какие нахуй отношения?

Антон не способен на улыбку уже какой день. Ну да, в такой атмосфере трудно даже уголки губ сквозь силу приподнять. Ему лишь остаётся просыпаться на ободранном матрасе, хлебать тёплый суп из тарелки, бродить по холодному помещению и мечтать об амфетаминовом царстве, в которое можно погрузится после первой снюханной дорожки. — Здравствуй,— вздыхая, Рома заходит в уже привычный для себя подвал. — это тебе.— он ставит тарелку с едой на стол. Блондин, уже даже не благодаря, поднимается с постели. Внутри него уже ни одной эмоции не бушует, пульс по шее не бьёт, а истощённый желудок всё-также издаёт тягостные звуки. Петров и до этого ел не много, а сейчас он ест всего-то один раз в день; Рома, правда, обещал, что за послушание может кормить Тошу два раза в день, но младшему от этого не легче. Парень на стул садится, в тарелку взглядываясь; и не ясно, что он там найти пытается. Привычно ведь уже. Взяв ложку и вычерпав из стряпни немного содержимого, он наконец ощущает, как что-то вкусное по пищеводу спускается. И желудок уже не так истощён, и аппетит собачий просыпается. — Сегодня посмотрю на твоё поведение,— начал говорить Роман, отводя взгляд. — если будешь себя вести хорошо, то покормлю ещё и вечером.— и улыбнулся терпко, вроде по-доброму. Однако, слова с его уст звучали не так уж и добро. — Ага,— кратко выбрасывает блондин, продолжая черпать еду, да наслаждаться желанным привкусом. — но учти: быть послушным мальчиком я не буду,— оставляя уже опустошенную тарелку, продолжает. — это перечит моим принципам. — А у наркоманов есть принципы?— ухмыляется, бьёт по больному. Берёт тарелку со стола. — например, какие?— продолжает с ехидностью, насмешливостью. — не нюхать больше трёх дорожек? — Заткнись, блядь,— шипит, сквозь зубы говорит, взгляд бычьи в пол опуская. — я чё, нарик по твоему? — А для кого я "фен" таскаю?— усмехается, не спуская глаз с раздражённого Петрова. — не для себя же. — А хуй тебя знает,— закатывая глаза, возмущается, откидываясь на спинку стула. — ты-бы мог и не таскать...— произносит тихо, да руки на груди складывает. — А как же я своего любимого без игрушки оставлю?— будто на нервах чужих играя, треплет младшего по голове, на устах ласковый тон кружа. — я ведь не такой изверг. — Да, да, блядь, конечно!— Антон продолжает возмущаться. Его до жути раздражает безмятежность старшего. — знаю я таких «не извергов»,— фыркает. — сам с такими «не извергами» общался, и общаюсь сейчас. — Да? И кто они?— саркастично улыбаться продолжает, тарелку из рук не выпуская. — Ты, блядь!— Петров повышает тон, а взгляд озлобленный на Рому переводит, брови вскидывая. И раздражённо вздыхая, он продолжает говорить. — ой, всё, иди нахуй отсюда... Ромка хмыкает, безобидно плечами пожав. — Ладно.— и уходит, оставляя Петрова в уже привычном одиночестве. Младшего вся эта тягостная атмосфера жрёт; жрёт изнутри, жрёт снаружи. Жрёт во всех смыслах этого слова; во всех смыслах, кроме прямого. И в голове всё ещё лишь розовый порошок; младший представляет, как делает небольшую дорожку вдоль пальца, подносит к носу желанную дозу, а после резко вдыхает, снюхивая содержимое. Его голова почти всегда только этим забита, а душа только этого желает, однако, парень все ещё будет отрицать свою зависимость. Он не считает себя наркоманом; он считает себя человеком, который хочет расслабиться и уйти на время из реальной жизни. Но чтобы расслабиться, нужно в первую очередь напрячься, да вот, Антону это не свойственно. Употребляет он потому, что ощущения классные, а отрицает зависимость потому, что больно признать. И какой в этом, блядь, смысл? Петров и сам не знает. Наркота заняла отдельное местечко в его гнилом сердце. Как и тот день, с которого всё началось; он занял небольшой уголок в памяти Петрова, а там лишь его шестнадцатилетие, крики пьяных родителей, плач младшей сестры, бывший друг Антона, недавно сдохший от передоза, запах шмали на всю комнату и выкуренный на двоих гашиш. Да, сначала травка, потом колёсики, а после и порошок. Всё как на подбор. Если-бы не Ярослав, то младший бы даже не узнал, какого это — «быть зависимым». Снова скрежет двери по ушам проносится, а парень слегка на неё поглядывает; Ромка удосужился только спустя час сюда зайти — неужели, у него вообще никаких дел нет, что так часто к младшему заходит? М-да. — Тебе не скучно, Тош?— ласково произносит старший, подходя к столу и на стул садясь, ногу на ногу закидывая. — Мне не скучно,— даже не смотря на Ромку, цедит. — а тебя это сильно ебёт? — Да, ебёт,— парень полотно со стола стягивает. — странно. Почему ты не напал на меня с ножом или молотком?— взглядом на вещи, что под простынкой лежали, указывает. — Мне уже похуй на тебя,— отчаянно в пол глядит. — заебал ты. — Да ну?— парень берёт бутылку водки «Пять озёр», что ещё с самого начала там находилась; всё-также ледяная. — Нахуй тебе водяра?— огрызаясь, недопонимающе на крепкий напиток смотрит. — Вообще, изначально для тебя брал,— улыбаясь, лепечет Рома. — хотел водку тебе в рот заливать. Но, мне показалось, что это будет слишком жестоко. — Ебать, у тебя ещё какие-то рамки в жестокости есть?— усмехается Антон грустно, исподлобья на Пятифана глядя. — Представляешь,— разводит руками театрально. — есть! С уст младшего смешок срывается, а уголок его губ чуть тянется вверх. Сам он медленно голубые глаза отводит, снова в пол смотря. — Ты ебанутый.— так безукоризненно вздыхает блондин, ком в горле сглотнув. — Слушай,— игнорируя слова младшего, начинает Рома. — а ты только на порошке торчишь, или ещё что-то вкидываешь?— он серые глаза на заточённого переводит. Антон задумывается, пытаясь вспомнить, на что он ещё в последнее время подсаживался. — Гашиш,— кратко бросает, делая паузу в речи. — но это редкость. — А ты только гашиш куришь, или ещё что-то из травы?— эти вопросы звучали немного странно с уст Пятифана, но Антон этому значения не придавал. — Я траву в принципе очень редко курю,— вздыхает, озадаченно перебирая в голове слова. — просто, гашиш — это единственное из травы, что я курю. — Ясно,— шатен задумывается. — ты, как-бы, любым вкинуться можешь, или тебе определённое что-то надо? — Всё,— пожимая плечами, не поднимает взгляда. — но такую хуйню, как метадон, героин и прочее терпеть не могу. — Оу...— шатен брови на секунду вскидывает. — у меня батя на героине сидел. — Реально?— в стеклянных глазах удивление читалось. — Да,— вздыхая, старший пальцы на руках перебирает. — ну он такой.. ебанутый был...— гримаса радости на сожаление сменяется. — иногда я моментами жалел, что я вырос таким-же помешанным. — Он тебя один воспитывал?— из интереса разговор продолжая, спрашивает младший. — Да,— кивает. — мамку он убил, когда мне лет десять было. — М-м...— Антон губы поджимает, внимательно рассказ похитителя выслушивая. — Ну, вот, он меня там с детства приучал,— затылок потирая, продолжает. — то собаку задушить, то кота зарубить, то избить кого-то.— говорит так тяжко, жалостно, что и вправду сострадание в уголке наркоманской души просыпается. — и вот, я как-то уже привык. Думаю, подозреваю, почему я тебя полюбил. — Почему-же?— спрашивает Петров, на Рому так и не посмотрев. — Я вижу в тебе своего отца,— на одном дыхании выпаливает. — я любил его пиздец,— зрачки его к полу прилипают. — а ты такой-же наркоман, как и он. — Я не наркоман. — И тоже самое,— усмехается грустно. — он тоже не признавал этого. — Он колится, а я всего-то нюхаю,— отнекивается блондин. — разницу чувствуешь? — Один хуй - наркомания. И Антон вздыхает тяжко — ему на больное давят, и ещё больнее становится. — А отец твой где сейчас? — В тюрьме срок отсиживает. Мне когда лет шестнадцать было, то убийство моей матери раскрыли.— и Ромка так спокойно рассказывает обо всём, будто это даже не больная тема. — А тебе сейчас сколько? — Семнадцать.— произносит легко, беззаботно. — Чего, блядь!?— младший глаза вытаращил, да на шатена глядит. — А что?— невозмутимо брови к переносице сведя, хмурится Ромка. — Я думал, ты старше меня,— фыркает, в сторону глянув. — а ты учишься где-то? — В колледже, но не хожу туда почти. Меня тётка под опеку взяла, а дом бабкин в наследство.— почёсывая затылок, безмятежно произносит старший. — Пиздец, ты конечно...— делая паузу, запинается. — удивляешь. Ромка лишь усмехается, в потолок глаза подняв. И парни в тишине сидят, даже не смотря друг на друга. ***** Младшему плохо на душе так-то. Он мятежится, ходит по помещению, нервничает. Он раздражается сильно, и так плохо становится, скверно. Ему хочется убежать, съебаться куда подальше отсюда, и желание это спонтанно появилось. Вроде похуй было, а сейчас, словно по голове огрели. — Блять!!— проносится в голове младшего. — как отсюда съебаться можно!?— и парень не шумит, не кричит ничего, а лишь думает; не хочет, чтобы Ромка проснулся и дал ему пизды за шум. И блондин по шкафчикам начинает шариться в надежде, что найдёт что-то на отмычку похожее. Когда-то он вскрывал замки; скрепками, например. Ещё в школьные времена так было; как закроют где-то — в раздевалке, например — то скрепчока небольшая в кармане найдётся, и дверь откроется. Парень открывает один из шкафчиков и видит что-то похожее на скрепку; зелёная такая, уже покоцанная. Он её берёт в руки, дрожащими пальцами раскрывая и делая что-то похожее на "отмычку". — Вроде норм...— смотря на получившиеся предмет, думает младший. Он ринулся к ступенькам, поднялся по ним, и вот — дверь уже вплотную к нему, а внизу замок небольшой. Антон суёт туда скрепку, предметом нащупывая то, что внутри. И вот, он уже ощущает что-то до жути подозрительное; кажется то, что ключом проворачивается. И вот, последний рывок. Антон дёргает скрепку в сторону, и дверь с тихим скрипом приоткрывается. — Да!— проносится в голове парня, а улыбка сама по себе на лице появляется. Петров сейчас готов на коленях стоять, да всех Богов мира благодарить, хоть он и атеист. Он тихонько дверь до конца приоткрывает, да шагами аккуратными выходит. Дом осматривает; красиво тут достаточно, но не убрано особо. Хотя, по сравнению с общагой младшего, это золотые, величайшие хоромы. Он проходит дальше. Где-то комнату можно увидеть, где-то душ и, вот, младший видит выход, смотрит на него, как на последнее спасение. — Антон?— слышится слева. Парень голову поворачивает. — ты что тут делаешь?!— в глазах Ромы удивление явное читается. Петров, недолго думая, к выходу ринулся. Да, вроде добежал. Он безудержно ручку дёргает и видит, что никто за ним даже не бежит. Ручка дёргается, но дверь не распахивается. Кажется, именно поэтому за младшим и не бежал никто. — Поверь, тебе не убежать.— безмятежно произносит Роман, подходя к младшему и заламывая его руки. Тот вырваться пытается, но все попытки абсолютно тщетны. ****** Первый удар в нос попадает; алая струйка жидкости вытекает оттуда, на пол капает. Второй в губу; та тоже кровоточить начинает, да похлеще, чем нос. Блондина на матрас валят, на живот переворачивают. Он вырывается, а точнее, пытается вырваться. Да, это лишь жалкие, абсолютно жалкие попытки. Рома резко штаны с младшего стягивает, на спину крепкой ладонью давит. — Я с тобой церемониться за такие выходки не собираюсь,— грубо, звериным тоном цедит. — если хочешь, чтобы я тебя растянул, то проси, блядь. — П-пож..— заикаясь, всхлипывает младший. — пожалуйс-ста..— из глаз реки текут, а уровень зрения понижен, и всё из-за отсутствия очков. — Лучше проси, ублюдок!— удар ладонью проходится по одной из ягодиц Петрова. — Ах!— болезненно воскликнул младший, пока горячие слёзы на матрас рекой капали. — ум-моляю! — О чём умоляешь?— губы старшего в улыбке растягиваются, а сам он скалится ехидно. — Рас..рас..— нет, Антон не может это произнести вслух. Это стыдно, мерзко до жути. — Ну?— в ожидании цедит шатен. — Иди нахуй..— еле слышно, так жалко проскулил блондин. — А, так ты по-жёстче любишь!— Пятифанов наносит ещё один удар по чужим ягодицам, на что получает болезненный стон, заводящий его в два раза сильнее; хотя казалось, куда ещё сильнее? Звенит пряжка ремня, что тут же оказывается на полу, а набухший, твёрдый член Ромки уже в его ладони, направляется к не разботанному, анальному отверстию младшего. Парень обмазывает орган предэякулятом и слюной, да резко входит. Истошный крик срывается с прокуренной гортани, а сам студент выгибается. Слёзы продолжают реками по лицу течь. Крепкое тело подростка вдалбливало Антона в этот ебучий матрас. Покусанные уста шептали кучу грязных, омерзительных слов на ухо хрипло кричащему блондину. Нижний орал, и орал довольно сильно. Казалось, что он вот-вот сорвёт голос, но шатена это ни капли не смущало. Ромке только нравилось всё происходящее. Его это так заводило, пробуждало, и хотелось долбить задницу истошно кричащего парня бесконечно, до самым множественных оргазмов. — Как жаль, что я умею любить только так.— с улыбкой произносит Рома, продолжая более медленно двигаться в младшем, чьи душераздирающие крики заменились тихими всхлипами и еле-слышным, тонким мычанием.