Английский

       Хорошенький домик в дачном поселке под Казанью достался за сущие гроши. Человек один был должен Кащею большую сумму, отдавать нечем, пришлось разделаться, чем есть: приличной дачей с хорошим домом, большим участком и отсутствием грядок для картошки. Несколько поколений художников отдыхало здесь когда-то. И соседи здесь тоже все академики и интеллигенты сплошные… А теперь будет отдыхать Никита и его милый сердцу тот еще интеллигент Вова. Отличное место, лесок почти в двух шагах от домика, в трех — озеро, вода в котором начала теплеть к лету.        Хозяева ему всё оставили, как было. Мебель, предметы быта, утварь, всё-всё, забрав только самое ценное и дорогие сердцу картины, памятные вещи. Прощаться с ней им не хотелось: до последнего дня ухаживали за участком, пока документы не были подписаны и история с ним не закончилась так прозаично.        Правда, сперва дачи пришлось заехать за продуктами и мелочевкой, вроде одеял, своего постельного белья, своих подушек… Только забрать, Кащей заранее обо всём договорился. Ох уж этот Вова… Для его комфорта так и тянуло все организовать до последней мелочи, всё сделать самому. Бесконечно хотелось показать себя с лучшей стороны, чтобы омега был уверен в своем выборе… Материальные блага меньшее, что Никита может сделать для него в ответ на то, что Вова подарил ему. Подарил свою веру в него, подарил билет в жизнь, подарил силы на ноги встать и идти… Самое главное ему дал Вова и, собирая плоды этого, Никита козлом будет, если всё пожнет сам. Он эгоист, себя любит страшно… Но Вову больше.        А после покупок настали утомительные часы поездки за город. Вова явно имеет шило где-то в заднице, потому что он довольно быстро извелся, сидя на одном месте. Никита видел попытки почитать какой-то французский романчик, попытки поспать, попытки послушать музыку… Ничего не помогало. Ноги затекли, устали и скоро Вова снял кроссовки с носками и уложил их на приборную панель, и Никита мог наблюдать аккуратные пальцы ног и венистые ступни, танцующие на пятках. Надо же… И ноги красивые.        Завиднелись крыши вдалеке и Суворов спросил:        — Мы приехали?        — Нет, — с улыбкой мотнул головой Никита. Он не сразу понял, что нарвался на допрос.        — Когда мы приедем? Куда ты меня везешь? Я точно не с маньяком связался? Там есть телефон? Я позвоню папе и предупрежу, что меня убивают…        — Вова, — Кащей от смеха откинул голову на спинку сидения. — Там есть телефон, есть нормальный душ, есть туалет, даже отопление… Всё, что душа пожелает. И даже беседка…        — Это сколько стоила такая дача? — Спросил Вова не то с претензией, не то с подозрением. Не глупый, всё понимает и знает. Никита давно понял, что тот с ним так играется. В «придумай оправдание, вдруг поверю».        — Ну…        Пару не отбитых почек или может одной не сломанной челюсти. Всё в последнее время дешевеет, если говорить не о товаре на рынке.        — Дешево. Я подсуетился.        — Подсуетился он… Ты смотри на него… Суетливый мужик…        Всё! Терпение Вовы кончилось и он ловко переложил ноги на коленки Никиты. Одна стопа поползла по бедру выше под тихое хихиканье… Никита быстро всё понял и тут же ладонью накрыл обе лодыжки, замком их крепко держа. Какой!        — Нет, я за рулем. У меня встанет хуй и мы задержимся в пути еще на полчаса… Дрочки.        — Мы едем туда явно не только целоваться. Куда нам торопиться?        Никита над ним посмеивался, поглядывал, отвлекаясь от дороги:        — Хотя бы лечь в кровать. Или кое-кто хочет трахаться в машине?        Смутил. Вова очаровательно игрив, смел на пошлый юмор и откровенные, скрытые от глаз чужих, но понятные им двоим приставания, но его так легко заставить в щеках розоветь… Никита влюбился в этот контраст и влюбленно же дразнил.        — Ну… Ладно.        Нет, на экстраординарный первый секс он не готов. Ноги Вова не убрал, но и легли они теперь совсем безобидно. Расстроился. Вздохнул печально, в окно уткнулся… Зачем приличные дачи так далеко от города? Помереть можно, пока доедешь. И даже березки за окном не радуют глаз и радио не отвлекает от скукотищи.        — Может я хоть за руль сяду? Никита!        — Когда получишь права — тогда и сядешь.        — У тебя самого купленные, — фыркнул Суворов и снова отвернулся. — А покурить?        — Пожалуйста, — устало вздохнули ему, — в бардачке…        Ловкие руки потянулись к бардачку. Щелкнула задвижка, открылась дверка. Вова замер рукой, глаза округлил едва: внутри пистолеты лежат, тетрадка, сигарет на все вкусы… Ничего криминального. Ну, кроме оружия. Но не цветы же там должны лежать? У авторитета. Другое дело, что поздно Никита спохватился: там же лежат очки… Под сигаретами…        И они были обнаружены. Вова взял пачку, разыскал зажигалку с картинкой на тельце…        — С голой женщиной? Я изымаю, — проворчал Суворов хмуро. Ревнивец из него плохенький, но надо же как-то тренироваться? Начнет с зажигалки.        Дверца начала закрываться. Только Кащей выдохнул, как рука остановилась на половине пути и тут же прозвучало:        — Это что… Очки?        В тонкой черной оправе, прямоугольные, совершенно необычные для имеющихся в советских оптиках моделей, с тонкими стеклами они лежали и манили собой. Кащей цокнул с досадой и прикрыл глаза. Да что ж! А Вова, как ребенок, ахнул, восхищенный своей находкой. О-о! Какая прелесть! Руки тут же бросили сигареты, зубы смешно прикусили язык. Вова взял очки, хлопнул дверкой бардачка и надел их на себя.        — Они еще и для зрения?        — Нет, блять, для красоты. Вова, кыш! Сними их…        Он потянулся снять очки с парня, но тот захихикал и вжался в дверь, не даваясь. Так вот, что Никита от него тогда прятал! Воспоминание заставило веселиться еще больше: а ведь Вова думал, что там героин! Оказались просто очки!        — А чё «сними» сразу? Мне не идет?        Никита вернулся руками к рулю. Посмотрел на него повнимательнее… На Вове эти очки смотрелись… Сучьи, не иначе. Как будто строгий учитель физики сейчас будет спрашивать у двоечника, отпетого хулигана, боящегося именно этого учителя и его одного, про закон Ома… Да, такому можно ответить на пару, чтобы остаться после уроков…        — Идут-идут… Строгая учительница…        — О-о, а ты хорошо учился в школе?        Голос его звучал интригующе, низко… Кащей нажал на педаль газа сильнее. Зачем он выбрал дачу так далеко?! Красиво там потому что, под стать Суворову. Они когда-нибудь доедут…        — Скажем так… Я был тем альфой, которому сперва оценки ставили за таскание тяжелой мебели, а через пару лет не могли вспомнить, что такой вообще в школе учится.        — Двоечник, значит?        — Отнюдь! Синий аттестат за красивые глаза и конфеты. Мои честные десять классов! В училище иначе не брали. А у Вас, Владимир, поди что красный?        — Как Вы угадали? — Вова поправил деловито очки, тихо посмеиваясь. — У меня еще и медалька за ГТО. В школе и в институте.        — Веришь — нет… Я даже не удивлен, — беззлобно фыркнул Кащей.        И умница, и красавец, красный аттестат, красный диплом — Кащей в Москве видел — медальки за ГТО, одет с иголочки и выглядит, как картинка… Такой идеальный. И его выбрал. До сих пор не верилось, что Вова с ним, что они встречаются. Кащей будто в сладком сне оказался. Вот бы не проснуться…        Очки все же соскользнули с узкого лица. Вова взялся за дужки и потянулся надеть их на сопротивляющегося Никиту. Хотел тот того или нет, а те на нем оказались. Глаза его проморгались, привыкая к резкой четкости.        — Ну-ка… Посмотри на меня.        — Не-а…        Широкая, щербатая улыбка была полна вредности и озорства. Никита откровенно стеснялся себя в очках кому-то показывать, он их надевал крайне редко, чтобы документы какие почитать: на «покупку» той же машины или дачи. Он знал, как в них выглядит — смешно. А ведь он уважаемый человек! Его люди боятся…        Кроме одного, правда. И любит же Никита каблучиться… Но это его секрет.        — Ну посмотри! Давай…        Все-таки у Вовы сильные руки. А Никита ему очень много позволяет. Ладонь скользнула под подбородок, ощутимо схватила его и повернула лицо к Вове. С пару секунд в салоне царило молчание. Они смотрели друг на друга изучающе. В очках было видно особенно отчетливо шрамик на лице Вовы, оставшийся с февраля… И его все-таки косенькие шоколадные глазки, длинные реснички…        А потом Вова отпустил его и заржал. Прямо покатился со смеху, согнувшись пополам! Никита в очках смотрелся так непривычно, странно, как дедушка, который нацепил модную шмотку своего внучка…        — Уха-ха-ха! Ой, мама… Ой! Не могу с тебя, — тянул он, не прекращая смеяться и дыша со свистом.        — Ну хватит, — Кащей пару раз глянул на него, на светлую макушку, трясущуюся от смеха, и со всем смущением отворачивался к лобовому, улыбаясь стесненной, неловкой улыбкой. Смех Вовы ему не был обиден. Это Вова… Он над ним никогда зло не смеется. По-семейному как-то всегда, как над братом или уже мужем. — Вова…        — Ха-ха! Да если бы ты… Ой, — Суворов поднялся еле как. Нос сопел, а пальцы вытирали горячие слезы с глаз. — Если бы ты в очках с моим папой знакомился — он бы тебя за милую душу слопал! Ты в них сразу такой…        Задумчивый резко тон после минуты дикого хохота заставил Никиту снова на него посмотреть, но с веселенькой ухмылкой и пытливым интересом:        — Какой?        Вова смешно покачал головой, будто туда-сюда мелко тряс ее, ища слово.        — Добрый, — неожиданно выдохнул он. — Интеллигент прямо!        Кащей даже глянул на себя в зеркало заднего вида… Помолчали. И покатились со смеху уже оба! Ага, щас! Из него интеллигент, как из Вовы авторитет.        Скоро приехали. Уже смеркалось. Ближе к дачному сектору темнели дождевые тучи, кусочками оставляя сиренево-красное, закатное небо. Хорошая, мокрая после холодного еще дождя, дорога до самого участка хрустела галькой. Возле участка кустились еще не до конца одетые деревья, стояли старые, синеющие в тени ели. Деревянный заборчик низкий, зеленый, с редкими зубцами, белеющими на верхушках, не закрывал обзор на двор и домик.        Как домик… Домище, добротный летний домище! Зеленый, с белыми рамами деревянных окон, на два этажа. И двор большой, и садик маленький виднеется с еще не успевшими откликнуться на весну кустами роз. Виднелась вдалеке и беседка, и качели, и другие постройки… И не виднелось ни одной грядки, кроме кустов ягод. Просто участок, красивый дом и ничего больше.        Не мог такой домик достаться дешево.        — Дешево? А Вы любите скромничать, Никита, — хохотнул Володя, осмотрев широкими глазами дачу.        Машина остановилась у забора. Они вышли, одновременно хлопнув дверьми. Вова, заведя в скромности руки за спину, оперся на них и на авто, горячее от солнца. Зубы сами прикусили нижнюю губу. Грудь дышала напитанным, влажным воздухом. В нос вбивался запах сырой земли, уходящего озона, мокрой листвы и горькой коры… Вова налюбоваться не мог местом. И не решался двинуться, будто все сон и скоро Диля его потреплет за плечо, шепча ласково, что пора вставать…        — Скромность выгодна нашему брату, — заметил Никита.        Он заметил и то, что Вова видом смущен. До чего хороший… Знает Никита, что балованный, и еще как! Но реакция у Суворова всегда такая, будто ему в жизни ничего не дарили, в жизни его не удивляли и даже будто по голове не гладили — и от этого хотелось все время его баловать.        Вова просто отлично умеет принимать всё хорошее.        — Ну…        Никита склонил голову к плечу, как будто провинился в чем-то и вину собирался искупить, сгладить угол, и подошел к Вове. Подумаешь, отжал. А как иначе? Устроился напротив, оперся ладонями по обе стороны от него на машину, в глаза карие заглядывая.        Он потянулся чмокнуть омегу в губы, но встретил своими ладошку.        — С очкастыми не целуюсь, — поморщил нос весело Вова.        — Да еб… Блять, — тут же Кащей стянул очки.        А вернулся взглядом к глазам чужим уже таким… Как будто пес взволнованный, боящийся услышать «нет» от своего любимого во все сердце человека. Так и есть! И знал Вова этот взгляд… Бывший так на него смотрел, когда изменял и тащил подарок подороже. Ум сразу заподозрил неладное… С Никитой Вова этого не переживет. Это будет конец. Его уже будет не собрать…        Никита спросил, переживая о своем:        — Тебе нравится?        — У тебя кто-то есть?        Вопрос сорвался так быстро, что Вова прикрыл рот, сам испугавшись, а Никита отпрял слегка от неожиданности. Как среди жаркого июля окатило ледяной водой. Он тут же нахмурился:        — Че?        Суворов смутился, на миг глаза опустил и снова поднял, тут же отсмеиваясь:        — Прости… Просто… Проехали. Мне нравится. Дом очень красивый…        — Нет, — упрямился тот, — мы сейчас поговорим.        Не любитель всё же Вова делиться душевными болями. Но с Никитой это иначе, ближе и больше, даже чем с Маратом. Тот обнял его за плечи с крепкой лаской, вместе медленным шагом они отправились к дому. Голову на его сильном плече так и тянуло устроить и Вова себе не запрещал. Ко всему аромату момента всецело окутывал и запах Никиты. Он казался сейчас таким здесь уместным: на природе, после дождя запах затухшего костра раскрывался особенно ярко и невольно грудь вздымалась сильнее…        Пока шли улиточным шагом к сеням, Вова поделился своим неудачным опытом, повторившемся не раз: что самый первый сильно любимый им альфа влюбился резко в другую, что второй, с которым всё было правильно и чувственно, изменил ему. И тем, что в Москве бывшего простил, что смог понять… Никита обнял его теснее. Ему за Вову обидно безумно… Но такова правда: хорошим часто изменяют, потому что на их фоне ощущаешь себя лошком. Чувство это возникает само собой, в голову лезут мучительные сомнения, сравнения себя с ними, с другими альфами, соперников видя в каждом, кто на каплю хоть в чем-то лучше тебя… Никита с этим тоже познакомился благодаря Вове. Но Кащей — шибко самоуверенный наглец. И раз Вова прощает ему его неидеальность, то и он не может того сам себе не прощать.        Он ткнулся носом Вове в висок, следом же мягко целуя… Розочка его нежная… Боль ему доверил свою.        — Я знаю, как больно, когда предают…        — Знаешь?        Вова глянул на него. Шаг все медленнее становился и у ступенек в дом они остановились. Никита его старше, но им обоим редко приходится вспомнить о разнице. И сейчас само навевает: у Кащея за спиной большое, тяжелое прошлое. Но Вову оно не пугает.        — Немного иначе, но знаю. Когда я сел, моя жена очень быстро со мной развелась. Я ее любил, доверял… Первая женщина моя. Меня тогда подкосило. Но че уж…        Воспоминания гадкие. Было больно. Кащей посмеивался, улыбку тянул, сам же пытаясь осколок стеклышка в сердце сделать незначительным. Боль эту он проглотил, забыл, да только она сейчас в его глазах пустотой нарочной всплывала — перед другим чтобы слабым не выглядеть, раненым не быть. Стремно быть кинутым, страшно признаться в подобном: кажется, что тут же новый человек тоже будет искать, за что бы тебя оставить.        Губы его усмехнулись, но печаль в них так и сквозила. Вова потянулся обнять его, в руках своих заключить, и ощущал, как крепко его обнимают в ответ… Как в ответ в его шею, как он в чужую, носом утыкаются, прячась… Вова его не кинет. И Никита это знает. Вова сильный, смелый, серьезный… И верный. И знает, что Кащей его никогда не предаст. Просто боится нутро, раненное в прошлом больно…        Громыхнул раскатисто гром. Они подняли к небу головы. Молнии белым резали черные брюхи туч. Дождь закрапал. Тихо засмеялись, не торопясь в дом забегать, объятия разрывать теплые, и лиц не опускали, небо вместе наблюдая. Серое, кусками закатистое, надрывами пускающее молочные, последние сегодня лучи теплого солнца… Мелкие холодные капли становились все крупнее, весом своим ощутимо разбивались о кожу, крупно стекали по лбам, скулам, губам…        Не позволив им совсем намокнуть, Никита, улыбнувшись лукаво, незаметно подхватил Вову чуть пониже поясницы и поднял. Так, с хохочущим, в два шага преодолел ступеньки и поставил под маленьким скатом крыши.        — У меня в жизни дачи не было… Вся надежда на Ваш опыт, Владимир…        — Немедленно получи свои шесть соток под картошку, — строго требует Вова, тут же прыская со смеху. — У моего отца роскошная, вычурная дачка, в которую он вбухал денег… Немерено. С партийскими там заседает. А как картошку копать — так мы с Маратом. Учти, всё в моих руках гибнет!        — Хоть я живучий…        Защелкал замок, скрипнула толстая дверь. Из сеней повеяло согретым за день воздухом. А потом послышалось тихое «мяу». Тут же оба закрутили головами, высматривая живность. А та сама вышла важной походкой на самую середину. Села и посмотрела на них зеленющими глазами так, будто это они к ней в гости пришли, а не она к ним прибежала.        — Трехцветка! Счастливая кошечка…        Голос Вовин прозвучал, как детский. Ахнул, воздуха набрал в грудь, зазвенел… Ну, всё — понял Никита, что кошка с ними останется. Счастливая, правда!        Дождь разошелся, превратившись в ливень, и лил с той минуты по самую ночь. Дом согрелся от обогревателей. Двое быстро сообразили себе еду, вино и теплую комнату: спальню на втором этаже, в которой днем вместе наводили порядки. Тихо гудела масляная батарея. Пахло свежим постельным бельем, нагретым деревом и яблоней, бьющейся в окно от ветра и дождя. Интерьер от внешнего настроения дома в зеленых тонах внутри не отступал, разбавляясь оранжевой или красной мебелью и деталями, искусно подобранными и крапинками добавляющими месту своего уюта. В советском стиле, который доступен приличному среднему классу и кому-то, кто приучен к хорошему вкусу. Здесь приятно находиться.        Кошка улеглась спать у обогревателя на пышном ковре. Вино Никита купил, а бокалов на даче не было. Только кружки и стаканы — из них и пили, тихо хихикая и закусывая еще кислым, но таким подходящим сюда виноградом. Телевизор показывал, рябя, запись какой-то театральной постановки. Для них он составлял белый шум. Вова валялся на животе и читал под светом оранжевой прикроватной лампы ту книжку, которую прихватил с собой, вслух Никите.        На французском, валялся с ним и читал ему. Никита пытался читать с ним, но не понимал ни слова, язык не слушался повторить и буквы. Он и на слух ничего не понимал, вникая только в ловкий перевод. Вова, хихикая, учил его отдельным словам. Французский казался очень мурчащим, эфемерным и красивым языком. И так подходил Владимиру Суворову К.…        Никита любовался им, полусидя рядом. Вопрос прервал начинающее похрипывать от усталости связок чтение:        — Почему французский тебе так нравится?        — Моя мама знала его идеально… Она очень любила все французское. И она научила меня говорить несколько фраз еще до школы, я сразу влюбился…        — И какая первая?        Зеленые глаза, темные в оранжевом свете спальни, почти черные, смотрели на него с обожанием бесконечным. Вова не знал, чем заслужил это. Он ничего для Никиты не сделал. Максимум, подарил ему за все это время три шикарных рубашки без повода — идут негоднику… Но за три рубашки так не смотрят. Так не любят… А Никита его очень любит. Так сильно, что даже без ответа готов был всем рискнуть, только бы рядом быть. Просто быть рядом. Любит, не испугался угроз, пули, чужой силы. Любит, заботясь безоговорочно. Это видно в каждом жесте, выбранном слове, даже в ругани их видно… Так Вову еще никто никогда не любил. Так ему еще не доверяли: Никита перед ним позволяет себе слабым побыть, а ведь любому человеку, мужчине и особенно альфе гордость и страх того не позволяют ни на каплю… А ему Никита себя доверяет настолько. И вот чем Вова заслужил? Оленьими глазами?        Вова посмотрел на него, подперев скулу кулаком. Так внимательно смотрел, рассматривая длинные реснички, глаза чуть пьяные, мягко улыбающиеся губы, родинку милую на подбородке… В груди столько чувства, что он сейчас лопнет. Столько любви наполняло его, как бокал наполняет щедро налитое шампанское, вспенившееся и молочно-золотистым одеялом обнимающее кромку. Безосновательной, простой и всеобъемлющей любви к нему. Никиту есть, за что любить… За множество вещей. Он сильный морально, очень волевой и смелый человек. До жизни настойчив, умен… Красивый. Вредный, упрямец и любитель побаловаться, умелец хорошо уколоть, но такой в самом деле ласковый и такой удивительный… С ним впервые Вова ощущает то, о чем говорят маленьким девочкам или омегам родители, описывая стандарт идеального альфы: с ним Вова, как за каменной стеной. А такого у него еще ни с кем случалось, кроме родного отца. Только папа может так же верно его защищать…        С Никитой Вова уже как будто давно женат. Никита свой.        Слова мурчащие сами сорвались с губ:        — Je t'aime.        — Ась? Жё… Па?        За юмор Вова от него без ума!        — Придурок! Жё-тэм!        Никита ни звука не понял. Вова тихо рассмеялся вместе с ним, смущенно опустил голову в книжку, текста не видя. Он сам не понял, как сказал их. Но искренность едва ли не искрила, как искрит взлетающий, еще не хлопнувший, фейерверк. Рука его пальчиками-ножками пробежалась по постели и пару шажочков сделала по сильной руке Никиты. Ладонь обняла мягко чужую, горячую, погладила выступающие крупные вены… Молчание интимно. Вова поднял глаза, вздохнул, решимости набираясь. И снова посмотрел в глаза напротив. Казалось Никите, будто тот стоит перед каким-то выбором, в котором выбора нет вовсе. И на самую капельку его это волновало: что же за выбор такого толка может у Вовы стоять?..        Выбор оказался в пользу всех участников. Вова улыбнулся нежно и сказал снова:        — Я тебя люблю.        Губы чуть приоткрылись. Так и хотелось тихонько пискнуть «ой!» — и спрятать лицо в ладонях, точно ребенок перед случайно увиденным им сюрпризом, который он жаждал и получил наконец, но вместо радости испугался своего распирающего изнутри восторга. Никите мир сейчас подарили!        Удивление одеялом из перьев легло на голову, щекоча. Никите говорили эти слова. Но сейчас он не был готов к ним. Не был готов к Вовиной любви, потому что знал, какая она у него… Большая. Терпеливая, принимающая, нежная… Как объятия матери. Ощущать ее… Одно дело. А слышать ее, знать, что она есть, что другой всё это делает осознанно, для тебя… Совсем другое. Это очень много.        Обычно «люблю» не для него было, а для каких-то от него благ, которые Кащей мог предоставить своей пассии. «Люблю», чтобы его привязать, как мужика, которому это «люблю» может быть нужно и важно. А оно ему давно не надо было, давно он всякое «люблю» оставил, поняв, что за словами ничего не стоит, их бросают походя, цены не предавая. Сегодня его любят за подгон, завтра ненавидят за пустые руки. Сегодня у него все хорошо и его любят, завтра он в луже и никому не нужен.        Но Кащея это устраивало. Ему ничего настоящего было не надо. И чувства… Та еще муть. Лишняя трата душевных сил, слабость, точка, в которую ударят.        Он знал, что и сам-то любить не умеет. И его никто не полюбит. По-настоящему, как у людей… Такой любви у него не будет — он знал и смирился.        До Вовы.        Заслужил ли он Вовино «люблю»? Он дал ему так мало. Вещи, деньги… Никита всем ими платил за их «люблю», да и не только за него. Это мало, чертовски мало…        Но это же надо… Всю жизнь землю топтал, метался, дергался, а как уже смирился со всем жалким своим существом — вот тебе и ангел с протянутой к тебе рукой, крепкий и сильный. Вот тебе и самому в груди любви столько, что деть некуда. И тебе любовь, та самая, настоящая… Вот она, подарок твой. Бери и береги. Никита невероятно везучий человек.        Никита потянулся к нему, заставив на бок лечь, взял руки в свои и поцеловал костяшки его, почти шепотом мурча:        — Я тебя люблю, Вова. Очень сильно… Фәрештәм минем, җаным… Вова…        Голос звучал восторженно-тихо, не тая в себе любви. Момент стал совсем интимным. Глаза их улыбались друг другу, счастьем одним на двоих искрясь.        Фейерверк случился, свистнул, раздался хлопком и красочным полотном озарил сердце каждого. Зашипели последние искорки, белым отблеском угасая… Любят-любят-любят — только и крутилось в умах. Еще могут, взаимно и сильно, еще верят… Любят.        Губы на руках не остановились. Пошли дальше, выше, выбрав одну, по открытой коже к сгибу локтя, особенно щекоча нежный участочек… Кружки с вином и виноград были компанией переставлены с кровати на пол, книжку бережно уложили к лампе… Губы вернулись к бархатной коже, целуя влажно стройную шею. Дорожкой чувсвтенной прошлись выше, коснулись чужих, тонких и любимых, шептали:        — Мин сине яратам…        Получая в ответ такой же, полный любви шепот:        — Je t'aime…        Запахи становились все более томными. Розы распускались в пышные бутоны, пожар разгорался.        Тело говорило больше всяких слов. Дыхание сбивалось. Никита скользнул руками под футболку, оглаживая стройные бока горячими руками, идя под прямую спину к острым лопаткам… Совсем скоро он ловко ее с Вовы снял. Официально ему еще не представлялось увидеть его… Только потрогать через одежду и довольствоваться воспоминанием о том разе в Москве, когда солнце было красным и шла зима… Никогда у Никиты такого потрясающе долгого пути к чужому телу не было. Он томился в ожидании и как никогда ощущал всю прелесть тягучего момента, наслаждался им… Когда доступны фантазии, когда ограничен в ощущениях и действиях. Когда не всё и не сразу… Волшебно. Всё равно, что сперва долго и упорно очищать грецкий орешек от неприступной скорлупы, чтобы получить его сладковатое, терпкое нутро… Награда за терпение бесценна.        У Вовы очаровательные соски и сильная, твердая грудь. Широкий разворот плеч, трогательные ключицы, сходящиеся острыми уголками в яремной ямочке… Он похож на один большой кусок шоколада, до которого дорвался диабетик. Никита не удержался и коснулся его губами снова, поцеловав в грудину над сердцем. Носом прижался, вдохнул грудью полной… Родной. И кончиком самым, нарочно щекоча, до пупка опустился, чмокнул едва заметную родинку над ним и вернулся мокрой дорожкой поцелуев обратно, ладонью одной следуя по его телу медленно и останавливаясь там же, на ребрах, накрывая их, большим пальцем поглаживая местечко почти у соска. Пуская маленькое напряжение, чувствующееся под кожей. Он подобрался неспеша ближе, наблюдая за собственным движением, и коснулся соска подушечкой, надавливая на него лишь слегка. Вова себя должен знать, он взрослый парень…        И Вова знал, что долго еще Никита может пытать его соски, не дождавшись того отклика, на который рассчитывает. Он накрыл его ладонь своей и плавно опустил ее к своему привставшему члену… А вместе с тем улыбнулся лукаво и шею открыл, вытягивая ее бесстыдно… Никита подхватил его улыбку, проурчав тихо, и прильнул губами к шее… Какой…        Член в руке креп, под грубой тканью джинс становясь больше. И собственный начинал ощущать тесноту белья. Терпимо.        Никита прикусил играючи последний раз шею, отстранился, когда его губы поймали и утянули в новый поцелуй. Ловкие Вовины пальцы почти расправились с половиной пуговиц его рубашки, нырнули под нее, под глубокое горло бельевой майки, прохладцей кончиков пустив мурашки по разгоряченному телу, обласкали и обняли шею, под собой ощущая, как крупные жилы бьются, разгоняя кровь по телу…        Никита отстранился от краснеющих уже губ, снова, с усилием, пока не стало слишком поздно. У него на Вову чуть-чуть другие планы, чем просто спустить в трусы от легких ласк, не услышав ни одного его стона. А в томительном ожидании близости… Есть маленький минус — добравшись, удовольствие, как мальчик, можешь получить хоть от вида голых лодыжек…        Он чмокнул Вову последний раз в губы, обещав другое. И опускался редкими поцелуями вниз, закончив под ямкой пупка. Рука раскрытой ладонью огладила его член через ткань и скользнула помогать другой снимать с него джинсы. Ремень звякнул, пуговка безмолвно поддалась, ширинка шепотом разошлась. Никита глянул на Вову, разрешение спрашивал, и снова увидел его улыбку лукавую… И заметил, как ноги тот сгибает… Джинсы с бельем составили пару футболке через миг. Никита поцеловал ласково попавшуюся коленку, устроившись между бедер Вовы, и от нее проследовал по внутренней стороне ниже, дрожь по телу чужому пуская… У Вовы потрясающие, стройные ноги… Опустившись к его члену, Никита без заминки облизнул до мокрого губы и коснулся его у самого основания, нарочно причмокнув. Сам же глаза зажмурил. Тело в его руках крупно вздрогнуло, ноги сошлись едва, тут же вернувшись. Запах сводил с ума. А какой же Вова тогда в течку.? Он понял, что замер слегка, когда любопытная пятерня вплелась в его волосы. И проследовал выше по стволу, пока не дошел до головки. У Вовы красивый, ровный и довольно крупный член… Здоровый мальчик, во всех смыслах. Ладони огладили бедра, прошлись по упругим ягодицам, остановились под поясницей и замерли, придерживая. Влажные губы обхватили мокрую головку, Вова тут же замер и резко втянул в грудь воздух. С ним так еще не делали! Его члена губами не касались, только руками — он с подросткового возраста осмелел на все виды петтинга… Не доходя до главного. Рот Никиты горячий, влажный… Вова приподнялся на локтях, взглянул на него и пожалел — зеленые глаза смотрели на него блядски, наслаждаясь тем, что видят в ответ: красные щеки, приоткрытые, выпускающие горячее дыхание, губы и раскрытые, почерневшие в возбуждении глаза, на контраст происходящим смущенные. Волшебный. Никита пропустил член глубже в рот, втянул щеки, стало теснее. Он прошелся вверх-вниз разок, приковывая плавным движением к себе взгляд. Вова в ощущениях терялся. В груди ухало сердце, ладони потели, подрагивали пальцы… А потом Никита опустился полностью, до упора, уткнулся носом в бритый лобок, а его тугая глотка обхватила член Вовы, разряды тока пуская по телу… Он ахнул, всей грудью вытолкал громкий, несдержанный стон и откинул голову. Видеть Никиту там и вот так, испытывая тесноту… Невозможно!        Никита нарочно сглотнул несколько раз, под ладонями чувствуя, как из-за него бегут мурашки по чужому телу, как каждая мышца напрягается, пытаясь бороться с тем наслаждением, которое получает… Звериное самолюбие альфы жаром обдавала мысль о том, что омеге с ним так хорошо…        — Никита…        Вова еле выстонал имя, жалобно сопя после, почти хныча. Он не знал, что может быть так приятно у кого-то во рту… Так мокро… Узел возбуждения стянулся внизу почти болезненно, в груди сердце гнало волнами кровь, сознание туманилось… Вова почувствовал, что близок, что он потек, что скоро кончит…        И Никита медленно выпустил его член изо рта, слыша облегченный выдох. У Вовы ко лбу волосы прилипли, грудь так заполошно вздымается… Это он, Никита, сделал… Довел мальчика. Почти. За губами потянулись ниточки слюны от члена, Никита собрал их, последний раз обхватив и облизав чувствительную головку. Суворов сдался и похлопал ладонями о постель, мыча напряженно. Его альфа садист, точно садист!        Губы отстали, опустились по стволу ниже, прихватили поджатую от возбуждения мошонку, дразня, мазнули по чувствительному сгибу к бедру, поднялись выше, поцеловали другую коленку… Руки выскользнули из-под спины. Никита весь на момент отстранился. Рубашка теснила, брюки безжалостно сжимали под собой член… Он разделся, казалось, меньше, чем за минуту, дав Вове маленькую передышку. Прийти в себя после того, как едва не кончил, оказалось просто. Дыхание сравнялось, став полным, но не тяжелым.        Разделся, дав Вове возможность себя рассмотреть. Красивый… Давно Вова не видел его тело, его кожу со шрамами, его татуировки, притягательные и будто неправильно будоражащие… Глаза мазнули по плечу, когда-то стянутому бинтами, по шраму, стянувшемуся, длинному, размазавшему барышню… Сердце кольнула вина, руки потянулись позвать к себе сразу, как только Никита разделался с одеждой и вернулся к нему, жадно требуя своей доли ласки, которую ему сполна отдали в поцелуях, касаниях, таких нежных сперва и постепенно все более горячих от начинающей возгораться вновь страсти…        Вова впервые ощущал себя настолько желанным. И впервые сам, до конца, совершенно уверенно кого-то желал.        Тело говорило больше них. Тяжелые запахи, тяжелое дыхание… Никита отстранился от него не скоро, снова, когда розы уже голову пьянили и кадык ходил туда-сюда, слюну со рта сгоняя. Он дотянулся до брюк, выудил из кармана презервативы. Детей Вове делать рановато. Вид их чуть только омегу смутил, заставив гулко сглотнуть и с сопением выдохнуть. Так далеко он еще ни с кем не заходил…        — Только, — и говорить об этом так стыдно. На самом деле, сейчас он остро ощущал свою глупость: для чего он берег свою задницу? К этому возрасту можно было уже обрести полноту опыта… Не только теоретическую. И сказать об этом язык не повернулся, горло сдавила неловкость и Вова соврал: — у меня давно не было. Аккуратно…        Знал бы Вова, что Желтый про его «давно» еще в январе проболтался, рыча с Кащеем под дверьми его, сейчас бы со стыда сгорел. Никита улыбнулся ласково. Незачем и не к месту омегу сейчас так смущать. Но он знает, что он первый. И хоть и глупо, хоть это не имеет значения, Вове с ним будет хорошо — и это самое главное… Есть в этом что-то невероятное, что греет животное, собственническое желание первенства в альфе. Вова его. Весь, полностью его… Никита первый доставит ему удовольствие, первый изучит его, первый раскроет для Вовы его же тело, его сексуальность. Никита первый поставит свою метку, заявив на него права… Никита навсегда останется в памяти Вовы.        — Не бойся, — шепнул он тихо, возвращаясь к нему.        Вход уже был немного раскрыт, когда Никита коснулся его пальцами. Вова постарался не думать об ощущениях слишком много. Он боялся боли. Не хотел циклиться, чтобы не напрячься. Никита коснулся его шеи под ухом, прикусил кожу, чем отвлек и Вова не заметил, как в нем оказались два пальца. Медленно и терпеливо они растягивали тугие стенки, заставляя альфу жалобно рычать и шипеть от предвкушения; его член тяжелел и тянул… Вова внутри такой тугой и узкий… В нем будет так хорошо… Кадык снова заходил вверх-вниз, гоняя слюну. Никита не выдержал пытки и сдался инстинктивному желанию прижаться к бедру Вовы и потереться об него членом, чтобы хоть немного снять напряжения. Рычащий, довольный стон тут же вырвался из глотки, превратившись в возбужденное гудение, когда омега в ответ двинулся, насаживаясь на его пальцы.        Пальцы постепенно стали пыткой и для Вовы. Он слышал, как внизу тихо чавкает, собственный член в руке начинал изнывать, желая разрядки. Держаться уже было невозможно и он попросил, облизнув в стеснении губы:        — Войди в меня…        Никита альфа послушный. Второй раз ему повторять не нужно. Убедившись, что Вова достаточно растянут, он вышел из него пальцами, зашелестел упаковкой презерватива и раскатал новый по своему члену, жмурясь с откинутой головой. Тело всё вздрогнуло. У него ни с кем не было такой долгой прелюдии… И Никита был близок к тому, чтобы просто войти и позорно сразу кончить. Напряжение волной прошлось, отпустило, вернуло из пелены красной к реальности.        Он подхватил одну из подушек и подложил ее Вове под поясницу. До чего сексуальный, особенно с разведенными ногами… Никита снова устроился между них, огладив одну ладонью и поймав напряжение. Он не торопился. Мазнул кончиком носа чужой, потянувшись, заставил улыбнуться, с улыбкой же коснувшись губ Вовы своими. Медленно, аккуратно приставил член ко входу и плавно толкнулся, скулой к скуле острой прижимаясь и шепча на ухо:        — Потерпи немного, мой хороший, — а дыхание сбивалось, останавливалось глоткой сжатой, возбуждение к загривку скользнуло, иголочками щекоча… Руки спину сильную огладили под собой, напряжение чужое забирая. — Чуть-чуть потерпи…        Глаза сами прикрывались. Никита искры удовольствия удерживал, кончик языка закусив, отвлечься пытаясь. Вова узкий, тесный и изумительно горячий внутри… А у него так давно не было никого, кроме руки, что теперь всё ощущалось только острее, током бегая по позвоночнику и толкаясь в груди…        Вова промаргивался слегка, хмурясь, нервно за простыни цеплялся… Большой член растягивал его изнутри, медленно и настойчиво, и он терялся… Было приятно, одновременно с тем так непривычно… У него никогда еще такого не было… Но это оказалось не больно. И когда Никита вошел до конца, судорожно выдохнув, из груди Вовы снова сорвался выдох облегчения.        Ему дали привыкнуть. А потом Вова сам двинул тазом, рефлекторно сжимаясь. И Никита, прижавшись к нему всем телом, начал плавно толкаться, набирая темп. Подстраивался, изучая внимательно, от чего у Вовы дыхание сбивается, от чего стон в носоглотку, стесненный, уходит, а когда не сдерживается и слетает вскриком с приоткрытых, сухих от горячего дыхания губ… Ладонь его скользнула к зажатому между их тел члену, коснулась, обняв плотно, и тогда стоны не прятались, срываясь и срываясь… А собственные перешли в рычание.        Сердце пропускало удары. Несколько раз ухнуло, прогнав последние волны. Никита сорвался на грубые, глубокие толчки, следуя рукой по члену омеги в такт себе. Внизу все поджалось, он вошел до конца и кончил. Макушка шевельнулась мурашками, пустившимися вниз, заставившими всё тело вздрогнуть. Пальцы сжали под собой нежную кожу, царапнули, заставив Вову шикнуть. Узел распустился, Никита двинул бедрами еще несколько раз, проходясь им по простате, сорвал последние мычащие стоны и один маленький, как будто стыдливый вскрик: Вова кончил ему в руку, горячей спермой обжег тыльную сторону ладони, и откинулся на подушку, взмокший и разморенный, приходящий в себя медленно… Как будто в груди что-то порвалось, кровью его затопило, сознание унесло под пелену, из-под которой выбираться не хотелось… Язык облизнул сухие губы, глотка прогнала слюну… Руки попросили альфу прижаться ближе…        Вова показался сам себе маленьким. И Никите показался таким трогательным и беззащитным… Он обнял омегу, подхватывая на сильные руки и перекатываясь с ним так на свою спину. Вес Вовин приятный, тяжестью своей греющий… Пальцы сами скользнули зарыться в русые волосы, помассировать, влагу собирая и сладкое сопение вызывая… Губы потянулись поцеловать нежно, осторожно… И сами шепнули в губы тонкие:        — Je t'aime…        А те улыбнулись, промурчав нежнее то, что в переводе не нуждалось:        — Moi aussi je t'aime…        Глаза карие приоткрылись, мазнули взглядом по профилю Никиты и прикрылись снова, давая волю губам поцеловать в ответ дольше, будто больше свое чувство доказывая.        Ливень за окном смолк. Со ската крыши падали последние тяжелые капли затихшего дождя, отстукивая на железе уличного, золотом горящего фонаря, свой мерный, умиротворяющий такт. Дыхание успокаивалось. Щелкнул выключатель оранжевой лампы, комната погрузилась в темноту, в которой сизый свет луны рисовал узоры тюлью. Скрипела корой яблоня. Руки сплетались, самое ценное в себе держа. У них будет время, много времени, чтобы разузнать, чья любовь больше. Сегодня победили вместе.