devil in disguise

Два года назад лето было не таким красочным, в нем вообще не было настоящих цветов — нейтральность, прозрачность и одна пресность. И близкого друга тогда у Субина не было. В теории он знал и видел со стороны как дружба украшает чужие лица, вливает капельку радости в унылые студенческие будни. Он думал, что ему и так хорошо, что большего, кроме тишины, ему не нужно. И тогда наступило лето прошлого года. С учебой у Субина никогда не было проблем, за это его всегда хвалили. Но эта похвала не льстила ему, от этих слов не возникал приятный трепет и мысль, что он лучше и выше остальных. Он просто принимал эти комплименты как данность, само собой разумеющееся. И вот лето. Сессия закрыта, родители уехали в город к родственникам, перед этим предложили Субину поехать с ними, но тот тактично отказался (и совсем не пожалел, по правде говоря). В пригороде спокойно, почти не шумно, лето здесь самое уютное, хоть все еще бесцветное. Но что делать? Чем заняться? Учеба окончена, а это единственное, что он умеет. В свободное время он писал статьи по филологии, за которые ему платили копейки, посещал местную католическую церковь, да и в общем других дел у него совсем не было, другое хобби он еще для себя не успел открыть. И тогда он встретил Енджуна. Вернее Енджун его встретил. Его родители уехали в запланированный отпуск, сам Енджун от него по какой-то причине отказался, а оставлять одного взбалмошного второкурсника, склонного организовывать громкие вечеринки, родители не сочли разумным, поэтому отправили его к тетушке на весь месяц. И чем же заниматься Енджуну целый месяц, кроме как доставать всех кого видит и знает? И тех кого не знает тоже. А встретил он Субина возле той самой церкви, увязался за ним, начал рассказывать о себе, и в целом вел себя как раздражающий экстраверт. Субину хотелось застрелиться после знакомства с ним. На следующий день они встретились снова — это же пригород, здесь чтобы с кем-то знакомым не встретиться нужно вообще не выходить из дома. Но именно встреча с Енджуном по какой-то причине скрасила его повторяющееся из года в год лето. Енджун скачал на его компьютер видеоигры со своего аккаунта в стиме, потратил его деньги на два проводных геймпада; хоть церковь ему была совсем не интересна, он ходил туда вместе с Субином, вернее просто следовал за ним. Скучал он там сильнее, чем на лекциях по истории, он постоянно толкал Субина в плечо и спрашивал, когда все это закончится и долго им вот так сидеть еще. Енджун откидывался на спинку деревянной скамьи и неприемлемо для такого места устало вздыхал, смиренно сложив руки на коленях, и носком кроссовка цеплял распечатки с молитвами на нижней части спинки скамьи впереди. Субин отвлекался от проповеди и толкал его в плечо, тихо говорил о том, что так себя в церкви не ведут. Никто не ведет, кроме Енджуна. Но то лето по этой же причине стало для Субина особенным. Енджун обещал приехать снова, потому что «ты слишком скучно живешь, ты неприлично правильный, я думаю что ты должен чаще играть со мной в жестокие видеоигры и оскорблять людей. И сними эти очки, так тебе идет больше». И этот август тоже стал особенным, потому что Енджун сдержал свое обещание. Он включает на его компьютере май кемикал романс, чем портит идеальную историю поиска Субина об истории («Я думал у тебя вместо учебников золотые плиты»), литературе, искусстве, об учебе («Что там у тебя? Статьи по дианетике? Я думал ты не способен меня удивить»). Он строит башни из его книг и сбивает их волейбольным мячом на манер боулинга. Он показывает где, как и какие плакаты можно развесить в комнате Субина, и удивляется, когда узнает, что тот почти не слушает музыку, и что даже плачет он под аудиолекции. — Да как ты еще не тронулся, — Енджун закидывает руку, испачканную в гуаши, на его плечо, пачкает серую футболку желтой краской, затем и вовсе вытирает об нее ладонь. Он повисает на нем, как неугомонный ребенок, держась за чужие плечи и надеясь, что Субин его поймает, если он начнет падать. Он делает так на улице возле светофора, тогда Субин придерживает его одной рукой за талию и тихо просит, озираясь по сторонам, чтобы он больше так не делал, что не все это могут интерпретировать как дружеское баловство. Устроившись на диване напротив телевизора, на котором Енджун предварительно оформил пробную подписку, он умещает между ног глубокую тарелку с чипсами и включает тот самый «отличный сериал» с первого сезона. Ни набожность Субина, ни его патологическая доброта и стремление к знаниям не прячут его от внешнего неидеального мира, и он совсем не удивляется, когда видит такую знакомую первую серию Бесстыжих. — Скажи еще, что не переживал за отношения Йена и Микки больше, чем за свои, если они у тебя вообще были, — он разливает пиво по глубоким чайным кружкам и, звонко согнув жестяные банки, бросает на пол. Их маленькое уютное августовское лето было заперто между ними, в комнате Субина, с пивом в кружках и смешанными в одной тарелке чипсами. И главное, обоим, вроде как, хорошо вместе. На удивление у Субина нет плана или графика посещения церкви. Он просто чувствует, когда ему нужно прийти, и готовится с утра, но обязательно посещает по воскресеньям вне зависимости от других своих желаний и намеченных мероприятий. Когда его день рождения выпало на воскресенье он не поленился прийти и выслушать проповедь от начала до конца. Сегодня Енджун надел широкую, но немного укороченную футболку, и выглядит он, признаться, привлекательно, но крайне неуместно. Субин предлагает ему накинуть наверх свою белую рубашку, на что Енджун закатывает глаза и вздыхает, ссылаясь на то, что сегодня на улице стоит жара с самого утра, но Субин настаивает. Если Енджун хочет ходить за ним (но не с ним) в церковь, то пусть выглядит подобающе. Застегнув рубашку на одну пуговицу посередине, Енджун устало плетется за ним следом и жалуется сначала на жару, потом на то, что хоть еще не зашел в храм, а уже устал и, о боги, как же ему душно. — И сколько так еще сидеть? — он наклоняется к Субину и шепотом спрашивает, при этом сложив руки на коленях. Один плюс для него, здесь не приходится стоять. — Долго, — так же шепотом отвечает Субин. — Я же предупреждал, ты можешь уйти. Лень и скука зачастую являются зачатком прогресса. Даже если Енджуну здесь неинтересно, он мог бы задуматься о своем, порассуждать о важном и вечном, придумать что-то новое. Провоцируя банальность, Енджун придвигается к Субину ближе и наклоняется, от чего Субин хочет непременно отстраниться, но Енджун касается его шеи и сам притягивает к себе. Он шепчет что-то такое, и жуткое, и поражающее воображение, и в какой-то степени восхищающее. — Что ты несешь? — возмущенно шепчет Субин, слабо толкнув Енджуна в грудь. Чтобы не привлекать чужого внимания и заодно его проучить, чтобы так откровенно не выражался и не заражал своим скверными мыслями остальных. Тихо посмеиваясь, Енджун снова льнет к нему ближе и шепчет куда-то в шею, опаляя своим дыханием, затем поднимается немного выше и касается губами мочки уха. Случайный жест вызывает у Субина мурашки по коже, колючий холодок по всему телу сразу. — Это он, — Енджун указывает на парня, сидящего прямо на другой стороне, и так, чтобы увидел только Субин. — Это были его запросы, а я ему ответил, что мы еще даже классику не попробовали, — на этот раз вполголоса произносит Енджун, прислоняясь к Субину всем телом. Горячее дыхание обжигает шею и щеку, Субин и сам тяжело дышит после услышанного, загнанно глядя на того самого парня. Если это правда Субин больше не сможет смотреть на него нормально, вспоминая слова Енджуна и представляя это. Какой ужас, как же это грязно и отвратительно, это же его друг, а там знакомый, сосед, едва старше самого Субина. — Знаешь что он еще мне предлагал? — Енджун кладет руку на его плечо и устремляет взгляд на разомкнутые субиновы губы. — Хватит выдумывать, — Субин чувствует, как дышать становится тяжелее, как ладан отравляет легкие. Он почти чувствует на себе осуждающие взгляды некоторых присутствующих, как Енджун с лукавой улыбкой наклоняется к нему ближе, но он не поцелует. Просто пугает и выводит из себя одновременно. Субин считает, что Енджун дьявол и нечего ему делать в церкви. Он постоянно шутит, сидя на скамье, дергает Субина за рукав красной клетчатой рубашки, которую летом он накидывает поверх футболки; некультурно тыкает в кого-то пальцем и думает, что Субину тоже должно быть весело. А тем временем летнее солнечное сияние прожигает сознание Субина. Он толкает Енджуна в предплечье, говорит ему опуститься во время молитвы. Енджун вздыхает, закатывает глаза и произносит: «Что? Прям так сразу? А где первое свидание? Твой Бог не романтик.» Если Енджун дьявол, то Субин его маленький послушный грешник под адским кожаным крылом. И это ни капли не смешно, но Субин сдерживает улыбку, когда Енджун опускается рядом. То ли от скуки, то ли от вредности, но скорее от всего сразу Енджун, не глядя, касается тыльной стороны ладони Субина, проводит к пальцам, и тогда тот нехотя обращает на него внимание. Но Енджуну, кажется, нужно не столько внимание, сколько предпринять удачную попытку смутить его. Он придвигается немного ближе, пока все остальные присутствующие, сложив ладони вместе и закрыв глаза, взывают к Богу, и чересчур неожиданно в своей шутливой манере проводит ладонью по чужому бедру ниже, намеренно касаясь пальцами внутренней стороны. Субин перехватывает его руку, затем берет на всякий случай за вторую и, не без улыбки на лице от странной щекотки смотрит на Енджуна, шепотом и пока по-доброму просит его прекратить это. Вместо этого, высвободившись и обхватив его лицо руками, Енджун подается к нему ближе и что-то шепчет ему на ухо. Что-то, что очень быстро вгоняет Субина в краску и вынуждает его недовольно, но слабо толкнуть Енджуна в плечо. Он говорит, что с такими мыслями Енджуну не место здесь. Рядом с Субином. — В каком университете нужно учиться, чтобы стать святым отцом? — Енджун отпивает вермут прямо из бутылки, хотя Субин перед этим предложил ему кружку. Он не специально немного проливает на плед и, пока Субин не видит, прикрывает пятно локтем. — Тебе им не быть, — недолго думая отвечает Субин, сосредоточившись на шутере и быстрому нажатию на нужные клавиши. За дверью его комнаты слышится высокое противное мяуканье и скребущий неприятный звук. — Не впускай его. Вопреки его пожеланиям Енджун вскакивает с кровати и открывает дверь, впуская с белыми пятнами полосатого кота. Он сразу подхватывает его на руки, приглаживая его шерсть на голове, тогда кот забавно поджимает ушки. — Он вчера погрыз мамин цветок и получил за это, — Субин пытается вспомнить что-то еще, связанное с котом. Этот пушистый мудак, как имел бы честь выразиться Енджун, вообще творит всякое ежедневно, так что сегодня пакость от него долго ждать не придется. Чем-то он даже похож на Енджуна. — Даже твой кот развлекается лучше чем ты, — сев на кровать, Енджун кладет кота себе на колени, но тот, притаившись, по всей видимости намеревается сбежать. Кот ловко выбирается из-под настойчивых ласк и спрыгивает на пол. Целью его полуденных криков под дверью было просто вывести из себя, а не заполучить внимание. — На каком уровне? — Енджун подходит к Субину со спины и кладет руки ему на плечи, вытирая пальцы в линяющей черной, белой, серой шерсти об его серую футболку. И делает вид, что заинтересован в прохождении Дума. Гениальная игра про истребление демонов, Енджун находит ее очень даже христианской. Этим же вечером родители Субина куда-то там отлучились, в гости вроде бы, сказали еще что будут поздно, может быть ночью, но возможно вообще приедут завтра. Значит едут в город. Значит Енджун непременно предложит ему что-то странное. Он и предлагает. Напиться. В этот же вечер произошло даже больше, чем за весь прошедший учебный год. Енджун раздобыл из тетушкиного бара бутылочку бренди, и тогда все и началось. Еще никогда Субин так не напивался. Он не был изначально примерным, пока дело не касалось учебы в университете, за ним уже числились мелкие грешки, но следуя теперь уже за Енджуном, он чувствует, как горячи, оказывается, воды Стикса. Никогда ранее Субин не чувствовал себя таким свободным от чего бы то ни было, будто некто выдал ему скрепленную печатями индульгенцию. Нельзя не верить ни во что, он всегда так считал, а Енджун в этом пьяном водовороте вдруг признается, что, кроме того, что он материалист, верит в этот недопитый бренди, в скребущегося за дверью кота, в эту как будто замедленную в нетрезвой иллюзии музыку, в то, как Субин придерживает его за запястье, как наклоняется и нелепо мажет по его губам своими. Становится так жарко, словно они в запертой комнате с закрытым окном, пот просачивается через одежду, а раздражающий звук за дверью по умолчанию становится тише и не так сильно действует на нервы. Как же все-таки жарко, у сердца остужает только холод от серебряного нательного креста на тонкой цепочке. Никогда еще Субин не был настолько истинным христианином, чем сейчас. Енджун пьяно усмехается этой нелепой попытке поцеловать, его самого ведет в сторону, но он подталкивает Субина к кровати. Потерявший координацию после их недопоцелуя Субин спотыкается о край и опускается на кровать, пока состав мыслей сходит с рельсов рациональности. Что самое прискорбное, он все осознает, проблема только в пьяном жалком теле, которому вдруг стали необходимы поцелуи. Енджун еще говорит что-то, грязно ругается, при этом находясь в приподнятом настроении. Субин не запоминает, не слушает, но чувствует, что он говорит: «Хочу напиться так сильно, чтобы сделать то, что тебе трезвому на ум не придет». Может он прав, упомянув именно Субина, потому что даже трезвому Енджуну на ум иногда приходит всякое безумие. И что все это нормально, когда Енджун седлает его бедра наваливается на него всем телом. Со странными пьяными смешками Субин падает на простыни, но почему-то ему так смешно от того, что они делают или чем собираются заняться. Енджун нависает сверху, и Субину от этого вдруг становится смешно, он цепляется руками за плечи Енджуна и смеется. — Я нихрена не соображаю, — Енджун подхватывает его пьяное неадекватное настроение и слезает с него, укладываясь рядом. Субин, между прочим, тоже нихрена не соображает, но придвигается к Енджуну ближе и пытается снова поцеловать, не глупо и невинно, а как Енджун, наверное, хотел бы. Единственное, чего желает Субин, это не вспомнить этот вечер странных поцелуев утром. Хотя после выпитого утро он не застанет, в лучшем случае полдень. На время он отключается, но при этом его тело находится где-то вроде сознания: с легкими просветами он вроде что-то делает еще, потом озарение, Субин понимает, что творит что-то совсем уж ненормальное, ему хочется курить, при этом он никогда раньше не пытался закурить и не крал у отца сигареты. Удачно он находит на столе неоново-желтую одноразку Енджуна и затягивается приторным дымом, перед этим случайно смахнув половину тетрадей со стола. Он закашливается от дыма, чем вызывает новый приступ смеха у Енджуна, и думает о том, сколько же в этой на вид безобидной штуке никотина. Когда они допивают бренди, мир вокруг ускоряет гонку, на поворотах заносит так, что приходится падать, чтобы не врезаться еще сильнее. Как же это хорошо и вместе с тем отвратительно, гадко и мерзко. Субин находит себя перебирающимся на четвереньках по полу к кровати, где уже отключился Енджун. Теперь же в этом состоянии нет ничего хорошего. В горле неприятно першит, хотя Субин не помнит, чтобы кричал. Если бы за окном была зима, он бросил бы свое жалкое безвольное тело в сугроб и, наблюдая подсознанием со стороны, дожидался бы отрезвления. Он хватается за ногу Енджуна и, преодолевая невероятное головокружение, забирается на нерасправленную кровать. Веселый вечер субботы превратился в хреновую ночь воскресенья. О боже, сегодня воскресенье. В это по-настоящему адское пламенное утро Субину трудно вспомнить, когда ему было так плохо в последний раз. Собственная честь его теперь не сильно волнует — эта идея была обречена закончиться таким утром. В голову закрадывается гадкое сравнение, будто бы некто с помощью стёклышка и солнечного отражения пытается прожечь в его голове дыру. Никогда Субин так не напивался и никогда ему не было так отвратно от самого себя. Посещать церковь каждое воскресенье невзирая на обстоятельства и болезни? Ему не помешает еще исповедоваться. Сейчас он выглядит как тот, кто больше всех нуждается в исповеди, может еще в таблетках и минералке. Было бы кому нажаловаться на безумные идеи Енджуна. И на себя, за то что повел себя как наивный придурок и согласился. Боже, Субин уже подхватывает его манеру речи, но дальше хуже. Его координация еще сбита, все мысли, кроме одной, поглотил вакуум неотвратимого похмелья. Субин понимает, что выглядит смешно и страшно, и что лучше никого не пугать на улице и отсидеться пока дома. Понимает, но одной рукой застегивает накинутую поверх футболки рубашку, второй тянет Енджуна за руку, сталкивая его на пол. Только это может его разбудить. С глухим звуком Енджун падает на пол, частично запутанный в одеяле, но с подушкой, под которую он подложил руку. — Что хорошего в твоем боге, если он слышит молитвы только по утрам? — Енджун устраивается на полу, собираясь продолжить спать. Шел бы Субин один в эту церковь, Енджун ведь не виноват в его грехах, которые он там так часто замаливает. Он, конечно, прав, но оставлять его дома, такого безумного, одного, Субин не намерен. — Мы почти весь день проспали, — Субин наклоняется, чтобы забрать у него одеяло — на это много сил не уйдет. Его снова захватывает головокружение, но уже с послаблением, чем во время пробуждения. Он чуть отшатывается назад, когда на себя тянет одеяло, словно Енджун готов был ухватиться за него. То, что они проспали почти весь день, заставляет Енджуна проспать остатки этого дня. Есть ли кто честнее пьяного? Только тот, кто драматично умирает от похмелья. Чего только Енджун не успел пожелать за это «утро»: от самых сквернословных выражений в адрес Субина, о которых он раньше не слышал, до откровенного богохульства. От того, как активно птички воспевают продолжение солнечного дня на ветках скрытых листвой деревьях, их сильнее хочется пристрелить из отцовского ружья. Кажется, что Субин постепенно заражается этой дьявольской скверной, которую Енджун ложно излучает как божественное свечение. — Что делает бог когда церковь закрывается на ночь? — сунув руки в карманы джинсов, Енджун плетется мучительно медленно, поэтому Субин торопливо подталкивает его сзади. — Выключает божественный свет на земле, идет смотреть божественный телек, потом играет в божественную доту, божественно ужинает, ложится в божественную кровать и видит божественные сны? — Вряд ли, — такое глупое предположение вызывает у Субина усмешку, это даже первое, что подняло его настроение за сегодня. — Я думаю он следит за нами. — Твой бог такой развратник, — Енджун говорит так, словно за одну фразу разочаровался во всем христианстве. — Значит он видел как мы целовались? Тогда он наверное хотел увидеть продолжение, но мы были такими пьяными. Еще с прошлого лета Субин научился не воспринимать некоторые его слова всерьез. Ложь он всегда преподносит со всей серьезностью, а правда мелькает только в шутках. Иногда он мешает ложь с правдой, чтобы сбить с толку. Но тот поцелуй — Субин почему-то надеялся, что это могло быть очень странным сном, вызванным воспаленным от бренди умом. Они же распили целую бутылку, а потом еще, если память не подводит, взялись за мамину бутылочку ликера. Нахрена они вообще понижали градус? Бог знает сколько еще они там выпили и почему родители еще не вернулись. Может это к лучшему. Скучающе закинув ногу на ногу, Енджун устало наклонился вперед, что-то печатая в телефоне так, чтобы скрыть это от Субина. Тому это было не интересно, вернее не его это дело, его мысли должны занимать молитвы. Енджун вздыхает с тихим стоном и откидывается на спинку деревянной скамьи, смотрит на проповедника так, словно тот именно ему пытался втолкнуть дешевку. Внезапно кто-то сзади тыкает его в плечо, причем так противно, Енджун не упустил бы возможности обозвать этого «кого-то», но оборачивается и вздыхает, заметив своего знакомого. Тот что-то шепчет ему, приподнявшись со своего места и подавшись вперед, опираясь обеими руками на спинку скамьи. Енджуна это заставляет улыбнуться, он бросает взгляд на Субина, затем видимо на того, о ком его знакомый ему рассказывает. Интересно все-таки в этих пригородах, как в тихом омуте. Его вниманием овладевает сидящая впереди девушка с длинными темно-русыми волосами. Со спины сложно сказать где он мог ее видеть, Енджун касается ее длинных, словно нарочно сброшенных через спинку скамьи волос, тогда девушка оборачивается и он вспоминает где мог ее видеть и где познакомился с ней. Она оборачивается, и поначалу недовольная сейчас смотрит на него с восхищенной улыбкой. Енджун до отвратительного экстраверт, он знает за пару месяцев лета, в сумме проведенных здесь, больше, чем Субин знает об этом месте, прожив здесь двадцать лет. Нет, он не ревнует своего единственного друга к остальным, ни в коем случае, как он может? Он не имеет на Енджуна никаких прав, у него не должно быть оснований для ревности, но что если Енджун для него во многом единственный? Единственный, кто обратил на него внимание, единственный, кто делится с ним не то что бы откровенным, но вроде как личным. — Субин, — капризно произносит Енджун, положив руку на его колено и поднимаясь выше. — Ты мне мешаешь, — шепотом пытается от него отделаться Субин. Каждое присутствие с ним в церкви почти одинаково. Может ему кажется, но на какое-то мгновение у Енджуна будто промелькнуло осознание. Он устремляет взгляд на сидящих прихожан, на проповедника, соединяет пальцы в замок и закрывает глаза. Субин очень хорошо его знает, но он позволил себе обмануться на то чертово мгновение. — Господь, сделай меня целомудренным, — тихо просит Енджун так, чтобы услышал только Субин, — но не сегодня, — он не может сдержать улыбку, потому что смог обмануть его. — Мне здесь душно, — он опять вздыхает и наклоняется к Субину. — А ты знал, — Енджун становится коленом на скамью и притягивает Субина к себе за плечо, тихо шепчет, затем кивает на сидящую чуть ли не в первых рядах женщину. — Это мой преподаватель, — Субин вздыхает и отстраняется. — Это неправда. — Еще как правда, — Енджун почти наваливается на него, — а еще, — он продолжает шептать эти грязные подробности, затем, сделав короткую паузу, целует Субина в шею. Субин брезгливо отстранятся и жмурится, как от прикосновения к чему-то мерзкому. Он немного отодвигается от Енджуна, будто бы даже обидчиво. — Что мне сделать, чтобы мы отсюда ушли? — он складывает руки на спинке скамьи. — Кому мне молиться? — он кладет голову на сложенные руки и выжидающе смотрит как Субин прикрывает глаза и едва слышно что-то шепчет. — Может тебе? — Енджуна вдруг оживляет эта мысль. Он становится на пол и опускается на колени, смотрит снизу вверх и кладет руки на разведенные колени Субина. Тот вбирает воздух через рот, это выглядит смелее любых его фантазий, Субин ни за что не признается даже себе, что ему нравится Енджун на коленях. Нет, это просто наваждение. Субину вспомнилось то, что он где-то услышал, но сейчас не может вспомнить где, — что дьявол обычно шепчет. Он называет его как-то не очень оскорбительно, как-то относительно приемлемо для этого места, хватает его за локоть и заставляет подняться, пока какой-то знакомый сзади, заметив их, прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Енджун более чем удовлетворен, стоило им уйти. Он сказал, что не знает что на него нашло там в церкви, правда сказал это с усмешками и будто бы с издевкой. Идя вдоль тени тополей, он затягивается синтетическим дымом, который по удачному направлению ветра летит в Субина. Он рассказывает о группе. Субин действительно удивлен — о таких вещах рассказывают на первых встречах, а не спустя год дружбы, в их случае неразумной и привилегированной. Поздно Субин расслабился, он наивно полагал, что знает о нем все. Енджун мечтательно рассказывает об их каверах на пилотов и паников по субботам, «ты видишь, я не так горяч как Джош Дан, но это только пока». Он говорит, что хотел бы, чтобы Субин побывал хотя бы на одной из их репетиций, «на одной такой набрался бы мудрости больше чем в твоих этих, как их, аудиолекциях». Енджун закидывает руку Субину на плечо, но нарочно немного отстает и плетется позади, наступая сзади на кроссовки Субина. Но как же он не догадался раньше? Енджун в точности попадает под описание барабанщика какой-нибудь альтернативной рок группы, по крайней мере характером. А еще он уезжает через два дня, если считать этот. За меньше чем за две недели Енджун принес столько хаоса и разрушений, стихийных бедствий, но внешне не особо заметных изменений. Субин теперь не сможет как прежде смотреть на своего преподавателя истории искусства. Енджуну бы повесить ярлычок в виде жетона на шею, чтобы каждый кто с ним знакомится был готов к разоблачениям своих знакомых. — Я организую тебе лучшее прощание, — Енджун проводит языком по пересохшим губам и тянется к Субину, который всеми силами пытается отстраниться от него, удерживая его на расстоянии вытянутой руки. — Да ладно тебе, — он цепляется за руки Субина, пытаясь преодолеть это короткое расстояние между ними. Субину вспоминается их первое прощание в прошлом году. Это нужно переименовать во что-то менее пошлое, поэтому Субин называет это просто прощанием. В тот день Субин вызвался помочь Енджуну донести его рюкзак, он же хороший друг, ему не составит труда это сделать. Пока отец Енджуна за рулем сигналил у ворот, Енджун быстро отобрал у Субина рюкзак и втолкнул в свою комнату. У Субина был десяток вопросов, потому что во-первых Енджуна там уже заждались и очень скоро его начнут называть не самыми добрыми словами, а во-вторых что ты делаешь, подожди, это не смешно. Енджун всего лишь коротко поцеловал его в губы и назвал истеричкой. — Нет, правда, это будет лучше. Расслабься. Субину после таких слов вообще расслабляться не хочется. Он опять про себя сводит это к шутке, Енджун опять его повалит на кровать во время их борьбы и назовет либо придурком, либо как-нибудь поинтереснее. Их еще не покидает легкое головокружение, Енджун говорит, что это все дурманящий дым в церкви. — Да подожди, — он придавливает Субина за плечи к кровати, пытаясь отдышаться. — Я уже так делал. Твой бог смотрит? Смотри чтобы он не отворачивался. — Что, — Субин предпринимает еще одну попытку столкнуть его с себя, — ты делал. Он узнает об этом немного позже, когда Енджун оставляет поцелуи на его шее, ладонями спускается от груди к кромке джинс, затем сам спускается ниже, приказывая Субину не двигаться, закрыть глаза и ни о чем не думать. Субин и сам рад был бы ни о чем не думать, пытается не думать о сегодняшнем ужасном, но теплом августовском дне, о том, что Енджун очень скоро покинет его на целый год, что Субин не услышит в этом году его игру на барабанах, что в церкви без него вдруг сделается слишком спокойно, только смотреть на присутствующих там прихожан будет тяжело. Кажется что Енджун не спал только со священником, да и то кто знает что могло быть, если бы он задержался больше чем на конец августа. Конечно он это делал, думает Субин, Енджун слишком красив чтобы быть девственником. Субин зарывается рукой в его растрепанные волосы и откидывает голову назад, стараясь не смотреть и не думать. Енджун сам того не понимая ведет его к страшным инфернальным фантазиям, теперь Субин только рад поддаться. Если бы только Енджун остался, были бы тополя, яблоки, воскресное утро в пригородном доме. Субин рискнул бы всем, влюбившись в такого как он. Может и хорошо, что лето закончится, он сможет снова утонуть в серых днях и в учебе, в конце концов он уже так делал, он даже ждал этого, но так больно смотреть на что-то однотонное после синтетически-ярких цветов. Это ужасно. Субин лежит на одной кровати с Енджуном, который постоянно напевает песни Бритни Спирс и думает что попадает в ноты. На губах все еще фруктово-дымное послевкусие, но Енджун ни за что не откажется от своей зловонной одноразки. Уже завтра вечером им придется прощаться, Субин назвал бы это настоящим прощанием, Енджун же думает что по-настоящему простился с ним несколько минут назад. Неловкость почему-то не наступает, лишних чувств тоже вроде бы нет, только совесть будет мучать весь год за стертый круг личных границ, который Субин так старался прочертить вокруг себя. — А если ад существует? — Субина мучает только этот вопрос из тьмы остальных. — Ну, души грешников в котлах. Подожди, не перебивай, — он немного повышает голос когда Енджун вбирает воздух чтобы что-то сказать или пошутить. — Тебя это не пугает? Ну, если бы в твоем мире это было бы правдой. — Если бы это было правдой, — Енджун принимает задумчивый вид, затягивается приторным дымом, будто бы задумываясь над нелепым на его взгляд вопросом, — мы бы с тобой встретились там.