Впервые за свою жизнь он влюбился

      Если Юра немного и нервничал где-то глубоко внутри, то он был мастером в сокрытии своего волнения, чемпионом лжи и апогеем скучающего выражения лица. Даже если его пальцы продолжали наматывать и тянуть ниточки из собственных митенок, распуская прорези для больших пальцев, а его глаза не отрывались от поля, где разминались две команды перед игрой. Аня и Серёжа, разумеется, как всегда, прямо здесь, рядышком, сидят по обе стороны от него, и переговариваются тоже через него, как через маленький заборчик, сволочи. Он даже не слышит их разговора, его взгляд направлен на парней в оранжевой форме, снующих по полю. На напряженный и внимательный взгляд Ильи, который сканирует поле с таким видом, словно пытается заглянуть в будущее и просчитать все варианты развития событий, выбрать удачный и действовать по нему. Как чёртов доктор Стрэндж, честное слово. Четырнадцать миллионов шестьдесят двадцать пять тысяч вариантов. Победный один. Даже Костя слегка нервничает, и это видно по тому, как он практически пружинит, приподнимаясь на носках и опускаясь обратно с такой скоростью, что, кажется, скоро начнёт пятками пробивать дыру в деревянном полу спортзала. Пол, если честно, жалко, эти доски уже слишком много пережили за все года существования этой школы. Артур тоже справлялся со своим нервным напряжением всеми известными и возможными способами — наматывал круги вокруг Кости то в одну, то во вторую сторону, словно пытался вызвать смерч или что-то в этом роде. Видимо, надеялся, что если обратился к силе природы своими шаманскими ритуалами и они все тут помрут, то проблема решится сама собой. В целом, он не был далёк от истины. Эталоном спокойствия во всей этой свите нервов и паники был только Фил, как и обычно. Этакая белая ворона в стае тревожных нервных идиотов.       Команда его бывшей школы выглядела куда более расслабленной, почти раздражающе спокойной, на самом деле Возможно, из-за того, что они находились на своей территории и это придавало им уверенности. Возможно, из-за того, что они просто были заносчивыми индюками. Юра не мог сказать точно, оба варианта казались довольно правдоподобными. Настрой не изменился и после того, как каждая команда со свистком судьи заняла свои позиции. Наоборот, контраст между этим клубком нервов в оранжевом и этой почти высокомерной уверенностью в чёрном стал лишь более заметен. Что ж, Юра просто надеется, что кучка его идиотов будет помнить эти бесконечные тренировки и его советы по поводу тактики, а не пустится во все тяжкие. — Я один чувствую это напряжение? — шепнул Серёжа, сидящий слева, и взгляд, который бросил на него Юра, видимо, послужил довольно исчерпывающим ответом — Ясно, значит, не один. — Да всё будет нормально, — Аня, как всегда, эталон собранности и обложка психологического журнала о позитиве, отвлеклась от разговора с сестрой Кости, чтобы немного разрядить обстановку. Что бы они без нее делали, ну правда — Даже если они проиграют, на этом ведь мир не схлопнется, правда? — У Тихонова точно схлопнется, — фыркает Юра, вспоминая про какой-то запущенный и просто ненормальный синдром отличника у этого Гения — У него там не только мир схлопнется, если они проиграют. Мозг и задница тоже, скорее всего, попадут под удар самобичевания. — Да ладно тебе, не переживай так за своего Илюшку, — Сережа усмехается, слегка пихая Юру локтем в бок, и, если честно, Исаковский готов сломать этому засранцу ребро собственным локтем. Или выбить локоть к чертовой матери. Много вариантов — Вывезут на харизме, если что.       Да, если эти парни каким-то немыслимым и, вероятно, магическим образом умудрятся вывезти на харизме спортивные, мать его, соревнования, Юра с вероятностью в девяносто пять процентов воздвигнет в их честь памятник на заднем дворе школы. А лучше прямо перед школой, возле лавочки, чтобы Исаковский мог сидеть с сигаретой в зубах и любоваться, пока ждёт их с тренировки или прогуливает физру. Остальные пять процентов уходят на то, что Юра бедный школьник и единственное, на что у него хватит бюджета — это кривая скульптура из грязного снега.       А потом начинается что-то, что больше напоминает лишь частично контролируемый хаос. Первыми подают гости, и Костя, перенервничав, наверное, подает с такой силой, что мяч не долетает до линии аута всего несколько сантиметров. Его всё равно отбивают, к слову, и Юра, делая вид, что его нога только что не взлетела от нервов и он не ударился коленом о железо-бетонную, судя по ощущениям, коленку Серёжи, просто закатывает глаза. Ничего не меняется в его старой команде, они отбивают, даже если мяч летит в аут. А мяч летает, как бешеный воробей, из одного конца поля в другой, с таким остервенением, что в какой-то момент Юра перестает следить за мячом во имя спасения своего вестибулярного аппарата и начинает следить за движениями своей команды. Своей новой команды. И, что ж, эти засранцы действительно пользуются тактикой, которую посоветовал Юра. Не может не радовать.       Но взгляд Исаковского стабильно раз в две минуты задерживается на Илье. На том, каким сосредоточенным выглядит его глупо красивое и отвратительно выразительное лицо, как отдельные пряди светлых волос начинают прилипать к вискам, как его тело двигается по полю ч резкой, убийственно точной грацией и как он периодически опирается ладонями о свои колени, переводя дыхание. Несправедливо. Ужасно, отвратительно, несправедливо и отнюдь не православно. Юра не одобряет этого Гения. Кто-нибудь, пожалуйста, запретите его на законодательном уровне. — Пялишься, — звучит голос Сережи прямо у Исаковского над ухом, ехидный такой, радостный. Юра чуть не отскакивает прямо в Аню. Вот кто здесь на самом деле развлекается, дурачок — Бедолага. — Рот закрой, — бормочет Исаковский, пихая Сережино колено своим. Нет, правда, из чего сделаны конечности у этого парня? Из титанового сплава или что-то в этом роде? — Ещё одно слово и я больше никогда в этой жизни не разрешу тебе называть меня Юрчик, понял? — Пизди побольше, — голос у Горского довольный такой, ещё бы замурлыкал, засранец — Ты меня любишь. Пиздун. — Это ложная информация, твои источники устарели, — отмахивается Юра, словно от назойливой мухи, коей Серёжа и являлся, судя по всему. Ну, Серёжа был одной из тех мух, которая, залетев в дом, отказывается улетать, путешествует за тобой следом из комнаты в комнату и постоянно ползает по ноге, как домашнее животное, а потом у неё неожиданно появляется имя и вот она уже становится членом семьи. Но это не так уж и важно, на самом деле.       Важнее то, что счёт, про который Юра забыл, слишком увлечённый слежкой за тактикой и за Ильей, каким-то абсолютно необъяснимым образом успел сравняться. По два очка на каждую команду. И это было достойно. Даже более чем. Это был чертовски хороший, просто великолепный шанс для команды, и Юра почувствовал, как все мышцы его тела постепенно, одна за одной, но все еще чертовски быстро напрягаются, когда он видит, как Костя, подскользнувшись на паркете, едва не роняет мяч, но Рома, храни его Господь Бог, успевает подхватить. По два очка у каждой команды. Ровный счёт. Ничья. И, если честно, лучше бы уже хоть кто-то начал проигрывать, потому что сердце и несчастные лёгкие Юры такого напряжения и нервов ну просто не выдержат. Мяч продолжает летать, но с новым остервенением, и даже Серёжа рядом немного напрягается. До конца игры остаются считанные секунды. Буквально. Юра уже начинает отсчитывать время до финального свистка по пальцем.       А потом мяч, поданный Костей снова в сантиметрах от зоны аута, отскакивает от пола на стороне противника, в пределах поля. Гол засчитывается. Финальный свисток кажется оглушительным, разрывающим барабанные перепонки, но в то же время ощущается, как бесполезный белый шум. Это была победа. Судя по реакции Сан Саныча, этот мужичок сегодня будет отмечать этот день, как второе девятое мая, и Юра его полностью понимает. Никакого осуждения. Полная солидарность. Он и сам чувствует, как его тело резко расслабляется, и он почти неосознанно опирается плечом о плечо Сережи, который тут же обнимает его за шею и едва ли не берёт его в удушающий. Ничего страшного. Пусть. Сейчас можно. Юра все равно этого почти и не чувствует даже.       Потому что глаза Исаковского и всё его внимание, все его существо просто приклеены к Илье, наблюдая за тем, как Тихонов смотрит то на табло, то на своих друзей, и, судя по его виду, неожиданно поверил в Бога. Костя уже лезет ко всем обниматься, Рома улыбается ярко и солнечно, явно смеясь. Юра клянётся, что слышит, как Артур ругается матом, пока Фил пытается заставить его закрыть рот ко всем чертям и не вести себя, как дикарь. Аня по правую сторону от Юры уже обнимается с Кариной на радостях, и Исаковский делает себе пометку обдумать это немного позже и, возможно, слегка, совсем немножко, накапать на Анин бисексуальный мозг. И Юра сам, кажется, на мгновение начинает верить в Бога, если верить этому неожиданному «ну слава Богу, блять, слава Богу», которое пронеслось в его голове.       Юра словно в тумане ждет, пока закончатся все формальности — обмен благодарностями между командами, награждение, которое длится непозволительно долго, на его взгляд. Серьезно, к чему все эти пафосные речи? Бесполезные и бессмысленные танцы с бубнами, не более. Там Костя с Артуром сейчас взорвутся, несчастные, они уже практически вибрируют, проявляя чудеса самоконтроля, пока пытаются стоять ровно на своем месте и не начать подпрыгивать на месте, как маленькие дети, которым купили игрушечную железную дорогу, о которой они так давно мечтали. Его глаза снова находят Илью, который ярко улыбается Роме, так ярко, как Юра не видел ещё никогда. И... ну, да, очевидно, что эта явно противозаконно красивая улыбка так чертовски ему идёт. Исаковскому кажется, что он даже отсюда видит, как загораются карие глаза, как во внешних уголках появляются маленькие лучики морщинок. А потом эта улыбка находит самого Юру на трибунах. Илья машет им всем, держа медаль в руке, Юра ловит его взгляд и все. Вот именно так выглядит конец света, вероятно. Эта широкая, яркая улыбка на лице вечно чем-то недовольного Гения станет концом Юриной личности, жизни и желудка, судя по тому, как этот дурацкий орган сжался. Там уже не бабочки. Там блядские носороги. Вперемешку со слонами. Целое сафари. И вместо солнца — эта дурацкая, широкая, такая живая, яркая и просто великолепная улыбка на этом дурацком и просто прекрасном лице. Юре хочется с разбегу удариться головой о стену. Раза три. Как минимум. — Четыреста пятнадцатая, база, ответьте. Земля вызывает Исаковского, — звучит в ухо голос Ани, и Юра вздрагивает, слыша улыбку в её голосе. Она слишком много знает — Сережа уже убежал обниматься с Костей и Артуром. Давай, топай. Может, и тебе перепадёт. — Лучше бы мне перепало тапком по голове, — Юра поднимается на ноги, бормоча себе под нос, пока пытается пробраться через раздражающую толпу потных, вонючих, пиздец каких громких людей и при этом не оказаться задавленным между ними. Или не потеряться в этом вихре из конечностей и голосов. Сердце начинает биться чуть более тревожно, но Исаковский с завидным упорством скидывает это на свое отвращение к толпам. Лучше бы с таким же упорством пытался в физике разбираться, а не себя обманывал, честное слово — Может, мозги бы наконец на место встали наконец. Идиот.       И кто именно идиот — Илья или он сам — не знает никто. Даже Юрин мозг разводит воображаемыми руками, мол, не знаю, ты сам это сказал, тебя никто за язык не тянул, так что это не моя проблема. Ну конечно. Учитывая то, что Юрин мозг вышел из строя ещё примерно по осени, когда он только осознал свои чувства к некоему белобрысому засранцу... Ну, никаких претензий у Исаковского к своему мозгу нет. Самого мозга, видимо, тоже нет, раз уж на то пошло.       Юра засовывает руки в карманы своих джинс, когда, наконец, проталкивается в более свободную от всех этих раздражающих людей часть коридора, ведущую к раздевалкам. Шаг, второй, и вот он уже стоит перед дверью в мужскую раздевалку, слыша, как шум толпы в коридоре смешивается с шумом разговоров, доносящихся изнутри, с той стороны двери. Юра может только представить, как там пахнет — смесь пота и дезодоранта с нотками хлорки и моющего средства для пола. В этой раздевалке всегда пахло именно так после уроков физкультуры или тренировок по волейболу. Тошнотворный запах, если честно, но какой-то привычный, почти родной. Эх, ностальгия, былые времена. Былые, настоящие, будущие. Запах, в целом, во все времена и во всех раздевалках был одинаковым.       Ну да ладно, это не так уж и важно, на самом-то деле. Запахи пусть остаются неизменными, Юру это как-то мало волновало. Вообще не волновало, если уж совсем честно. Исаковский делает еще один глубокий вдох, вероятно, сотый, двухсотый, трехсотый за всё прошедшее время, начиная с той секунды, как он переступил порог этой школы, и, тихо постучав, чтобы случайно не довести никого до приступа, — сердечного или эпилепсии, мало ли, кому и с какой силой по голове мячом прилетело, — заходит в раздевалку, тихо прикрыв за собой дверь. Да, запах такой же. Пот, дезодорант и нотки хлорки. И даже атмосфера та же — Артур, уже без футболки, виснет на шее у Фила, явно еще не до конца отойдя от адреналина, радости и восторга от победы. Рома, в своей нормальной одежде, аккуратно сворачивает форму. Костя без перерыва что-то говорит, говорит, говорит, смеясь и улыбаясь, как очень счастливый дурачок. И Илья. Тихонов стоит, всё ещё в форме, опираясь спиной о шкафчики. Его нога стучит по полу, словно он пытается подавить в себе эту бурлящую, кипящую и одновременно искрящуюся энергию. И улыбка на его лице... Та самая, которую он показал Юре через всё поле и трибуны. Яркая, солнечная, пусть и не во все тридцать два. Тридцать три, тридцать четыре удара в минуту — вот так у Юры замедляется пульс, когда его взгляд ловят эти карие глаза, которые кажутся совсем светлыми, почти золотыми, и тёплыми. А потом с резким толчком ускоряется как минимум до ста двадцати. То ли в освещении дело, то ли у Ильи внутри что-то так светится, что даже в глазах отражается.       Юра не разбирается. Не хочет разбираться. А если и хочет, то банально не успевает. Хаос радости и триумфа вокруг закручивается в водоворот из выкриков, смеха, объятий, хлопков по спине, выбивающих душу и позвоночник, и дружеских толчков, пока Юра, словно пол гипнозом, подходит к Илье, замечая, как тот весь сжимается, словно вот-вот взорвется. Но взрывается в итоге не Тихонов. Взрывается мир вокруг, взрывается сердце и мозг Исаковского, и какая-то вена взрывается, выталкивая всю кровь прямо к щекам, прямо в голову, и это подозрительно похоже на обильное кровоизлияние в мозг. Наверное, кровоизлияние ощущается именно так. Руки у Ильи тёплые, почти горят на коже Юриной спины даже сквозь плотную ткань его свитера и хлопок рубашки под ним. Ладошки мокрые, потные, но Юра этого словно и не чувствует. Объятия ощущаются как живой огонь, вероятно, примерно так чувствовала себя Жанна Д'арк, когда её сжигали на костре. Обжигающее тепло, замершее сердце и кровь, которая приливает к голове, но при этом уходит из кончиков пальцев.       Илья обнимает его так, словно не осознает этого. Больше похоже на пьяного Сережу в позапрошлый новый год, когда он обнимал столб и был свято уверен, что обнимает Аню. Артур, кажется, что-то шутит на фоне. Фил, кажется, бьет Артура локтем в живот, судя по звукам находящегося при смерти тюленя. Юра этого не слышит. Он неуверенно поднимает руки, позволяя им на мгновение застыть в воздухе. Но, едва он касается взмокшей насквозь спины Тихонова, как в голове этого Гений словно что-то щелкает. Щелкает, трескается, с грохотом ломается и разваливается, оставляя лишь фундамент. Его спина напрягается на секунду, превращаясь в каменную глыбу, а потом душный воздух раздевалки уже кажется прохладным на свитере Юры, когда исчезает обжигающе тепло чужого тела. — Э-э-э, извини, — Илья бормочет, выглядя так, будто только что убил человека или собственную веру во что-то, что раньше считал непоколебимым — То есть, спасибо. За совет по тактике, да. Помог. От тебя все-таки бывает польза, Придурок.       Юра не отвечает на этот выпад ничего. Никакого привычного "Гений" в ответ или хотя бы закатывания глаз. Ещё никогда его собственная кожа не казалась ему такой горячей, как после этого быстрого, явно продиктованным адреналином, эндорфином и прочими гормонами объятия. Исаковский чувствует на себе добрый, понимающий взгляд Ромы, и ему кажется, что Рома понимает больше, чем он сам. А еще он боковым зрением видит эту блядскую улыбочку Артура и, если честно, уже начинает морально готовиться к бесконечному потоку различных шуток, подъебов и прочего, чего только можно ожидать от этого рыжего засранца. Один только Костя, святая невинность, стоит и радуется себе. Прямо лучик солнца в этом чертовом водовороте всеобщего неожиданного понимания всего дерьма, которое даже сам Юра не понимает. — Ну, в общем, — Юра засовывает руки в карманы своих брюк и пожимает плечами, перекатываясь с пятки на носок, когда наконец находит в себе силы отвести взгляд от Ильи, который теперь развернулся к нему спиной и очень уж активно делает вид, что ищет что-то в своем шкафчике — Я зашёл просто поздравить. Молодцы. Хорошая игра. — И бонусы интересные, — Исаковский прямо слышит усмешку в голосе Артура и бросает на него такой взгляд, что он мог бы испепелить что и кого угодно. Жаль только, что Юра не супермэн. Или кто там стрелял лазерами из глаз, он не разбирается. — Мы с Аней и Сережей будем ждать на улице, — самой надёжной тактикой в арсенале Юры всегда было игнорирование. И вовремя съебаться — Костя, твоя сестра с нами, если что. — Вообще кайф, — Костя кивает, и Юра, практически рефлекторно кивнув в ответ, поспешно ретируется из этой проклятой раздевалки.       Был ли это побег? Да, абсолютно, чистой воды. Побег от дерьмовых шуточек, которые обязательно бы полились изо рта Артура. Побег от этого вечно понимающего материнского инстинкта Ромы. Побег от этой спины и от Ильи в общем и целом. Побег из Шоушенка. И, самое главное, побег от собственных идиотских чувств и своего идиотизма. В общем и целом.