какие нахуй отношения?

Антон не вслушивается в нудную речь преподавателя. Он просто сидит на месте, вытянув руки на аудиторном столе, да лбом в них уткнувшись. Душа наркоманская мечтает о ещё одном пакетике фена. Петров дёргается, слегка трясётся. Он снова хочет почувствовать себя свободно, хорошо, когда буквально летаешь в облаках, а на глазах будто не круглые окуляры, а розовые очки. Когда видишь мир по другому, и когда ты рад по-настоящему. Когда хочется много танцевать, веселиться и радоваться. Амфетамин повлиял на состояние парня как физически, так и морально. Мозг работает туго, мысли по-тупому складываются. Мешки под глазами, да слегка впалые щёки. Бессонницы по ночам, зверский аппетит после воздействия от фена. И казалось, что всё это так мешает жить бедному студенту, да вот, не так всё просто. Антон не видит никакой проблемы ни в своей зависимости, ни в своих смертных грехах, ни в своём состоянии. По крайней мере, не хочет видеть — ему так проще. Конец последней пары ещё не скоро, а Петров уже устал. Устал от давления, устал от моральной перегрузки, устал от... жизни? Хотя, нет. От жизни он не устал — не успел ещё попробовать новых порошков, ведь пока что и виснет на одних розовых дорожках «фена». А мать, звонящая из другого города, всё задалбывает его вопросами, по типу: «Когда девушку найдёшь?», «Когда замуж выйдешь?», «Тебе уже 18 лет, а житья никакого!». Ещё хорошо, что парень успел свалить из этого сраного посёлка, да переехать в Москву, где его изнутри пожирает тягостная атмосфера гнилой общаги, скверные лица одногруппников и двухчасовые пары, на которые он, собственно, и не ходит почти. Просто так, раз в недельку может сходить, чтобы не отчислили, да не выкинули с потрохами из обшарпанного училища. По просьбам матери, Петров на экономиста пошёл, хотя нахуй ему это не надо. Ему и так хорошо живётся — без университета, без друзей, без девушки, но зато с дешёвым, едким коньяком, тлеющей сигаретой в ледяных пальцах, пустым взглядом и пакетиками розового порошка, что будет снюхан всего за десять минут. — Сегодня опять на заброшке до утра?— кудрявый парень, по имени Алексей, поворачивается в сторону протухшего душой одногруппника. — Да.— блондин не поднимает голову, отвечая кратко да измученно. — А чего так?— Лёша из интереса спрашивает. Он прекрасно знает о состоянии младшего, и знает о зависимостях этого истерзанного тела. — Не хочу в общагу,— поднимая глаза, опирается подбородком о тыльную сторону запястьев. — и штырит немного. — Твоя зависимость до добра не доведёт...— вздыхая, кудрявый опускает взгляд. — Хуйню несёшь,— агрессирует, говоря полу-шепотом. Из-за монотонной речи преподавателя, голос младшего не слыхано. — я не часто вкидываю. — Раз в три дня - это не часто, по твоему?— начинает с лёгким наездом. Не то, чтобы Снегирёв сильно переживает за одногруппника, но жаль до жути за эту бедную, наркоманскую душу, чья мечта - это жить «под кайфом» вечность, и не отходить от воздействия амфетамина. — Я чё, торчок по твоему?— Антон голову поднимает, выпрямляется, откидываясь на спинку стула. — Не один нарик ещё не признал, что он нарик, Тох,— Алексей опускает глаза в пол, тяжко вздыхая. — завязывай уже. — Ой, Снегирёв, иди нахуй.— махнув рукой, да слегка скривившись, и отвернув лицо в сторону. Кудрявый не перечит, диалог не продолжает — не хочет, не желает. Слышать этого ёбаного торчка не хочет. Антону уже тошно становится, да к горлу ком подступает; в аудитории душно, окно бы открыть. В душе пусто, заполнить бы новой дозой фена. А в голове метель да ветер, и здравомыслие мимо пролетает. — Так, молодые люди,— слышится голос преподавателя. — собирайтесь и идите. Студенты послушно встают, собирая свои вещи в рюкзак, а по тошнотворному помещению хор порхает, да голоса смешиваются друг с другом, по перепонкам барабанным бьют. Петров с места своего поднимается. Собирать ему нечего, всё равно не одной вещицы на аудиторный стол не положил, и тетрадь для конспектов пуста. Также пуста, как его голубой взгляд и уже второй день подряд ноющий желудок. И тело так болит. Просто болит, без всякой причины. И состояние ужасное. Конечно, ужасное до того момента, пока кайф не потечёт по кровавым жилам. Студент пытается вспомнить, где закладка для него оставлена. Кладман сегодня должен был оставить её где-то за обшарпанным подъездом, неподалёку от местного садика. В кустах это счастье наркоманское спрятано. Антон целенаправленно следует к нужному месту, да с таким энтузиазмом, словно эскортница едет к очередному клиенту. Блондин вот-вот доходит до нужного места, как ощущает резкую боль в голове. Будто от удара. В глазах темнеет начинает, и он помнит лишь то, как обессиленно падает на землю, и шаги около себя. Чёрт, а всё было так прекрасно. Всё было так ахуенно. ******* Голубые глаза медленно распахиваются, а голова устало поднимается. Шея ныла, и тело по прежнему болело. Зрачки дрогающие скользят по помещению. Холод пробивает тело до костей, заставляет конечности дрожать, а зубы сомкаться и биться друг о друга. — Где я, блядь?...— проносится в голове Антона. Он спросонья только, еле-еле очнулся. Продолжает скользить взглядом по всему, что вокруг находится; похоже на подвал. Темно, сыро в помещении, но тусклая лампочка, висящая на потолке, едва освещает всё вокруг. С боку стол небольшой стоит, накрытый большим полотенцем. Судя по впалости и бугоркам, под этой простынкой лежат какие-то вещи. Парень замечает, что сидит на стуле. Он начинает дёргаться, но спустя пару секунд понимает, что связан. Связан верёвками толстыми, связан крепко да туго. — Эй!— хриплым, тихим голосом зовёт не пойми кого. Надеется, что он тут не один. Антон слышит, как дверь с невыносимо жутким скрипом открывается, и шаги приближаются шаги тяжёлые. — Тебе тут не скучно, малыш?— грубый, красивый, мелодичный, но омерзительно смазливый голос бьёт по слуху, хоть и раздаётся совсем негромко. Антон поворачивает голову в одну из сторон; видит парня высокого, на которого едва попадает тусклый свет лампочки. Под освещением видно короткие, тёмные волосы и серый, убийственный взгляд незнакомца. — Ты кто, блять?..— с волнением в голосе спрашивает Антон. — Я - Рома, дорогой.— подходит почти вплотную, и склоняется над связанным блондином. — Я тебя не знаю, еблан,— младший начинает переживать, украдкой пытаясь двигать ладонями и пальцами, в надежде развязать хотя-бы руки, а потом и освободиться полностью, да съебаться. — развяжи меня, ёбаный в рот! — Нахуя?— голос похитителя грубеет. Он явно недоволен поведением своей жертвы. — Я на тебя заявление напишу, сукин ты сын! — Ты сначала выбраться попробуй, а потом уже о заяве пизди,— парень ехидно усмехается, подходя к тому самому столу, на котором лежали накрытые полотенцем предметы. — а пока-что я хочу немного поиграть с тобой...— крепкая рука стаскивает простынку с твёрдой поверхности, и взгляду Антона предстают несколько ужасающих его вещиц. Нож-бабочка; с кристально чистым, острым лезвием, что едва сверкало при попадании на него света. Лезвие от бритвы; тонкое, маленькое, такое-же блестящее при лёгком проблеске тусклой лампочки. Бутылка водки; «пять озёр», большая. Холодная явно — с туманными разводами от собственной температуры. Молоток; вылизанный до чиста, но слегка пыльный. Небольшой, компактный довольно, да всё равно заставляет сердце стукать в бешеном темпе, а ком к горлу подступать. Шприцы; они напрягали больше всего. Такие маленькие, с жидкостью внутри. И единственное, от чего едва чуть не стошнило младшего — это выпотрошенные тела маленьких зверушек, лежащих на столе. Пара котят, крыс, один хомячок и маленький щенок. У хомяка была нижняя часть тела отрезана, а оттуда видано кишки, что колечкам торчали из него. Кровь медленно по столу расползлась, и звук упавшей на пол капли приглушил напряжённую тишину. Это зрелище вызвало у младшего рвотный рефлекс, что смешивался с жутким желанием употребить. Но Антон, пока что, держал себя в руках. У щенка было тоже самое. Тоже нижняя часть отрезана, да вот, только, глаз не было и оттуда также алая жидкость вытекала, да жидкими ниточками по лицу зверька спускалась. А котята и крысы, видимо, просто придушенные были, ибо с их телами ничего не случилось; они целы, но уже бездыханны и промёрзлы в этом сыром, грязном подвале. — Что это, блять?!— глаза пустые в удивлении раскрываются, и переводятся на слабо-ухмыляющегося изверга. — Это твои игрушки,— отвечает с ехидностью. — а что? Имеешь что-то против? — Да, сука, имею!— блондин дёргается на стуле и, будто в отчаянных попытках вырваться, тонет в немом крике. — ты совсем ебанутый?! — Почему сразу ебанутый?— продолжает ухмыляться и делать вид, будто не видит ничего страшного. Хотя, возможно, что он действительно не замечает, что тут не так. — Ты что делать собрался, долбоёб?!— торчок пытается ещё дёргаться, но сил не находит, и лишь тяжко, учащённо дыша, опускает голову, исподлобья глядя на Романа. — Играть с тобой собрался, малыш,— на такое, Петров уже не может ответить. Его ещё ранее осенила мысль, что этот похититель - это просто чокнутый псих, в чьи ежовые руковицы он попал. — ну, давай начнём.— парень уже собирается взять один из предметов, как голос блондина в передышке произносит: — Пидор...— и младший сказал это негромко, будто в пустоту выругался. — Как ты меня назвал?— шатен медленно подходит к Петрову, будто беды предвещая. — Пид...— и жертва не успевает договорить, как на миллисекунду видит, что чужая рука возносится, и моментально тягостная боль пронзает его челюсть, а за пределы губ хлещет кровь, уже неспешно капающая на холодный пол, да оставляющая алые пятна. Второй удар приходится в нос, откуда тоже начинает сочится металлического привкуса жидкость. Ужасная, скверная боль в местах, куда прилетели побои. И атмосфера тяжка, и тошно до жути. Этот мерзкий привкус мучения усиливает, треплет язык, покусывает вкусовые рецепторы. — Не смей говорить мне такого.— Пятифан стискивает зубы, да говорит сквозь них. Триггер на это слово безумный. — я ведь даже поиграть с тобой не успел.— интонация резко меняется; плавной становится, да ласковее в несколько раз. Шатен подходит к столу и, сначала внимательно пройдясь взглядом по предметам, берёт один из них — лезвие от бритвы. — Мне кажется, что ты довольно много говоришь...— задумчиво произносит Рома, после чего склоняется над связанным блондином. — открой рот... — Пошёл нахуй! — Открой!— Ромка протискивает собственные пальцы в чужой рот, распахивает его и ухватывается за чужой язык. Он вовремя вытаскивает руку из уст, и крепко держит этот скользкий язычок, пока Петров скулит. Старший подносит лезвие бритвы к языку, тонкий краешек к плоти скользкой прижимает, да резко проводит. С гортани Антона срывается глухой крик, а уголки апатичных глаз начинают блестеть. На языке теперь рана кровоточащая, глубокая, большая. Капельки жидкости по подбородку младшего стекают, а после и на футболке оказываются. — Что? Тебе этого мало?— не отпуская скользкую часть рта, ухмыляется Пятифанов. Он проводит лезвием второй раз, а потом и третий, и четвертый. С каждое новой раны текло всё больше и больше жидкости алой. Блондину не удавалось сдерживать глухой скулёж, крики и болезненные стоны. Приторность ощущений высилась до максимума, а может, уже даже перешла все рамки. — Ладно, с этой игрушки хватит.— старший ложит лезвие обратно на стол, уже отпуская кровоточащий язык жертвы. Антону и говорить сложно было, и пошевелить частью рта тоже. Так больно, так невыносимо. — Давай теперь так.— Пятифанов берёт со стола нож бабочку; лезвие сверкнуло при лёгком освещении. Старший подходит ближе, и крутит металлическую вещь перед лицом жертвы. — Нравится?— улыбаясь молвит, смотря в напуганные глаза. — уже хочешь почувствовать, как он режет тебя? — Да пошёл ты...— младший кривится от боли, которую доставляют ему движения истерзанным языком. — г-гнида... — Не будь букой, торчок,— шатен подносит острое лезвие к предплечью Антона, придавливает светлую кожу. — хочешь?— давит сильнее, предвещая порез на теле Петрова. — Да иди ты н...— недоговорённая брань резко перетекает в истошный крик, как только ледяной метал проходится по руке. — с-сука!— еле выдавливает из себя младший. — Что? Не нравится?— нож-бабочка во второй раз наносит кровоточащий порез, а гортань жертвы издаёт очередной крик. Порез за порезов, капля за каплей. На плече младшего уже около трёх таких ран, на коленке четыре, а на предплечьях и вовсе целая кровавая живопись. — Думаю, на этом можно и закончить, правда?— старший отступает, кладёт предмет обратно на стол, и накрывает все вещи тем ободранным полотном. Он неспеша подходит к одному из шкафчиков, а оттуда достоёт коробку, в которой явно шумела горстка разных предметов. — Ч-что это?..— тихо, сквозь мучения цедит блондин, исподлобья глядя на идущего к нему парня. — Твоё спасение.— кратко выбрасывает Ромка, да садится на корточки перед Антоном, и коробку ту перед собой ставит. Петров лишь наблюдает за его действиями. Пятифанов открывает ту коробку. В ней можно разглядеть кучу таблеток, бинты, перекись водорода и прочие медикаменты. — Это т-типа аптечка?— морщась от притворных ощущений на языке, тихо лепечет Антон. — Да,— не поднимая взгляда, Рома копошится в аптечке. — лучше не говори сейчас, у тебя ведь язык порезан. — Ты м-мне сам его и порез-зал..— через силу произнося некоторые буквы, Антон с ненавистью в глазах смотрит на похитителя. — Знаю,— вздыхая тяжко, Рома капает перекисью водорода на ватку. — высунь язык. Замечая, что страшных намерений у старшего нет, Антон с опаской высовывает язык, с которого тут же стекает алая кровь. — Потерпи, сейчас может быть больновато.— шатен подносит ватку к изрезанной части чужого рта, и касается ею открытых ран. Блондин скулит, но всё равно держит язык на воле. Пятифанов проходится ваткой по всем ранам, обрабатывая с трепетом, и без той грубости. На лице его уже нет гримасы конченного психа, а сам он выглядит озадаченно. — Всё, закрывай рот.— спокойно говорит шатен, на что Петров без проблем сомкает губы, перед этим поместив язык обратно в ротовую полость. Порезы на худощавом теле, что также не малость крови на пол пролили, Ромка также обрабатывал с трепетом и любовью. Будто и не он делал их ранее. Такая быстрая смена отношения к своей жертве лишь подсказывала Петрову о том, что Ромка и вправду на всю бошку ебанутый. — Скоро принесу тебе поесть,— складывая все вещи обратно в аптечку, безмятежно произносит старший. Он подходит к шкафу, в котором ранее лежала эта коробка, да кладёт её обратно. — не скучай тут без меня.— уходя, бросает шатен. Пока что, младшему остаётся лишь ждать и думать; что этот парень собрался делать с остальными предметами, лежащими на столе и, в конце концов, выпотрошенные телами мёртвых животных? Кто этот парень вообще? Насколько всё будет плохо и, вообще, выживет ли Антон в этой среде? Так много вопросов, и так мало ответов.