ему надеть, повыше того обручального, которое ему купил папа. Зелененький Вове пойдет, к его глазам карим — загляденье!        — О-о! Красиво смотрится! Че за камень?        — Та стеклышко…        Вова и хотел недовольство сыграть, а не мог, улыбался против воли, наблюдая, как Никита надевает кольцо на его палец. И руку вырвать не собирался. Никита держал крепко, но бережно.        — Чё, прикалываетесь?        — Мужем будете моим, — нагло заявил Кащей. Он повернулся к тетке, разыскал пятерку и подал. Глаза быстро вернулись к пальцам Вовиным, к руке красивой. Видеть кольцо на нем, свое, было сродни личному празднику. Вова как раз из тех омег, кто подразумевает женитьбу. С ним это логично. — Согласны?        — На дураках жениться не буду, — играючи отнекивался Суворов.        — Как же? Я Кащей Бессмертный, никак не дурак, по статусу будет на царевне жениться…        Вова рассмеялся, краснея в щеках. Колечко сверкало в свете зимнего солнца.        А для Вовы надо реально не в дураках ходить. Вот, подумать… Куда такого омегу привести? Даже в гости, по-дружески. Вова порядок любит, чистоту, приличную обстановку. По подружкам его понятно, что уровень Вова ожидает от мужчин своих не хуже. В рай в шалаше его попросту позорно вести. Согласится-то Вова, согласится… Если полюбит его, то согласится, какой влюбленный омега откажется? Им, счастливым, лишь бы рядышком с любимым. Но Кащей постарше Вовы. И маленько соображает, что счастлив долго Вова в таком не будет. Мальчик домашний, привык уже к условиям хорошим, привык, когда всё есть, когда человек рядом надежный… А у Кащея дома из приличного только статуэтка медная — и та благодаря Вове там появилась, и чудом еще не пропала. Такую реликвию пропить нельзя. И вот на том вся надежность Кащея заканчивается.        С хатой что-то делать надо. Рано или поздно Вова там окажется. Ничего, у Кащея и рабочая сила есть бесплатная, лбы без дела по улице шастают, и деньги найдутся квартиру обставить. Не пузыри же Суворову там лицезреть? Или окна в газете. Шторы-то денег стоят, а зачем они нужны, когда газета в ящике бесплатная? До Суворова были не нужны. Вот так и пускает корни в ум глубже мысль: «Самому ничего не надо, а Вовке полезно будет».        А колечко просто чудесное! Вова крутит руку, любуется всё… Как будто даже детское, но очень симпатичное.        — Ладно. Я подумаю. Сказочный Вы персонаж, Никита… Репетицию эту я… Еще долго буду вспоминать.        Где угодно можно было вообразить себе момент предложения. Никак не на рынке!        — В финале ресторан устрою и коленную позу. Согласитесь?        — Я же сказал: я подумаю.        Тихий смех их так и не отпускал.        Марат едва не закатил глаза, наблюдая их. Достали его! Неужели он с Андреем на людях так же выглядят? Хотя, если это всех раздражает, то тогда можно круглосуточно себя так вести. Жаль, что Андрей его за подобное убьет. Стеснительный такой…        Вздохнул тоскливо, его вспоминая. Улыбку его, мягкие губы, глаза голубые-голубые, полные ласки… Нежную кожу его щек, горячую шею… И голос его. И моську милую… Сейчас бы его руку в своей, обнять бы его, носом в шею его уткнуться и им надышаться, легкие весной забить… Никогда его больше одного не оставлять, собачкой верной бегать по пятам, никаких пацанов, улицы, дел… Английский учить и с музыкалки его забирать. Сердце сжималось жалобно, хотелось домой. Хотелось к Андрею.        Хорошо, что поезд уже сегодня. Завтра днем будет в Казани. Сразу же пойдет к нему. И снова губы его зацелует…        Костюмы купили. Марат купил для Андрея. Кроссовки подарил, костюм теперь будет кстати, скоро как раз коньки кончатся. Изумрудный… Ему пойдет. Андрею вообще шло все дорогое и красивое…        Единственное, мерить все пришлось Вове. Он с Андреем почти одной комплекции. Мерить и морозить задницу, стоя на картонке, будучи прикрытым завесой других костюмов. Никто его, конечно же, не видел. Потому что лучшее место наблюдения за примерочной нагло занял Никита. Но зато… Как же хорошо на Вове сели брюки. И трусы его тоже на нем хорошо сидят…

*

       Когда магазины уже были позади, товар стоял дома, а обед забил желудок, Кащей, смотря, как острые локти крутятся, намывая посуду, думал откосить от своей идеи. Но уже встрял в то, что деньги, говоря грубо, заплатил. Потерпит ради Суворова личную пытку, ладно, лишь бы тот не думал, что что-то пожизненно Кащею должен. Потом неприятно выйдет, если мутки начнутся и окажется, что деньги послужили им почвой. Кащей бы хотел, чтобы Вова его за другое выбрал, а не из-за долга.        А батю он просто хотел увидеть. Не говорить, в гости не захаживать. Так, посмотреть на старого.        Дорога показалась безумно долгой. Если прошлые их поездки на метро казались быстрыми, поскольку торопились они либо повеселиться, либо погулять спокойно в красивом месте, то теперь время тянулось безумно медленно. Приезжать на адрес не хотелось совершенно. Кащей понял это, когда, ища глазами номер дома, нашел его. Понял, что не так уж и хотел видеть отца, не хотел бы утолять своего интереса, кипящего из-за острой обиды в глубине души… За те слова, за те поступки, за то, что бросил…        Но уходить поздно.        Сели на лавку. Вкопанная в снег, стояла в кругу молодых тополей, от нее осталась только спинка. На нее и сели. Кащей смотрел на окна, видя только черноту их глазниц, не отражающих двор. Время клонилось в вечер. Сугробы, синие, блестели от холодного отблеска садящегося солнца. Кащей достал сигареты, покурить на двоих. Вова охотно согласился. Пустая детская площадка, окруженная девятиэтажными панельками, отделанными голубовато-зеленой мозаикой, чернела пятном на них двоих.        Время шло, а они никуда не торопились. Вова стал замерзать. Даже табак не согрел его. Никита, расстегнув пальто, приобнял его, укутав под полу, упрятал рядом, прижав к боку.        Время шло. Двор темнел. И Вова решился спросить:        — Кого мы ждем?        — Отца.        Оба поджали губы. Никита не знал, сколько ждать. И жалел, что приехал. Вову потащил, а мороз к вечеру разыгрался нешуточный. Заболеет еще… И сам не лучше: так собирался нехотя, что шапку забыл дома. Теперь на Вову не напялишь, чтобы уши его красные не видеть.        — Почему он в Москве?        — Работа.        Вова не горел желанием ковырять чужое прошлое, даже из сильного любопытства. Что расскажут — то и положено знать. Но сейчас сидеть в тишине ему было неуютно. И холодно. И хотелось предать происходящему вес, кроме просто прогулки в какой-то обыкновенный двор за две штуки.        — Он…        Кащей понимал прекрасно чужое чувство. Вова о нем, на самом деле, знает мало. А сам открыт, как книжка, с доверием безмерным. Держать Суворова в непонятках самому неудобно. Хотя бы потому, что Кащей относился к нему серьезно, а когда так относятся, то и близость совершенно иная, и открытость не такая, как ко всем прочим. За близость душевную платить надо болью и правдой.        — Он из-за меня уехал. Когда я малой был, в тюрьму загремел… И его чуть не поперли с должности. Мы плохо попрощались. А щас… Интересно, как он? Старый уже.        Помолчали. Вова не знал, что сказать. А Кащею слова были не нужны. Вова просто рядом.        — Он за меня впрягся перед судом, — продолжал Никита, затянувшись. — Чтобы мне срок маленький дали. И уехал. Вова… Ты меня не боишься?        Кащей посмотрел на него внимательно. Больше всего от ангела своего он встретить боялся теперь ненависть. Если когда-нибудь Вова так на него посмотрит, как отец когда-то, Никита выхода для себя не найдет. Жестоко бросать на другого такую ответственность, он и не бросает. Это только его ноша — постараться в глазах именно Вовы не упасть. Не сделать того, за что сердце чужое к нему закроется.        Боялся, что когда-нибудь Вова начнет бояться его. Угаснет с ним.        Никита смотрел на него и смелость имел страх свой показать. Вова не ударит его. Не посмеется. Вова честный.        — Есть немного.        Суворов улыбнулся, будто руку протягивая, без слов говоря, что бояться нечего вовсе. И Кащей не удержался, повторил за ним.        — У Вас, — снова вернулся Вова к их маленькой шутке, — маньячная внешность. Вы когда исподлобья смотрите, то совсем не по себе может стать…        — Я не нарочно, — оправдывался, смеясь, Никита.        — Да и сам Вы, — посмеивался Вова беззлобно, — тип подозрительный. Вы узнали про больницу, приперлись, узнали и мой адрес, пришли ко мне в гости… Напрягли моих родителей. Но что-то такое есть…        Если так посмотреть, Никита и правда выглядит, как маньяк. Как минимум, как преследователь. И до сих пор Вова его не испугался так, чтобы того же Желтого натравить. Смелый, однако!        — Что же такое?        С прищуром он посмотрел теперь на Вову. А губы тянулись в лукавой улыбке. Тот головой помотал:        — Не могу сказать… Что-то… Не опишу. Гадайте сами. Но точно скажу: Вы удачно шапку дома забыли, потому что в ней выглядите смешно.        — Это мне говорит человек с усами?        — Я не сбрею усы.        — Марат боится сказать Вам, но Вы с ними… Ха-ха! Почтальон Печкин! Ха-ха!        — Вот, Ваша наглость! Вот она и есть то самое!        Вова пихнул его локтем в бок, но Никита рассмеялся еще хлеще. Гаденыш!        На уме крутились слова чужие. И не Вовины вовсе, а Желтого. И стереть их никак не выходило. Они вторят тем, которые давно-давно, казалось, забыть удалось. Отцовским. В самом деле, только благодаря наглости своей он сейчас рядом с Вовой. А мог бы сдаться давно и не лезть. Нет, выше головы прыгнуть захотелось. Доказать себе, что может. И смог ведь? Ведь Вова рядом. И даже не боится его. Ну, слегка.        — Вы переживаете, что он Вас не простит за то, что… Вы сделали?        Кащей пожал плечами. Вопрос… Как обухом по голове.        — Да… Нахуй мне его прощение? Он у меня прощения не спросит за… Блять… Хуйню всю.        Кащей шмыгнул носом. Воспоминания проползали в голову щупальцами. Дров они наломали. Что Никита, что отец его, что жена бывшая, что друзья забытые. Никита все помнит. Память, жаль, пропить не удалось. Ненависть кипела до сих пор.        Достал сигареты и снова выудил одну, желая согреться от курева. Вова вдруг увидел в его хмуром лице и глазах, опущенных на блок, нечто детское, чего раньше не видел в нем. Обиду. Острую и глубокую обиду на самого близкого, кто у Никиты был.        Вова склонил голову. Не знал, готов ли он, но почему-то решил поделиться:        — Моя мама всегда говорила мне, что не имеет значения, простит человек нас или нет. Главное попросить, а прощать — его право. И на самом деле… Становится легче.        И для чего жизнь сберегла такого, как Вова? Вот для него, Кащея, человека, который потерял веру в такие наивные вещи? Потерял очень-очень давно. И теперь жадно очаровывался тем, что Вова такой, что с ним поверить в них снова легко.        Или не поверить. А просто о них узнать. Знал ли Кащей о подобном облегчении? Нет. Не думал даже. Смеялся. Звучит потому что по-христиански очень, а люди верующие — те еще… В общем, нехорошо плохо говорить о тех, на ком зарабатываешь половину своей жизни. А оказывается, в их мире, добром, в мире, где доверие вес имеет и все его берегут, есть такие лазейки. Такие облегчения.        Вот бы сейчас пузырь водки высосать. И до завтра ни о чем не думать. На поезд запрыгнуть и ночь спать. Это тоже облегчение. Знакомое и понятное.        — Когда… Я был маленьким, когда моя мама очень болела. И мой отец незадолго до ее смерти начал встречаться с Дилярой. Я до сих пор не могу ему простить. Мне до сих пор кажется, что он предал маму. И… Нам самим не обязательно прощать, когда просят. Я не простил его, но я понимаю его сейчас, когда я вырос. А простить не могу. И все же ценю, что он нашел когда-то силы попросить у меня прощения. Своеобразно, как сумел, но я все равно ценю.        Смолк. Глаза скользнули к рукам Вовиным, те покраснели от кусачего холода. Никита прижал его к себе крепче. Между зубов зажат твердо фильтр. Дым согревает легкие, с жаром выскальзывает из груди. Ему тоже есть, что понять в своем отце сейчас. Когда он жизнь узнал с изнанки. Есть, о чем поговорить…        Суворов молча попросил у него сигарету, жестом руки, и Никита отдал ту, что во рту. Пронаблюдал, как Вова затягивается. Красивое зрелище. И глаза чужие, как зеркальца, не скрывают такой же болезненной обиды на самого близкого, кто у Вовы есть.        Собственная только прячется за усмешкой:        — Мой просто… Не рядом был. Так-то крутой мужик, для альфы ахуенный батя. А Вы своего любите всё равно?        — Местами, — усмехнулся Вова. — Любовь — труд тяжелый. Там и терпение, и понимание, и родственное чувство, принятие… Как в дружбе.        — Друзья в засос не целуются, — хохотнул Кащей.        Мысли чужие легли в уме новым кусочком чужого мира, над которым интересно подумать. Кащей любовь не раскладывал на составляющие. Не приходилось. Любовь это секс, страсть, желание… Только, смотря на Вову, ощущая к нему влюбленность, первым делом Никита не думал о том, что хочет его. Хочет, конечно, без того бы и интереса не было, и в больницу бы не приперся целых два раза на него посмотреть. Но в третий, но цветы… Двигало им не только желание, но и очарование совсем другим человеком. И может ли за влюбленностью встать потом любовь? Такая, как у Вовы. Терпение к требовательности, принятие колкого юмора, родственное чувство к улыбке его, преданность ему… Да, Никита понимал с тем стыдливым теплом, прячущимся от него, от страха признать его, что уже ее такую начал испытывать.        — Почему? Я с Настей целовался. Мы, думаете, в бутылочку раз в жизни играли?        И понимание к скрытой за хорошим поведением развязности.        Смеркалось. Паршиво. Кащей отчего-то ощущает слабость перед Вовой. Клонит голову к плечу его. И сдается, в конце концов, устраивает. А Вова его не сгоняет. У Вовы крепкое плечо. Снова обдает розочками. Вова к нему клонится, щекой его макушку гладит… И становится легче.        Подъезжает к дому красивая голубая «Волга». Паркуется совсем недалеко от детской площадки. От лавки, где двое, как воробьи сидят, уже час чего-то ждут. Глохнет мотор. Из машины выходит статный высокий мужчина, одергивает строгое пальто, поправляет шапку. В нем удается без труда узнать черты лица Никиты. Мужчины поразительно похожи. Только Никита немного сутулый, без выправки.        Можно было ощутить, что даже в груди Никита замер. И Вова ощущал. Он нашел чужую руку и взял осторожно ее в свою. Никита, как ребенок, сжал ее, цепляясь отчаянно.        Головы не отнимал от его плеча. Смотрел на отца пристально. Жадно. Совсем не изменился будто…        Чужой взгляд ощущался через толщу пальто. Мужчина поднял голову и посмотрел на двоих, в одном из гостей двора узнавая лицо, которое видеть бы не хотел. Не видел лет десять — и столько бы еще с радостью. Надеялся старший, что сын его уже сдох. Сгнил в тюрьме со своим характером или сгорел от героина. Но этот, как собака, везде выживает. Никите всегда везло.        Кивнул, к себе подзывая. А Никита, как мальчик, хотел в плечо Вовино спрятаться. Но встал, пошел. Снег поскрипывал под ботинками, проваливался, зыбкий. Или ноги пьяными стали и держать не хотели. Стольких авторитетов Кащей видел, стольких мимо себя пропустил и ни перед кем слабости не имел, дула пистолета не боялся, а отцовских глаз… Из всех ментов самый худший — твой родственник.        Что говорят в таких случаях? Когда вы оба знаете, что встреча ваша продлится с пару минут. А потом будет долго терзать умы. Когда оба знаете, что родные люди встречают друг друга объятиями, когда давно не виделись, а вы не можете. Руки не поднимаются. Когда смотреть глаза в глаза тяжело. Когда понимаешь, что лучше бы не было встречи. Ни сейчас, ни потом. Что говорят в таких случаях?        Говорили тихо. Казалось, говори они громче, и встреча бы стала не мимолетной, стала бы слишком реальной. Не проронили ни взглядом, ни жестом, ни словом приветствия. Никита для глаз отца не то постарел, не то возмужал, не то научился рожу свою держать. Но он всегда найдет спрятанное. Распущенность и грязь в родном сыночке не вымылись, только укоренились. И глаза эти блядские, прямо как у его мамаши… Никак не изменились.        Старший глянул на Вову, кивнул в его сторону и с подозрением бросил:        — Твой, что ли?        — Мой.        — Хороший.        Мальчик и правда хороший. Молодой, свежий, порядочный. На лицо — простота и наивность, хоть купайся в них. И серьезность во взгляде его никак того не скрывает. И как Никите такая радость упала? Жалко даже. Но то проскальзывает. Плевать старшему в самом деле, как там жизнь новая у Никиты сложилась и что за очередная омега с ним крутится. Человека этого нет больше и жизнь его не волнует, и все связанные с ним не касаются.        — Че приехал?        Никита потерял свой ответ. Для чего он приехал? А сам не знал.        — На тебя посмотреть.        — Посмотрел? И езжай обратно. Где ты сейчас?        — Дома. В Казани. Бать…        Губы старшего дрогнули заткнуть рот его, но глаза запнулись о взгляд Никиты. Просящий. Такого давно не видел, не помнил. Промолчал.        — Ты прости меня.        И не удержался. Нахмурился, умело ярость сдерживая, и раскидал:        — Ты умный, Никит. Ты думаешь, вот так просто это? А ты вон, — старший снова кивнул на Вову. И Кащей, посмотрев на него, впервые увидел его каким-то маленьким… — Ты человеку тоже жизнь попортишь, потом с извинениями будешь ползать?        — Не буду, — пылил Никита. Уж Вову трогать… И так цеплять за больное — такое он не позволит. — Я не попорчу. Я его люблю.        — Ах, любишь, — протянул тот насмешливо, картинно вздыхая. — А ты умеешь?        Никита покивал ядовито. Слова не искал, но не позволил им с губ сойти. Посмотрел только на отца… И сразу ясно было старшему, куда ему лучше пойти.        — Ты не приезжай больше, — попросил тот. — У меня семья тут.        Так попросил, как будто от усталости, от бессилия полного уже не мог ни умолять, ни яро отрезать нити прошлого. Никита рукой махнул с таким же бессилием.        Разошлись, как прохожие. Не прощались.        Легче не стало. Иногда все эти «извини» не имеют никакого значения. Мишура. Лишнее украшение отношений. И зачем язык повернулся просить? Унизительно. И гадко. Вот, где кодекс пацанят его малолетних и прав, так это именно там, где извиняться западло. Это Вова подсказал ведь… Сам Никита хотел только посмотреть, издалека, взглянуть глазком одним… И всё.        Никогда Вова не видел близких людей настолько чужими друг другу. Ледяной ветер насквозь продул, заставляя поежиться. Никита возвращался к нему, смотря под ноги. Он показался сиротой, который изо всех сил, как мог, пытался утопить желание вернуться домой, и не смог. И был отвергнут.        Снег не хрустел под чужим шагом. Хлопнула дверь подъезда. Ветер потрепал голые деревья, черные в сумраке.        — Пойдем, — попросил Никита, подойдя к нему.        Он снова доставал сигарету. Вова понимал его желание. Но, не зная сам, зачем, остановил чужие руки, взяв одну в свою. Никита посмотрел на него, потерявшись и в мыслях, и в решениях… И уже не мог понять, чем голова кипела, когда он курить захотел.        Он не один. Каждому досталось свое.        Никита улыбнулся уголками губ, незаметно. Лицо мрачное посветлело.        — Пойдем, — тихо согласился Вова. — У меня ляхи замерзли и жопа.        — Да ладно? Че не сказал? Дома бы уже были.        — Это было важно для тебя.        Может, у Никиты не было семьи, но у него всегда был шанс найти ее в других людях. Искал, искал… В пацанах, в мужиках, в старших… Бросил уже. А оно само его нашло.        Посмотрели друг на друга. Хотелось губы чужие поцеловать. Но Никита обнял его крепко за талию, к себе прижимая, и носом холодным в шею уткнулся, ощущая себя снова ребенком в кустах колючих розочек. Нос чужой, ледяной, мурашки пустил по коже, уткнувшись в шею его в ответ… И объятия Вовины… Нет смысла копаться в дерьме, когда глазам открылся такой свет. Но отпустить было нужно. Шкуру старую, как плащ свой, сбросить, как бы тяжело не было прощаться с грузом привычным. Легче стало.        И Вове стало легче. Прежде он ни с кем не говорил о маме. Она всегда в сердце, она его самая лучшая подруга. Потерять ее было страшно и больно. До сих пор больно о ней вспоминать. Иногда ее слова звучали из его уст, но никто никогда не знал, что они принадлежат ей. А Никита знает теперь. И знает об обиде. И отчего-то легко оказалось приоткрыть пластырь еще больной раны, как будто так боль и старая обида могли потихоньку покинуть сердце и стать чем-то большим.        Шмыгнули носы. Кажется, оба простыли.