какие нахуй отношения?

Тяжкие выдохи и судорожные всхлипы заполняют собою помещение. Антон ещё никогда не чувствовал себя настолько униженным, настолько грязным. Пару минут назад его буквально выдолбили в задницу, что не осталось без новом шраме на итак безутешно кровоточащей душе; Петров в этот момент был готов заключить сделку с дьяволом, лишь бы обнюхаться и забыть своё имя. В этот раз Ромка был жёсче и дольше, чем в прошлый, что не смогло не оказаться на состоянии младшего, которого так просто и так мерзко использовали в очередной раз, словно какую-то игрушку для утех. С глаз голубых продолжали слезы ручьём течь; Антон уже столько вод солёных на этот ободранный матрас пролил, что казалось-бы — куда ещё больше? Сквозь силу, он постарался подняться, но жутко ослабленное тело не поддавалось; оно болело ещё сильнее и с каждым движением хуже становилось. А блондин продолжал рвать до костей, делая тщетные попытки встать с грязного матраса, будто ему нравилось страдать. И, естественно, в очередной раз упираясь ладонями в постель, да стараясь подняться, парень ослабленно падает лицом в подушку; он не думал, что это состояние будет настолько сложно перенести. — Блядь!— в гневе рычит младший, скалясь, словно бешеная собака, по подбородку которой вот-вот потечёт белая пена. Кстати, о пене; она уже текла со рта младшего, но это было далеко не из-за бешенства, а из-за самой обычной передозировки наркотиками, после которой он чудом выжил; наверное, с этого момента он и заручился моралью, что порошок не губит, не убивает его. Ну, конечно, делать такие выводы после передоза, что к смерти удачно не привёл — "так умно". Петров еле как переворачивается на спину, затылком ощущая пылкую влажность подушки после пролитых слёз; они уже стекали не по щекам, а по вескам, но на это младшему крайне плевать. Ему не плевать на то, что его держат в заточении. Не плевать, что его били. Не плевать, что его насиловали. И ему не плевать до того момента, пока новая доза в организм не поступит; под гроздью амфетаминового царства всё кажется беззаботным, детским, ярким, прям как Антон хотел-бы видеть свою реальную жизнь. Увы, он сам себя так запустил, и выбраться из этого дерьмища сложно. — Почему всё так хуёво?— всхлипывая, задаётся вопросом блондин. — разве я это заслужил?— и ещё одна слеза по веску проскользает. — видимо, так и есть.. я ведь не могу себя накручивать?— он задумчиво хмурится от навязчивых в голове мыслей. — Бля, что за бред? Я разве когда-то себя накручивал? Вот именно, что нет.— накручивал, Антош, накручивал. Например тогда, когда утверждал Ромке, что являешься свободным и счастливым; наркота окончательно крышу сносит, это правда. С гортани тяжкий выдох срывается, а глаза с замыленной, слепой видимостью мелькают по размытой картинке вокруг. У него даже сил нащупать очки нет, что безусловно делает его наиболее беспомощным, чем он является на данный момент. — Блядство.— понимая, что не в курсе, куда окуляры улетели, выругался в пустоту Антон. Скрежет ржавой двери заставляет блондина чуть дёрнуться с хлёстом, отчего боль по телу приторно запульсировала, да сердце учащённо застукалось, словно полчаса назад. — Антош...— цепкий, омерзительный для Петрова голос. Он звучал так отчаянно, так расстроено, и младший уже начинает гадать, что опять хочет от него Пятифанов. Неужели, снова рвано поимеет и оставит гнить да ныть на матрасе? — У-уйди...— голос Петрова задрожал заметно; странно, что он не вёл себя так после первого раза. Скорее всего, на отходняках после фена, было сложно выражать импульсивность и агрессию, скопившуюся за проживание в этом ебаном подвале. — Малыш, я...— речь старшего оборвалась, а шаги его близились к Антону. Жаль, что тот не видел ни черта. — Я просто поговорить хотел. — Ты сделал уже всё, что мог!— в немощной истерике бьётся Антон, безутешно всхлипывая. — Оставь меня в покое! — Солнце, послушай меня,— младший слышит, как шатен на корточки перед матрасом садиться, а кожей ледяной ощущает, как тот накрывает своей ладонью тыльную сторону ладошки Петрова. — Мне очень жаль, что я так с тобой поступил. В этот момент блондин был готов разорвать Пятифана на месте, но увы, боль в теле не давала это сделать. — Чего, блядь?!— дрожа, продолжает рыдать Антон. — Ты.. ты ебанутый! — Я знаю, Тош, знаю,— вздыхает, глаза отчаянные в пол опуская. — Я правда поступал с тобой, как мудак. — Да ну!— с сарказмом, да раздражённостью тянет парень, сидящий на матрасе. — Ты понял это спустя несколько дней после своих поступков?! — Ну..— тихо бормочет Рома. — Да.. — Пошёл нахуй, еблан!— запористо бранясь, дерзит младший; он явно ожидает, что получит по ебалу после своих слов, но молчать он не собирается. — Солнышко,— шатен приближается к чужому лицо, а после тепло шепчет. — Прости... — Может мне ещё раздеться, блядь?!— вспыльчиво, да с сарказмом бросает Петров. — Какое нахуй «прости»?— возмущаться продолжает, даже забывая о боли, что с каждым резким движением отзывалась где-то в костях. — Ты себя, сука, слыш...— и парень недоговаривает. Он чувствует, как чужие, сухие губы прижимаются к его устам. Старший нежно, с трепетом целует Петрова. И Антон хотел оттолкнуть шатена, но увы, не мог, отчего чувствовал ещё большее унижение. Скользкий, многоговорящий язык Пятифанова уже хотел проникнуть в чужой рот, но тут же ощутил, как острые зубки кусают его. Старший шипит от боли, резко отлипая от чужих губ. Он чувствует металлический привкус на языке. — Я тебе что, пидоростня какая-то?!— мятежится Петров, учащённо, громко и быстро дыша. — Солнце, не злись,— на удивление, Пятифан оставался ласковым, будто у него реально какое-то раздвоение личности. — Я ведь тебя люблю. — В рот я такую любовь ебал.— грубо фыркает, взгляд бычьи отводя. — Ладно, ладно...— парень встаёт с корточек, и обхватывает крепкими руками чужое тело. — Блядь, ты что делаешь?!— возмущённо рычит Антон, кривясь от снова пробудившийся боли в костях. — Ничего криминального,— шатен подхватывает блондина на руки, словно жених невесту из ЗАГСа выносит. — Не бойся, я тебе не наврежу.— в связи с тем, что было ранее, эти слова звучали вполне иронично, отчего Петров лишь истерическую усмешку с гортани сорвал, да так нехотя, будто и смешного ничего не видит; ну да, ничего смешного та и нет. — Ты мне уже достаточно навредил, кретин.— пока шатен его с подвала выносит, усмехается младший; он уже даже не сопротивляется, ибо это бессмысленно — старший всё равно на своём стоять будет, чего бы это не стоило. — Знаю,— кивает. — Но обещаю: больше такого не повторится,— так с уверенностью заявляет, что даже забавно выглядит. — Я ведь люблю тебя. — Оно и видно,— Петров сильно раздражается, и даже не от ласковости Пятифана, а скорее, от его переменчивости; сначала он столь жестокий, надменный, готовый до упора избивать и сексуально насиловать объект симпатии, а потом добрый, милый и заботливый, да готовый подогреть любимому еды и сделать сладкого чая. — У тебя будто в натуре биполярка.— и на свои слова парень получает не ответ устами, а лишь тяжкий, протянутый вздох. ****** На тёплой кровати лежится в несколько раз лучше и удобнее, чем на жёстком, скверном матрасе, пропитанным пылью и смрадом табака. Антон готов вечно смотреть на порхающего над ним Ромку; когда тот мину ласкового и заботливого парня надевает, то как-то тепло на душе становится; хотя, может тепло и становится, но тот, кто знает реального Ромку, покрутил бы пальцем у веска, да прозвал бы Пятифана ебанутым, биполярным долбоёбом. Но сейчас Антон лишь размеренно ёрзает в тёплом одеяле, да наслаждаясь видимостью; шатен всё-же вернул ему очки. — На, держи.— Ромка ставит поднос с едой на коленки возлюбленного, а тот выпрямляется с трудом; боль была не столь долгой, но до конца ещё не прошла. — Спасибо.— безразличие блондина не изменилось даже после прилива нежности в Ромке; он ведь знает, что всё закончится одинаково, и вскоре шатен снова превратиться в жестокого монстра, готового рвать и метать. Он быстро хлебает поднесённую еду, чувствуя, как желудок наполняется дозой приятной пищи. Да, конечно не очень такая учесть — есть один и тот же суп каждый день, но это будет намного лучше, чем голодать неделями, а после сдохнуть от истощения в том же ледяном подвале. — Вкусно?— с нежностью спрашивает Ромка. Блондин взгляд поднимает, исподлобья глядя, на пробормотав: — Ну, да.— он любой другой мускулой лица не дёрнул, но непонятливо брови к переносице свёл. Пожалуй, ласки Ромы выглядели до жути странными; ох, какой же он ебанутый. — Вот и хорошо.— на лице старшего добрая ухмылка появилась, а сам он начал медленно к лицу напротив приближаться, явно намереваясь поцеловать. Антон отдёрнулся, с лёгким отвращением в серые глаза посмотрев. — Эй, не загоняйся,— с предупреждением, да едва заметными нервами произносит младший. — Если я ем твой суп, то это не значит, что я тебе тут же отдамся за него.— парень отставил уже пустую тарелку и плоский поднос на тумбочку, а сам настороженно на Ромку взглянул. — Ну, малыш,— раздражительно ласково да тонко лепечет Пятифанов. — Если я хочу тебя поцеловать, то это не значит, что я хочу от тебя именно чего-то пошлого.— и младший не верит не единому слову этого изверга. — Ага, конечно, блядь,— закатывает глаза, но едва замечает, как чужая физиономия навязчиво близится к нему, потому резко толкает старшего ладонями в грудь, отстраняя от себя. — Да угомонись ты уже! — Если ты не дашь себя поцеловать,— тон сменяется, с завуалированной угрозой звучит. — То будет плохо, ты ведь знаешь? — Насколько плохо?— с вызовом пялится в хищные глаза, ни на секунду не отводя зрачков. — Настолько, что это будет та же учесть, что случилась в подвале около двух часов назад.— и он также в лице меняется; смотрит озлобленно, как бык на красную тряпку. — Прямой намёк на сношение, Ромочка?— с сарказмом протянув последнее слово, ухмыляется блондин. — Да,— твёрдо да настойчиво выкидывает старший. — Так что, тебе лучше выбрать,— и в ответной, ехидной улыбке расплывается. — Но ты такая неженка, поэтому...— отводит взгляд в сторону, театрально делая паузу в речи. — Мне кажется, что ты выберешь лёгкий вариант. И парень снова тянется к чужим губам, и осталось едва миллисекунды для соприкосновение многолепетающих провокационные фразочки уст, как звук хлёсткой пощёчины заглушает напряжённую тишь, что от силы длилась секунд пять. На щеке Ромы остаётся красный след, а от удара жжёт, да печёт. В ладони младшего слегка покалывает. Пощёчина была цепкой, до жути болезненной. — Ну..— вздыхая, сквозь зубы начинает шатен, слегка шипя от боли. — Ты сам напросился.— парень набрасывается на Антошу, и казалось-бы, вот-вот очередная рана на душе Петрова останется. Однако, все такие схемы уже знакомы наркоманскому мозгу, а потому, Антон решил в этот раз не быть тряпкой. Хватка и роли меняются от резкого движения блондина; теперь уже Роман был снизу, да лицом уткнувшимся в мягкую подушку, а Антон сверху сидел, чужие руки за чужую спину заводя и в мёртвой хватке держа. — Т-ты чё творишь!?— в гневе пытаясь вырваться, брыкаясь для первых попыток, сквозь крепкие зубы рычит шатен. — Примерно тоже, что и ты со мной около двух часов назад,— и Антон ликует, ухмыляясь, да не ослабляя хватку запястьев. — А что не так, Ромочка?— с сарказмом, да омерзительно смазливым тоном протягивает пассив. — Ты ведь любишь меня,— прямо намекая на слова парня снизу, продолжает лепетать мёрзлыми устами слова, в отвратном тоне звучащие. Он наклоняется к чужому ухо, горячо и хрипло прошептав: — Так раз любишь, то терпи. Рука студента движется к резинке чужих штанов. Пятифан уже не так стремительно выбраться пытается, а лишь слегка подёргивается, иногда руками резкие движения справляя. Петров хочет сразу к делу приступить, но подавляет в себе это желание, и решает немного поиздеваться над Ромой; запускает ледяную руку под чужую футболку, интенсивно гладя светлую кожу и по спине ладонью скользя. Шатен от неожиданности в спине прогибается, да рвано выдыхает. — Чего гнёшься?— с насмешкой бормочет Антон. — Нравится, что-ли?— ехидно, да улыбки злорадной не стянув. — Небось течёшь, как сучка?— краснеет с собственных слов, но прекрасно понимает, как мерзко Пятифану выслушивать это всё. И это только радует младшего. Он опускает руку, пальцами под резинку шатров пробираясь. Стягивает их до половины, как и нижнее бельё. Глядит на упругую задницу старшего и уже представляет, как будет долбиться в неё; не то, чтобы Пятифанов его возбуждает. Просто, отмостить хочется до жути. И Петров вынимает член, приспуская с себя нижние элементы вещей; он мягко надрачивает, попутно приближаясь к явно тугому, заднему проходу Ромки. Недолго думая, резко входит. Рваный, хриплый крик ласкает барабанные перепонки, а улыбка тянется на физиономию ещё сильнее. Младший не решается растянуть Пятифана. Как ни крути, тот его ни разу не растянул, а значит — и сам не заслужил. — Что такое?— по началу начиная медленно, размеренно двигаться в шатене, усмехается верхний. — Тебе что-то не нравится, малыш?— он называет старшего также, как тот нередко называет его. О да, какое-же удовольствие чувствует Антон, когда ощущает тугость влажного зада. — М-м-м...— с наслаждением протягивает младший, набирая темп. — Как узко, Ромочка...— и ласковая форма чужого имени по прежнему звучит до жути саркастичной. Пятифанов болезненно стонет, а из глаз его сочатся солёные капельки, стекающие по щекам, да падающие на подушку, впитываясь и оставляя там после себя мокрое пятнышко. — Прекрати, сука!— сквозь слёзы, хрипло кричит шатен; он чувствует, как его буквально разрывают изнутри, что также оставит след и незабываемую травму. — Чего-чего?— провокационно спрашивает Антон, ещё в несколько раз темп ускорив. — Не слышу просто,— так с насмешливостью говоря, уже начинает чуть-ли не вдалбливать старшего в эту скрипучую постель. — Повтори, если это что-то важное. И темп ускоряется в ещё несколько раз, а чужие крики и рыдание, казалось-бы, можно за километра три услышать. Петров ускорялся, делал рваные толчки, бился головкой члена о чужую простату. Его это заводило, пробуждало какую-то жестокость, что давно в душе пронизанной зарылась. Блондин кончает внутрь нижнего, замедляя темп, пока тот жалко стонет. — Ты в-всё?..— тихо скулит Пятифанов, всхлипывая. — Всмысле? Нет конечно.— Петров из медленного ритма с быстрый хлёстко перетекает, а истошные крики снова по комнате раздаются. И всё продолжается до того момента, пока шатен не теряет сознание от ужасной боли, да не расслабляет тело, с приспущенными штанами лёжа на постели. Он явно будет чувствовать себя ужасно, в отличии от младшего, что в это время был очень самодовлен и напевал какую-то песню, моясь в душе.