Английский

       Приехали в Казань днем. Поезд сбавлял ход. Всё медленнее мелькали за окном малознакомые домики и постройки. Никита вышел из купе со стаканами, унести проводнику. Вова неспешно закрывал сумки и проверял вещи. На этот раз ничего не пропало. Он даже выспался в поездку, не беспокоясь за сохранность. Выспался и Марат. Нарочно заставил себя спать, планируя днем бодрячком бежать к Андрею и тратить силы на поцелуи. Не выспался только Кащей, как сторож в музее: ценных вещей дохера, а все не твои. Но зарплата у него получше сторожа, конечно… Вова снова с ним уснул, нагло так, как кот, разлегся, тихо пошептался с ним перед сном о следующем дне, и в один момент Кащей уже слышал не голос или тихое «угу», а сладкое сопение.        Вова попыхтел смешно, сумку закрывая, и, глянув на брата, уточнил:        — К Андрею пойдешь сразу?        — Ага! Дома даже есть не буду, шмотки закину и пойду.        — Тогда… За 14-е мне есть, что вам подарить.        Марат вскинул брови. Он сидел на противоположной нижней койке и запаковывал свою сумку на коленках. Полная, она еле закрывалась. Слишком много шмотья купил. Не надо было так жадно хапать просьбы привести кому-то что-то из Москвы в школе. Ничего не попишешь, придется тащить барахло это на горбу своем. Зато деньги были и Андрею купил всякого… Порадуется, красавец его, будет самый модный ходить!        Как раз на эту сумку лег подарок Вовы размером с ладонь, может, завернутый в газету, скрывающую под собой две вещи прямоугольной формы. Вова книжку увидел на рынке случайно, купил в тихушку, пока сокровище такое еще не перехватил никто, а потом добавил вторую важную для хозяйства вещь к ней. Он жутко хотел приколоться над Маратом, так что к нагнал секретности на скорую руку совершенно.        — Чё там?        Марат глянул на него с детским интересом. Вова удержался, чтобы остаться равнодушным, и пожал плечами спокойно. Младший фыркнул и раскрыл упаковку без команды. Газета нетерпеливо разорвалась. Под ней оказалась небольшая коробка с презервативами и маленькая книжка… «Камасутра».        Марат редко краснеет. По нему не заметно. Но, смущаясь, он очень глупо улыбается, уголки губ ведя вниз, а меж бровей всегда залегает маленькая складочка…        — Вова! Бля…        Возмущенный голос брата заставил Вову взорваться от смеха! Он глаз не мог оторвать от моськи младшего, от его бегающих по вагону в смущении глаз, от позы, в которой он спрятал подарок, согнувшись над сумкой… Умора! Слезы брызнули — как же смешно!        Младший решался обидеться. Че у него за брат? Вогнал его в краску, довел до горячих щек и стоит, складывается со смеху!        — Я сейчас обоссусь с тебя, — признается Вова, едва выговаривая слова. — Ха-ха! Ой… Фух! Я просто решил, что в двух словах и на пальцах не объясню, как там и что, сам не профи, но книжка тебе всё подробно… Покажет. Там даже есть подписи.        — Да ты… Дебил, Вова!        — Раздел для мужчин очень необычный…        — Я тебя убью щас!        В купе стало шумно. Смех и тычки наполнили комнатушку. Братья шуточно дрались, уступая друг другу в силе нарочно. Марат знал, что Вова очень боится щекотки, и победа одержана была в честном бою ловкостью рук и ничем больше! Когда Кащей вернулся к ним, подвис от вида этих двоих, вскинув брови в удивлении. Бельчата подрались.        Книжка кокетливо лежала на койке, брошенная возле сумки. Глаза сразу зацепились за обложку с уж очень знакомой позой. Губы растянулись в шальной улыбке.        — Занятная книжка, — хмыкнул Кащей, взяв ее в руки. Пролистал быстренько, рассматривая мелькающие картинки. Весьма подробные. Плавал, знает… — Поза 66 очень… Интересная.        И этот туда же! Марат окончательно вспыхнул и, отстав от брата, начавшего снова ржать, не успев отдышаться, выхватил книжку из рук старшего. Кащей посмеивался, довольный подколом и до жути смущенным лицом Маратки. Его таким увидеть на улице просто невозможно… Невольно Кащей подумал, что такая открытость Суворовых к нему подобна горячему знаку о том, что он друг или часть их семьи. Мысль грела сердце.        Марат проворчал, садясь у сумки:        — Козлы… Не смешно ни разу!        Казань пахнет домом. Грудь сама собой вбирает больше воздуха, как будто дышать им позволено совсем чуть-чуть, как будто скоро уезжать обратно. Кащей по дому соскучился: Москва во всех углах город шумный, слишком быстрый, тяжкий, даже в знакомых пейзажах не родной. Даже если дом приветливо встретил их морозом ниже тридцати и пронизывающим ветром — он счастлив. На своей земле стоит твердо.        Мороз. А Вова носом шмыгает и капюшон его уши ему никак не греет. Зато курточка модная, ну…        Никита помог Вове поймать такси и загрузить вещи, оплатил безоговорочно, не разрешив Суворову даже кошелек достать. Марат в машину сразу запрыгнул, а Никита Вову остановил. Шарф свой снял и обмотал им чужую голую шею. Вова заулыбался широко, отворачиваясь в сторону с умиленным стеснением и нежной радостью. Кто-то начал брать с него моду заботиться молча…        — Заеду к Вам вечером, — предупредил Никита, шарф пряча Вове под куртку. Теплом чужим он согревал замерзшую шею, обнимал, как ладонью, нежно подбородок, пряча от кусачего холода. — Поставите мне укол?        — У меня родители дома будут. Вы им не очень понравились в прошлый раз. Будем колоться в подъезде?        — Все забываю, — смеется Никита, — что Вы еще цыпленок в гнезде. Не по годам язык острый.        — Учусь у взрослых. Давайте на днях, я Вам позвоню.        Расставаться не хотелось. Сутками рядом были, бок о бок жили, а Никите не хотелось его из объятий выпускать. Не хватило. Безумна дружба, когда в друга своего влюблен — впервые в жизни Кащей узнал весь смак такой дурацкой ловушки.        И в груди скреблось неприятно, как по самому краю шершавым стеклом гладило. Казалось, стоит в такси запрыгнуть с ними и поехать, проследить, чтобы все было нормально.        Разъехались. Вова и сам прощаться не хотел, но, утыкаясь носом в чужой шарф на себе, он как будто и не расставался с Никитой вовсе. Так пахло сильно, почти что приторно, запахом затушенного пожара… Пахло под самым носом, как будто его целиком обнимают.        Родители сегодня на выходном. Интересно узнать, вышло ли у Диляры выйти на работу? В ее случае, не она должна нравиться, а ей — ей же не к спеху, Кирилл семью кормит. Так что местечко она может подыскивать долго. Вова не удивится, если ей ничего не понравилось, а еще более предсказуемым будет то, что она в итоге останется дома, решив, что и так выбор работы было приключением, достаточно разнообразившим ее жизнь.        Но Диляре сейчас совершенно не до работы.        Машина остановилась у дома. Мотор не глох. Мужчина помог им нагрузить руки и услужливо открыл дверь в подъезд. Марат, несмотря на тяжелый груз в виде видаков, оттягивающий руки, взлетел на этаж первый, лбом уперся в дверной звонок и с широченной улыбкой ждал, когда откроют. Тяжело шагал брат, шмыгая без перерыва носом. В груди сердце ухало от восторга оказаться дома и предвкушения от разговоров, и вовсе не с родителями: че им рассказывать-то? Вот Андрей его с радостью послушает, поспрашивает… Будет смотреть так восхищенно и удивленно глазами своими голубыми…        Ноги танцевали нетерпеливо. В уме только план бросить вещи и бежать по знакомой дороге до любименького.        Дверь открылась как раз тогда, когда старший уже подошел к ней. Открыла Диля. Редко, когда ее можно было видеть потухшей или мрачной, или попросту в плохом настроении: она выбирала не портить его окружающим и всегда находила силы на приподнятый позитивный тон что в голосе, что в лице, что в жестах. Как бы не было тяжело, плохо… Другим не обязательно знать.        Но сил не хватало теперь. И в лице ее отражалась вся усталость, бессилие и злость, залегшая ямочками над бровями и искрящаяся в глазах. Злость, которую держали долго. Злость, смешанная с обидой от боли, которую удавалось не вспоминать.        Улыбки на лицах Марата и Вовы спали. В горлах появились маленькие комочки. Марат снова попытался губы растянуть, но вышла улыбка извинительной и непонимающей — за что он извиняется? Но взгляд мамы такой, как будто он где-то мощно накосячил.        Смотрела она на них с маленькой только радостью, что мальчики вернулись. Живые, здоровые, Вова только заболел, видно. Но радость эта не удержала ее от того, чтобы руки не сложить на груди. Не то пряталась от чего-то, не то укоряла их за что-то.        — Привет, — нашлась она наконец, отходя от двери. Попробовала найти тон нейтральный. — Как съездили?        — Да… Круто, — Марат цеплялся за последние надежды, что он тут не при чем, и улыбался смелее: вдруг, от разговоров про Москву мама повеселеет? Так хочется снова видеть тепло в ее глазах… — Москва такая огромная, прикинь, мам! Мы часа два от вокзала до дома добирались…        — Понятно, — вздохнула она прохладно как-то. И Марат поник. Посмотрела на Вову с большей надеждой на него отвлечься: — а институт как?        — Ой, — Вова мат придержал. — Анекдот, а не проблема. Потом расскажу.        Диляра постояла немного, за ними наблюдая. Потом, прочистив горло, более четко сказала:        — Умойтесь, переоденьтесь и кушать идите. Надо поговорить нам. Особенно с тобой, Марат, — и имя его она выделила особым тоном, не обещающим ничего хорошего.        Передернуло. Не «Маратик», а «Марат». Прохладным ветерком подуло… Да. Он накосячил. Но где? Марат уже не так бодро ботинки снимал. Вот и кончился восторг от поездки.        Свежие, зашли в кухню. Отец сидел за столом на своем привычном, любимом месте. Взгляд его тяжестью прилип к Марату сразу, как он появился в дверном проеме. Младший с усилием плечи не сжал. Батя не Кащей, сильно не втащит. Батя не Кащей, наказание придумает похлеще. Он у них с изюминкой на жизненные уроки… Батя не Кащей, от него убежать легко.        Вова инстинктивно будто сразу за спиной младшего оказался, как стенка, за которую Марат сможет спрятаться, как в детстве. Когда прятался от обидчиков в школе, когда прятался от наказаний отца, когда прятался от всех душевных бед. Брат… Марат сразу себя смелее с ним ощутил. Брат поможет.        Сели за стол. Диляра накрыла на них. Время к ужину, на тарелках котлеты с картошкой. Жрать хотелось безумно. Но еда казалась блеклой. А от такого взгляда отца в горло кусок не пролезет. Стукнули донышки кружек. Диляра поставила чай. Свет теплым кругом абажура освещал пространство и очерчивал глаза отца черными тенями. Лицо каждого становилось у стола мрачнее. Отец казался разочарованным и таким уставшим, и злым. Но если в Диляре кипела злость от обиды, обращенной не на детей, то в Кирилле она вся обращалась к одному Марату.        Отец молчал. Слишком долго. Обычно, когда он хочет взять паузу перед разговором, то берет секунд пять: больше не выдерживает и взрывается, как чайник, слишком долго простоявший на плите. Тут уже самому хотелось начать, но слова на язык не упали и Марат смог лишь вопросительно на него посмотреть. И вот тогда отец… Не взорвался. Подкипел. И звучал спокойно:        — Нас в субботу вызывали в школу по поводу тебя, Марат. Не догадываешься, что могли спросить?        Младший едва не цокнул, глаза закатывая. Что могли спрашивать? Как обычно! Когда в школу пойдет или когда планирует долги сдавать, или еще какая ерунда… Тоже, проблема. Первый раз будто…        — По учебе, типа?        — Нет, — мотнул головой Кирилл.        Он посмотрел на жену, но Диляра впервые за долгое время села не рядом с ним, как обычно, а рядом с детьми. Поставила себе чай для вида, а сама руки на столе сцепила слабым замком. Кирилл поджал губы. Придется одному расхлебывать:        — Нас вызвали по поводу ваших с Андреем отношений, — и у Марата волосы на затылке зашевелились. Там-то что? — Нам сказали, что ты занялся с ним сексом и бросил. И самое главное, нам сказали последним. После того, как всю неделю школа, прости меня, обсасывала, как мой сын потрахался с мальчиком и кинул его.        — Кирилл, — с укором бросила Диляра, на что тот всплеснул руками, с силой ударил ими стол. Спокойный тон закончился и Марат наконец ощутил себя в привычном поле, где отец орет, а не говорит сдержанно.        — А, ну извините! Не так выразился. Любовью занялся, да? Марат, — Кирилл посмотрел на сына внимательно, лицо его начинало краснеть, — ты башкой своей думал, когда трепался? Потрахались, ладно, молодцы. Говорить зачем? Мальчика шлюхой звать будут до самой могилы.        Вова удержался, чтобы на брата не посмотреть. Шок коснулся и его затылка тоже. Неприятно у братьев на спине мазнул холодный пот, контрастирующий с горячим обрывом в груди. Оба ничего не понимали. Особенно Марат. Он пытался уцепиться за единственную щепку мысли, чтобы собраться и реабилитироваться. Тихо, непонимающе возразил:        — Не было ничего…        — Не было, не было, — передразнивал его ядовито отец. — А ты же знал, что его отчим — мент? А ты знаешь, что они готовы написать заявление об изнасиловании на тебя?        Мысль про мента заставила с холодом ощетиниться:        — Че? Да не было ниче, — яро отрицал Марат. — Я его не бросал. Мы не это… Никакая он не шлюха!        Марат ощутил себя на горячем стуле, облитым холодной водой. Какое заявление, какое изнасилование… И как — шлюха? Как это — растрепал? Он? Никому! Ни словом, ни намеком! Волнение в груди перерождалось в панику. Пот горячий сыпанул на кожу. В мыслях никакой еды и никаких разговоров. Ему срочно нужно к Андрею, с ним нормально разобраться в том, что произошло…        Но тут Диляра сказала то, что поставило на паузу весь вихрь мыслей что в уме Марата, что в уме Вовы:        — И ваш отец в него камень бросил вместе с остальными.        Она откинулась на спинку стула. Гордость проступила на ее лице и в ее позе как никогда четко. Снова руки сложила на груди, а голову склонила в сторону мужа так, будто он больше всех руку приложил к ситуации.        Тот стушевался.        — Диляра…        Она повернулась к детям, к ничего не понимающему Марату особенно, который хотя бы от мамы ждал нормального разъяснения. А услышал то, из-за чего лично готов был отца придушить:        — Представляете, ваш отец сказал Андрею, что это он виноват в том, что произошло. И это при условии, что у него есть сын-омега.        — Папа назвал Андрея шлюхой? — Не постеснялся уточнить Вова, но тоном, не верящим в догадку.        Диляра кивнула. Младшие Суворовы медленно вернули взгляд от мамы к отцу. Марат будто этого момента и ждал. Вскочил с места и резко, с психом, оттолкнул от себя весь сраный ужин с этими чудными тарелками дорогущего сервиза, с чаем поганым и котлетами тухлыми в сторону отца. Чтобы вся эта дрянь на нем оказалась! Загремел фарфор, зазвенели вилки, падая со стола. Инерции не хватило, скатерть с посудой смялась грязной кучей на середине. Разлилась чашка отцовского чая, струйкой со стола убежала на домашние его брюки. Кирилл вскочил тут же.        — Скотина, — чернея в голосе, крикнул Кирилл. — А люди так придумали, от нечего делать? Иди сюда! Иди сюда, куда пошел?!        Младший дернулся к выходу, смотря на отца, озлобившись.        — К Андрею!        — Стой, кому я сказал!        Голос Кирилла гремел угрозой.        Марат шмыгнул из кухни в коридор. Он сейчас же пойдет к Андрею. Вова подскочил к выходу, сжав зубы, смерил отца строгим взглядом и, не дав ему дороги до тех пор, пока Диляра не сменила его, сам ушел вслед за Маратом. Разберутся.        — Защищаешь его?        — Защищаю, — уверенно отвечала Диляра. — Что ты за человек? Даже не спросил его!        — А! Сейчас Вовочка наш спросит, ты не волнуйся. Сейчас этот малолетний дебил ему наплетет, какой он белый и пушистый, а Вова поверит ему… Будет выгораживать… Нет уж! Поедет к тетке. Никакой ему улицы, никакого…        — Хватит! Хватит! Ты ведешь себя ужасно!        Дверь в детскую хлопнула. И тогда она отступила. Вздохнула устало, руками сухими лицо вытерла.        — Я постелю тебе в гостиной.        Кирилл дрогнул.        — Диля…        — Я не хочу спать с тобой в одной кровати.        Ушла. Оставила его.        В комнате гремело всё, что под руку попадалось. Вова, заперев дверь за собой, замер у ней и не торопился ступить и шагу к своей кровати. Он наблюдал зрелище, которое не мог и представить. Марат сметал бездумно всё, что под руку попадалось. А лицо его было полным чернеющей ярости. Желваки четко проступили, зубы, казалось, скрежетали. И кулаки белели, сжимаясь все твёрже. Старший не вмешивался. Ждал. Не осталось предмета, на котором бы Марат не выместил злости, и тогда он, осмотревшись взглядом невидящим, шумно, с рыком выдохнул и улегся на кровать, лицом к потолку.        Сука. Всё же было так хорошо! Марат не понимал, ничего не понимал…        Мысли туда-сюда гонялись в голове друг за другом. Подхватило отчаяние. Залезло в горло, пальчиками своими надавило под глаза, пощекотало сердце. Отчаяние и страх.        Одно понимал Марат точно — Андрею сейчас больно и тяжело. Вся школа говорит если, значит, и вся улица говорит. А Андрей там один…        — Вов… Че делать?        И теперь старший отмер, тихо выдыхая. Взволнованные глаза брата провожали каждый его жест. Как рука его трет лоб, как зарывается пятерней в волосы, как губы приоткрываются, тяжелый выдох выпуская. Вова умный, Вова поможет… Он всегда знает, что делать.        Вова не знал, что делать. Но брату так не скажешь. Особенно под взглядом, полным надежды на помощь.        Вова сам в жопе, если говорить с собой честно. Он сам еще пару недель назад в шлюхах стоял перед Вадимом, и лучше себя после Москвы не ощущает. Но то другой разговор. Сейчас брат и Андрей, миленький Андрей, которому страшно не повезло…        Старший сел к Марату на край кровати. Та скрипнула, промнулась под ним податливо. Марат же уселся на ней. Энергии в нем плескалось через край. И Вова, видя его таким, обнял ладонью его голень. Тон его был осторожным и доверительным:        — Давай по порядку. Между вами что-то было?        — Ну… Сосались. Вов, — серьезно утверждал Марат, смотря брату прямо в глаза. — Я никому ничего не говорил. Я не такой долбаеб. Откуда все узнали — я не ебу. И почему тогда, когда меня не было…        Старший почесал лоб, головой качая. Всякое быть может, в том числе и зависть или… Чье-то задетое эго.        — Значит… Мог сказать кто-то другой, кому Андрей, возможно, отказал. Или кому вы не нравились. Сейчас, знаешь… Надо к Андрею пойти и поговорить. Хочешь, я с тобой пойду? Завтра или…        — Да… Нет, — отмахнулся нехотя Марат, перебив. — Он тебя стесняется. Я сегодня пойду, ты меня прикрой, а?        Беспокойство терзало голову. Марат прижал ноги к груди и уткнулся в них, стуча лбом об коленки. Было бы можно — разбил бы башку свою, чтобы не думать вообще…        — Бля, там вся школа… Если батя правду сказал и вся школа про него так говорит? Че делать? Че бы ты сделал?        Вопрос глупый. Вова совсем другой омега, нежели Андрей. И потому сам Вова поджал губы, повел плечами, улыбку пряча. Его школьные годы могли быть омрачены чем угодно, но не общественным порицанием. Хотя бы потому, что его не трогало чужое мнение. Он за себя постоять мог, мог и за других. Словом или кулаком.        — Ничего, — пожал он плечами. — Ты же знаешь, я всегда был с наглецой. Отвечал бы, ничего не отрицая. Да, было — и хули теперь делать? Людям так не интересно задевать тебя. Но Андрей скромный мальчик, он так не сможет, — и они вместе вздохнули, прекрасно понимая это. Андрей молчаливый и запросто может замкнуться или, наоборот, отреагировать слишком ярко и дать больший повод себя унижать. — Он ведь твой парень, Марат. И сейчас многое зависит от тебя… Нужно найти силы вести себя, как прежде. Быть с ним рядом, защищать от плохого слова… Кусаться за двоих. Ему сейчас очень нужна твоя поддержка. Нужно… До конца с ним быть. Если ты не будешь на его стороне, — осторожно добавлял Вова, — никто не будет. Его просто сожрут с говном.        Бросить Андрея одного мысли не возникает. Младший понимающе покивал. Медленно, глазами не мигая, смотря в смазанную точку. Эмоций так много. Вина начинает надкусывать его, пощипывая в груди. Уехал, а Андрей остался один на один со всем дерьмом, которое тут произошло…        — И, — чуть веселее добавлял Вова, видя, что брат успокоился слегка. Понимал, что рискует разозлить, но не смог оставить идею не озвученной. Тот посмотрел на него со слабым интересом. — Люди поболтают и перестанут, но быстрее сделают это, если найдется новый повод. Так сделайте. Не томите. Ты же купил ему колечки…        — И че?        Марат фыркнул. Вряд ли Андрей сейчас в настроении улыбаться от вида побрякушек. Он снова уткнулся лбом в коленки. Отчаяние и тоска мешались со стыдом и стремным, нарастающим чувством вины. Чесалось желание быстрее решить проблему. Сейчас батя успокоится, засядет у телека, и Марат свалит из дома. Время не позднее. А думать про тягучий процесс решения… Никак не удавалось. Если бы было можно, он бы тут же ветром из дома свистнул. Если бы было можно, он бы время мотнул на тогда, когда все забыли. Когда уже всё порешал.        — Сделаешь ему предложение, а?        Вова веселился. Печально, осторожно. И Марат против воли в коленки заулыбался, головы не поднимая.        — И будет вам повод, — продолжал Вова. Идея глупая, но в худшем случае момент просто будет не замечен школьной оравой. — Тебе какую коробочку… Красную…        Старший встал с кровати. Пустота после его веса печалила, хотелось, чтобы он вернулся и еще посидел рядом. Скрипнула дверца шкафа. Марат поднял голову и проследил за ним. А Вова с верхней полки достал коробку с украшениями. Там всяких коробочек на любой вкус.        — … зеленая, синяя… Больше для колец нету, не помню…        Смешок вырвался:        — И где я ему предложение буду делать? В столовке?        — Да, — жарко кивнул Вова, широко улыбаясь. — На большой переменке, когда все будут. С Никиты бери пример, он мне вообще сделал предложение на рынке.        Братья рассмеялись. Вова покрутил рукой с двумя колечками, ощущая неуместный сейчас румянец на щеках.        Марат выбрал красную коробочку. Она выглядела свадебной. В груди томилось предвкушение от прикола, которое чуть-чуть сбивало тревожные тиски у сердца. Школа ладно, там правила простые. А улица… Улица тема отдельная. Там Вова ему не помощник.        За дверью стихло. Марат собрал сумку. Андрею вещи, свое кое-что, в школу, пидарасам этим, барахло их. Настроение в пятках жижей гадкой мелко качается. Не скоро поднимется. Обнялся с Вовой. Запах его так подбадривал… А Вова уткнулся лбом в его лоб. Видеть друг друга так близко было смешно и оба улыбались.        — Только сначала, — внушал ему старший, — мы думаем, хорошо думаем, потом говорим, потом делаем. Никита так же поступает, не замечал?        Марат сдержал смех, крякнув тихо. Дожили, в пример берут Кащея…        — Замечал местами.        — Вот и всё. Иди. Я рядом, помогу вам.        — А если я на ночь там останусь… ниче?        — Тебя бы хоть на порог пустили…        И то верно.        Отвесив младшему шутливую затрещину, как знак поддержки, Вова с ним вышел из комнаты. В гостиной слышался довольно отчетливо разговор родителей. Диляра с Кириллом никогда не выясняли отношения при детях. Тем только и оставалось подслушивать. И сейчас, как маленькие, они зависли в проходе и слушали, как мама с папой ругаются.        — … Как тебе вообще совести хватило так сказать? Ты, — говорила только Диляра, — ты знаешь, чего я натерпелась, когда мы стали встречаться? Ты знаешь. Как моя же семья меня звала шалавой, потому что ты женат. Я терпела, ждала. Знаешь, как соседи меня доводили до слез вопросами своими… «Диля, не надоело ли в проститутках ходить?» — как сейчас помню каждое… Каждое слово! И ты говоришь такое мальчику, который ни в чем не виноват?        — А надо было согласиться с ментом?        — Нет! Но никто не просил тебя говорить так об Андрее. И ты пойдешь и извинишься перед ним.        — Диля…        — Что, скажешь: глупо? Тогда будешь жить в гостиной.        — Ну, Диля…        Диляра шмыгнула носом. Злость сменилась на горькие слезы, так и не сорвавшиеся с глаз. Она глотала их. Глотала, как много лет назад. Младшие Суворовы едва удержались, чтобы не зайти в комнату. Под Дилярой скрипнуло кресло.        — Извинишься. Это больно, Кирилл. Ему больно и мне больно. У меня сердце рвется просто… Я была на его месте. Мне же… Жить не хотелось. Никто доброго слова не сказал мне, все отвернулись… — Надрывный тон терзал сердце каждого, кто ее слышал. Она собралась с силами и добавила более спокойно: — Я тебе простила. Я тебе все простила. Запои твои, истерики, что рядом не было, я с женой тебе помогла… Но за Андрея я тебя не прощу. Пока не извинишься. Всё… Хорошего вечера.        Кресло снова скрипнуло, отпуская Диляру. Вова толкнул брата к выходу, а сам пошел в сторону кухни, отвлечь родителей от побега малого.        Дверь тихонько открылась. Тихонько пискнула за Маратом. Закрылась.

*

       Гаже некуда. Единственное, что радовало — почти половину дня никого дома не было. Сестра только. Никто не донимал. Андрей улегся с ней на диван и пролежал, ничего не делая, от и до, все часы, пока домой не вернулась мама с дядей Ильдаром. Из кухни доносился его тяжелый голос, монотонный, перебивающийся смехом… В комнату заходила только мама. Принесла ему нарезанное яблоко. Его слопала Юлька.        В голове ни одной мысли не находилось. Очень хотелось помыться. Андрей всё держался, ленился… И в итоге, отсадив сестру, молчком пошел в ванную. До предела выкрутил горячую воду, бездумно проверил, когда пошла теплая, влез под душ и уселся на дно.        Мерзко от себя. Руки некрепко держали мыло, мыля вехотку. Вода кипяток, мыло ядреное, вехотка жестко сдирает кожу. А не выходит. Всё равно грязный. Изнутри не помоешься.        Легче не стало. Андрей отбросил всё, обнял коленки. И не мог даже заплакать.        Марат согнулся у знакомых дверей пополам. Пытался отдышаться. Бежал, как сумасшедший, изо всех сил. Одышка отпустила. А вот тревога… Только подступала. Страшно увидеть Андрея. Страшно с ним поговорить. Страшно… Андрей нервный. И страшно, если он что-нибудь с собой сделал.        Постучал кулаком с силой в мягкий дерматин черной двери. Глухо отзывался каждый стук. Страшно, если не пустит…        Щелкнула задвижка. Дверь открылась. Повеяло запахом дома Васильевых, отголоском весны, духами его матери. Ударил в нос тяжелый запах чужого альфы. Знакомо на него смотрели льдинами серые глаза Ильдара Юнусовича. Альфа его раздавит и не моргнет. В протест, казалось, Марат собрался и все тревоги пропали из сердца, сменяясь на жесткость.        — Я к Андрею, — со всей наглостью заявил Суворов.        Выдал! Молодец! И как ни в чем ни бывало явился. Ильдар едва не поперхнулся. И глазенки чужие без всякого стыда на него смотрели, и лицо бессовестное…        — А Андрей не хочет тебя видеть, — небрежно ответил мужчина. — Иди отсюда. Пока я в хорошем настроении…        — Я к Андрею, — упрямо повторил Марат.        Замерли. Взглядами боролись, не мигая. Ни один не сдавался. Молча. Долго. Ильдар устал терпеть его. И дернул дверь. Марат нырнул ногой между косяком и дверью, пролез за ногой почти весь. Ворваться ему мешала только сильная рука Ильдара, пытающаяся вытолкнуть его вон. Нет уж, просто так Марат не уйдет! Хоть лоб ему расшиби, а Андрея он обязан увидеть!        — Андрей! Андрей!        На зов его выскочила и Юля, и уже начинающая нервничать Света. Увидев Марата в дверях, она замешкала, заойкала, в тревоге почесывая руки друг об друга. Не знала, хотела бы впустить парня или выгнать… А нужен ли он Андрею сейчас?        — Пошел вон, — рычал Ильдар, хватая его за шкирку. Силы в нем много, может и хребет переломать. Марат явно ощутил себя котенком, которого легко выбросят.        Плевать.        — Андрей!        Шумиха за дверью пугала. Руки подрагивали. Андрей уперся лбом в холодное дерево косяка дверного и зажмурился. Согретая паром одежда сушила кожу. Хотелось исчезнуть. Но он все же вышел и глянул в сторону двери. Держался ровно. Лицо сохранить надо. Гордость всю свою приложил. А руки так и дрожали, зубы дрожали, мелко стуча друг об друга. Потасовка у входа мигом прекратилась. Марат смотрел с мелькнувшей радостью — увидел! — а дядя Ильдар с приказом смыться и не мешать. И только мама смотрела так тепло, с таким волнением…        Все замерли и снова смотрели на него. Хотелось всё прекратить. Уродливое дежавю.        Такой осунувшийся, похудевший, тоненький… Такой безжизненно-серый… И глаза не светились, и кожа, золотистая, поблекла. Марат ощущал, как в груди надрывается сердце. Андрей…        — Андрей, — тише, шмыгнув носом, позвал его Марат. — Я… Надо поговорить.        И Васильев знал, что скажи он «нет» — и не будет. Дядя Ильдар просто вышвырнет его. Отчасти хотелось. Хотелось, чтобы… Все оставили его в покое. Не хотелось никаких разговоров, потому что говорить и не о чем. Все правы. Все говорят правду. Андрею было стыдно. От того, что случилось утром. От того, о чем он грозился рассказать дяде Ильдару, а в итоге язык не повернулся, потому что тогда он точно увидит в глазах мужчины согласие с тем, что он шлюха. Увидит настойчивое желание накатать заявление, увидит насмешку или встретит ультиматум: жалуешься — так на всех! Андрей боялся каждого исхода. И скажи Марату… Увидит отвержение. Денис ведь прав, Марат ему этого не простит, не стерпит… У пацанов так не принято.        Страшно и стыдно. Лучше всё закончить.        Он почесал пальцами другую ладонь, нервничая. Злясь. Если бы не Марат — ничего бы не было. Хотелось бы его просто ударить хорошенько, сколько сил есть. Ведь это он виноват. Он рассказал.        Надо поговорить.        — Заходи.        И как бы сильно Ильдару не хотелось вытолкнуть Суворова, он ослабил хватку. Ослабил, видя молчаливую просьбу в лице Светы. Усилий стоило огромных остаться спокойным и не врезать этому малолетнему уроду хорошенько за Андрея, усилий стоило сдержаться и слова не проронить. Пустил.        Марат влетел в квартиру, наспех скинул ботинки и куртку, свесил, как пришлось, и, гремя шагом, подлетел к комнате Андрея. Только дверь открыл тихо и вошел туда аккуратно, как будто мог испугать его еще больше. Телевизор мелькал киношкой, звучал тихо-тихо. Андрей снова смотрел на него своими потухшими глазами. И Марат готов был в ногах валяться у него, только бы тот улыбнулся…        Впустил ведь. Разрешил поговорить. Андрей…        И первый же начал, спросив Суворова:        — Знаешь? — Марат кивнул ему. Он так и остался стоять у двери, подпирая ее спиной. — Зачем рассказал всем?        — Я никому не говорил.        Диалог тихий. Чуть громче телевизора. Андрею не верилось. Не придумали же? Узнали.        — А откуда все знают? Я… — Андрей выдохнул тяжело. Сдался, рассыпался будто, плечи осунув еще больше. Марат решился к нему подойти. Бросил сумку у дивана и опустился на ковер, сел рядом с его ногами, в лицо его заглядывая, как щенок, сердце которого стучит бешено от невозможности никак помочь своему любимому человеку, которым он дышит. — Я пришел в школу и все откуда-то знали. Что ты меня трахнул и бросил. Ты обещал, Марат…        Чем больше Суворов слышал, тем больше он приходил в состояние полного… Ахуения. Люди иначе не называют подобное. Шок — так мелко. Морщинка на его лбу от приподнятых бровей не сходила.        — Я никому не говорил. И не бросал тебя… Не знаю, кто хуйню спизданул, Андрей, но я найду и разберусь.        Васильев фыркнул, отворачиваясь. Что толку? Чья-то разбитая рожа не сделает его нормальным в глазах остальных.        Марата фырчок ранил. Но он не отступал.        — Правда, — уверял он. — Клянусь тебе. Я не говорил. И…        А Васильев как-то опал, сдался, руки на колени бросил. Что-то сломалось, что-то не так…        — Не надо… Не надо. Разбираться… Ниче не надо. Всё правда.        — Неправда…        — Я шлюха, Марат. Не надо.        — Андрей, — Суворов сдерживал улыбку, лезущую от нервов. Андрей не то шутит, не то зло играет с ним, мстит. Ударить не может кулаком, просто словом его ранит. Он подобрался ближе к его ногам и обнял колени. — Не говори так…        Полные губы поджались. Андрей повернулся к нему. Встретились глазами. Мысль колючая, больная, томилась в глазах его. Смотрел сверху вниз, а казался крошечным.        — Искандер чуть не зажал меня в раздевалке, — глухо признался Андрей. Его наполняла уверенность в том, что Марат его бросит. Узнает рано или поздно и бросит. Лучше сейчас, когда Андрей уже разбит. — А сегодня утром Денис поцеловал меня. В губы. Не надо ни с кем разбираться…        Сильные руки только крепче сжали коленки Андрея. Марат замер. Думать, говорить, делать. Агрессия поднялась, под самую грудь ошпарила. Впервые в жизни Марат ее удержал. Удержал и псих, силой засевший в руках и рыком в груди. Напугает Андрея, нельзя так. Но в выдохе медленном, до последней капельки, выдавил из легких их с напряжением, обозначив. Андрей глаза опустил виновато.        Думать. Какая-то собака растрепала то, что знать не могла. Оклеветала. Какие-то два мудака тут же нарисовались рядом и пытались попользовать Андрея, как будто тот реально какая-то шлюха.        Двоих сдернет и порвет. И треплу тому мало не покажется.        В кухне гремел посудой Ильдар. Юлька играла с ложкой, стуча по столу известный только ей ритм.        — О чем им там говорить? Навесит лапши, Андрей твой растает и опять по новой. Света, я знаю этих… — Взгляд метнулся к Юле, язык с трудом нашел слово приличнее: — выродков.        — Он же пришел, Ильдар… Стал бы приходить поиздеваться?        — Света, — он всплеснул руками, — для поиздеваться они и толпой приходят, в дома вламываются. Всё, что угодно. Понимаешь? Это зверье, а не люди. И на порог его пускать не надо было.        Света не нашлась для ответа. Переубедить Ильдара дело тяжелое, практически невозможное, сил и труда к тому нужно приложить безмерно… И никогда прежде ей не приходилось этого делать. Дела Ильдара оставались его делами и ее не касались. Только поверхностно, когда он решал поворчать или особо ругался, негодуя с работы… Теперь дело касалось ее прямо, ее семьи, ее сына… И Ильдар с такой верностью сейчас переживает за Андрея, что и руки дрожат его останавливать, полные благодарности и любви к тому, что мужчина принял ее детей, как своих. Но ведь Марат не был чужим, а семья его произвела на Светлану слишком теплое впечатление… Поверить безоговорочно в то, что Суворов мог так поступить, не выходило. Маленькое сомнение всё щекотало душу: ведь не зря Андрей всё отрицает, он у нее никогда не врет… Но она не могла решиться остановить Ильдара, предав его любовь к своей семье и себе, боясь, что таким образом оттолкнет настолько важного им человека, и не могла решиться полностью встать на его сторону. Тупик…        Ильдар вытер руки. Бросил пожелтевшее полотенце на стол. Ноги не гнулись спокойно сесть за стол, ждать мальчишек он не мог. Он пошел к двери Андрея, намереваясь выгнать Суворова оттуда. Или хотя бы спугнуть, если тот Андрею угрожает. Но не вышло ни то, ни другое: подошел он тихо, открыл дверь, а та и не скрипнула. Приоткрылась меньше трети и позволила подсмотреть.        Андрей не плакал, но Марат отчетливо видел, как глаза у него краснеют и начинают блестеть. Из последних сил держится, слабым боится показаться.        Говорить.        — Никакая ты не шлюха, Андрей. Ты мой, я знаю. Я тебя люблю. Я с тобой, всегда с тобой буду… А пидарасов этих я в очко без мыла сам выебу. Поверь, — уверенно кивал Суворов, — я смогу.        Аккуратный нос шмыгнул. Полные губы приоткрылись, втягивая судорожно воздух. Андрей заплакал. Сначала парой слезинок, а потом сорвался. И Марат поднялся тут же на коленях перед ним, ловя в свои объятия, пряча в плече. Андрей… Сердце на куски разрывалось, болезненно, кровью топило брюхо, поднимаясь к глазам слезами. Злыми слезами, так и не появившимися и ниточкой у века.        Ильдар закрыл дверь. Та не скрипнула. Бесшумно впала в проем.        Чужие горячие слезы обжигали шею. Лицо у Андрея мокрое, красное, прячется в нем, он так сопит, так дышит надрывно, слова сказать не может. И Марат не говорил. Руки сами гладили ласково, тело само жалось крепче к любимому… Такой хрупкий, такой слабый сейчас, совсем сломленный… Но его. Марат его не оставит, не бросит. До конца будет рядом.        Не скоро дыхание его успокоилось, сменилось на рваное. Не скоро болезненный вой, будто раненного, смолк. Марат не выпускал его из своих рук. Прежде еще Андрей не позволял себе при нем выглядеть таким, не доверялся так. Такой беззащитный… Как будто без кожи.        Успокоился. Глаза красные, печальные, но губы в улыбке робкой тянулись. Марат обнял его лицо ладонями, потянулся поцеловать его губы. Соленые, мягкие губы. Его Андрей. Коснулся их просто, невинно, вдумчиво, с нежностью. Андрей снова, как с дядей Ильдаром, как с папой, ощущал себя… Маленьким. Защищенным и любимым.        — Можно я у тебя останусь?        Вопрос наглый. Марат знает. Он не был уверен, что Андрей вообще его пустит, но точно был уверен, что хочет остаться с ним. Дома получит пиздячек от отца. И делать там нечего. Он тут нужен, Андрею нужен…        — Останься. Завтра… Пойдешь со мной в школу?        — Пойду. В музыкалку твою пойду еще… Я так соскучился.        — Я тоже…        Андрей мягко поцеловал его в переносицу и Марат зажмурился смешно, улыбаясь с вредностью. Не любит такой, а Андрей его будто нарочно целует постоянно именно туда…        Странно, но в кухне было тихо, когда Андрей зашел попросить оставить Марата здесь. Юля уже спала, а дядя Ильдар с мамой собирались прощаться. Странно, но дядя Ильдар даже ничего не сказал против. Рукой махнул, пожелал им хороших снов и, мелко головой качая, взглядом весь находясь в своих мыслях, вышел из дома, дверью не хлопнув. Мама погладила его мокрые волосы и согласилась с нежной улыбкой. Андрей ощущал себя во сне. Может, вся неделя и была сном? Завтра проснется, в школе увидит Марата и всё будет хорошо?        Безумный день. Кошмарная неделя.        Постелили гостю на полу тоненький матрас и дали ему пышную перьевую подушку. Белье пахло мылом и морозом. Тонкое одеяло щекотало нежным хлопковым пододеяльником кожу ног и рук. Марат переоделся в шорты и футболку Андрея. Пах им весь, как будто в раю оказался… На бок лег к Андрею лицом, а тот к нему. Улыбались. Марат руку ему протянул и Андрей, пряча лицо чуть в подушке, смущаясь, взял ее в свою.        Ни о чем не говорили. Андрей уснул быстро. Дыхание его и во сне редко рывками перебивалось. А Марат спать не мог, держа его руку в своей. Думал, что делать. Завтра будет еще один тяжелый день.