какие нахуй отношения?

Капли крови заполняют собою ледяной пол в комнате, а удары по лицу жгут кожу, заставляя кривиться и шипеть от боли. Антон никогда не был таким агрессивным на отходняках, но в этот раз грубо сорвался на возлюбленного, отчего синяки и ссадины покрыли не только физиономию Ромки, но и лицо старшего. — Чё ты такой злой, блядь?!— утирая кровь с носа, да оставляя на тыльной стороне ладони красные разводы, сквозь зубы цедит Пятифан, — Нормально же всё было! — Ты, блядь, вообще что-то об отходняках знаешь?!— бьёт с кулака в челюсть, да заставляет шатена вновь пошатнутся, — Раз не знаешь, тогда какого хрена ты мне эту хуйню тут предъявлял?! Пятифанов стойко удар выдерживает, да ответный в нос наносит. — Я ничего такого не сказал!— злится, а серая радужка практически красным цветом наполнилась. Казалось, что из его кровоточащего носа и приглушённо слышащих ушей вот-вот пар хлынет, — А ты набросился, сука, как бык на тряпку!— срывается на крик, смотря на озлобленного Антона, — Тормози, наркоша! Много себе позволяешь в последнее время, блядь! — Заткнись ты уже, нахуй!— бьёт коленом в живот, а Пятифан ненарочно сгибается пополам, да также шипит. Шипит, как кобра, смотрит, как бес, а скалится, как хищный зверь — эти демоны в нём в единое смешались, от чего смотреть на младшего страшнее становится, он кожу мурашками покрывает; Антон привык уже, любит этого звереподобного, хоть и ненавидит одновременно. — Да прекрати, сука! — Ты сам на меня кидаешься!— взгляд, как у собаки; Рома не любит собак, но Петров стал исключением. — Когда ты меня пиздишь, то я не могу стоять в стороне,— говорит уже более спокойно, интонацию на отчаянную сменяет, исподлобья уже не глядит, — Так что, не наезжай на меня,— на кровать садится, — А то в следующий раз не растяну. — Ой,— закатывает глаза Антон, языком цокая, — Пошли уже, растягивальщик.— интонацию тоже меняет, да грубо возлюбленного хватает рукой, под локоть в ванную унося. Его хватка мертва, но для шатена это даже приятнее; Пятифанов сделал исключение для Антона — полюбил, хотя псин дворовых не любит. Полюбил, хотя непослушных и непокорных терпеть не может. Полюбил, хотя любовь эта больна до жути. Полюбил, хотя обещал, что любить больше не будет. Петров и вправду псина дворовая; им никто не занимался, с родителями связи оборвал, и кажется, что в воздействии наркотических веществ он уходит от собственных проблем, а всё вокруг ощущается, как сладкая вата. Ощущается, пока доза в крови бурлит; Рома не против зависимостей блондина — он всегда влюблялся в наркоманов, и это такой-же случай. Кажется, что если-бы Петров в тот момент одумался, да не выкурил скрученный в бумажку гашиш, то всё было-бы иначе, и сейчас бы он не вёл под локоть своего возлюбленного в ванную комнату, чтобы тому обработать все раны, которые сам и нанёс. — Садись,— грубо усаживает младшего на край ванны, — Сейчас аптечку принесу. Пятифанов послушно ждёт, слабую улыбку на лицо натянув; Петров бьёт его, но и без этого способен позаботиться. И оба даже не вдумываются в то, как выглядят их отношения со стороны. Отношения... М-да уж, какие, нахуй, отношения могут быть между наркоманом и неадекватным садомазохистом? Но, они ведь нашли что-то друг в друге; а что нашли — непонятно. Петров неспеша открывает дверь знакомого подвала; вдыхает смрадный запах, а воспоминания волной хлынут. Терпкий аромат пыли, грязный матрас, обшарпанные стены и крыски, что лапками своими издают тихие, липкие звуки, когда по полу щеголяют — это всё, что оставило след в пронюханной памяти торчка, который когда-то был заперт здесь, и который когда-то испытал здесь уйму болевых ощущений; болевых ощущений на душе, и болевых ощущений на своём худощавом тельце. Однако сейчас ему предстояло лишь заглянуть в небольшой шкафчик, а там уже найти аптечку; аптечку, которая когда-то, в первый день стояла у его ног, пока он был привязан. Она стояла у его ног, а сидящий рядом Пятифанов нависал над ней, копошась в препаратах в поисках бинтов и перекиси водорода. Найдя коробку с лечебной херобориной, Петров спешит выйти из подвала, а выходя, снова воспоминаниями заливается; когда-то он точно также выходил из этого холодного помещения, в попытке сбежать от Романа. Но он выходил тихо, а не на спешке, как сейчас. На данный момент он всем Богам благодарствует, хотя всю жизнь атеистом был. Он благодарствует за то, что Пятифанов в тот момент не спал, и смог затащить его обратно; благодаря этому, теперь Антон умеет любить, и просто радуется тому, что рядом есть звереподобный характером паренёк, готовый в любой момент и оттрахать до яркого оргазма с бессознательным состоянием, и сам ноги раздвинуть для возлюбленного, ну и обнять, да поцеловать с нежностью и лаской. Любви в этих отношениях на пол страны ещё хватит, но нужна-ли людям такая любовь? Наверное, нет. — Подставляй морду,— с хрипотцой произносит старший, аптечку на стол поставив, — Щас буду тебя обрабатывать. — Тебя бы и самого обработать не мешало,— Пятифанов взгляд заостряет на свежих ссадинах блондина; синяк на скуловой части лица, губа кровоточит, дорожкой по подбородку стекая, и на щеке ссадина небольшая — красная такая, будто вот-вот алой жидкосью истечёт, — А то тебя будто гуси в ебло клевали. — Ну здравствуй, Пятифанов Гусь!— раздражённо произносит Антон, доставая из аптечки перекись водорода. Роман срывается на смех, от чего прикрывает рот ладошкой, раз за разом прыская в руку. — Хватит ржать!— ещё больше раздражается Петров, да цепляет подбородок шатена, ватку в руке держа. — Теперь можешь звать меня гусём, — лыбится, в глаза снизу глядя, — Своим любимым гусём. — Да пошёл ты нахуй,— фыркает, ваткой по лицу чужому водить продолжая, — Гусь, блядь. И Ромка еле смех сдерживает, не брыкаясь и позволяя свою физиономию обрабатывать. "Подправив" Пятифану лицо, Антон нагибается дальше, заглядывая в область макушки Романа; оттуда тоже кровь льётся, ведь после чёткого попадания спиной в стену, голова шатена не совсем выдержала. Взору младшего показалась молочная шея возлюбленного; она манящая, желанная, и на ней даже парочку алых следов есть, да лёгких шрамов после впалых укусов. И хочется оставить на ней ещё больше мокрых поцелуев, чтобы все знали, что Антон принадлежит ему — Роме. Не Васе, не Пете, не Вове, а именно Роме. Губа кровоточащая сомкается с бледной кожей; да, уста Пятифана также кровью изливаются, как и уста старшего. Крепкие зубы прикусывают тонкую кожу, заставляя Петрова слегка зашипеть. — Прекрати немедленно,— строго отчеканивает Петров, — Гусиная морда. Пятифанов не останавливается, лишь усмехается, да продолжает влажно целовать светлую шею. И Антон старается внимания не обращать, да макушку чужую обрабатывает, хотя сконцентрироваться точно на кровоточащем объекте не выходит; поцелуи младшего сводят его с ума, хочется завыть в голос, отбросить ватку, раздеться и отдаться Ромке полностью, перед этим сказав — “Я твой. Делай со мной всё, что пожелаешь.” В такие моменты Петров мысленно карит себя, но продолжает стойко держаться. — Ты как сталь,— отрывается от шеи Пятифан, — Непробиваемый. — А ты думал, я сразу тебе на шею вешаться буду? — По тебе, как минимум, не скажешь, что ты такой весь из себя недоступный.— очередной подкол. Под тихий смех Ромки, Петров слегка ударяет его по плечу ладошкой; слабый, шуточный удар. — Я по твоему легкодоступный?— фыркает, убирая окровавленную ватку. — Смотря для кого,— жмёт плечами, вставая с края ванны, — Для кого-то другого – нет,— смотрит в потолок, а после игриво глядит на Антона, — А для меня – да,— улыбается. Петров вздыхает раздражённо, отводя смущённый взгляд. — Так это,— вновь начинает младший, — Можно я тебя трахну?— продолжает улыбаться. От таких слов у Антона голова чуть-ли не кругом идёт; этот вопрос от Ромки такой по тупому прямой, но безумно заводящий, а гортань так и рвётся, чтобы произнести чёткое — “Да! Трахни меня прямо здесь и сейчас! Трахни меня жёстко, чтобы я рыдал и умолял тебя остановиться!” — но гордость волчья не позволяет, да стыдоба тело волною окутывает. — Извращенец.— со вздохом хмурится Петров, исподлобья глядя, да пытаясь скрыть лёгкий румянец на щеках. — Сам же иногда просишь, а потом я извращенцем оказываюсь,— по-детски складывая руки на груди, сведя брови к переносице, да губы выпятив, в ответ хмурится Пятифанов. Своим видом он заставляет старшего усмехнулся, — А если честно, то можно? — Трахнуть? — Да. — Допустим, что...— протягивает последнюю букву, задумчиво взгляд отводя, — Нет. — Ну Тош,— подходит ближе, кладя ладони на чужие плечи, — Пожа-а-алуйста...— смотрит умоляюще. — С каких это пор ты меня спрашивать вообще начал?— в непонятках брови выгибает. — А! так ты хочешь, чтобы я тебя насильно выебал?— стыдно признавать, что да. Антону нравится чужая грубость, нравится, когда Пятифанов его насильно на постель кладёт, раздевая, а после жёстко трахая. — М-м-м...— задумчиво, робко протягивает Петров, взгляд опуская. — Понял,— младший подхватывает блондина за бёдра, а тот рефлекторно руками его шею обхватывает, — Буду значит тебя насильно трахать.— и усмехается, а после неспеша следует к комнате. — Эй!— возмущается блондин, всем видом пытаясь скрыть своё желание и возбуждение, — Ты совсем ахуел?! — Да, ахуел,— кивает, кладя возлюбленного на постель, — Ну ты сам захотел. — Я этого не говорил! — А я по ебалу прочитал. Шатен сверху над нижним нависает; он свою ладонь на чужую кладёт, пальцы их скрещивая. Опускается лицом ниже, сомкая свои губы с чужими. Парни в, на удивление, нежном поцелуе сливаются, и младший аккуратно своим языком чужой ласкает. Во рту чужом так сухо, и хочется увлажнить, скольже сделать. — Ст-той...— Петров пытается вырваться, но попытки его подозрительно ненавязчивы, слабы, а голос тишью наполнен. Он пытается сделать вид, что не хочет, хотя на самом деле он пиздец как хочет; хочет, чтобы Пятифан его совершенно не слушал в такие моменты, а лишь без остановки трахал, пока не доведёт до оргазма, и не кончит сам. И всё повторяется — одежда парней хаотично валяется на полу; стоны, вздохи, крики и скрип кровати наполняют собою жаркую комнату; оба тела обмякшие, мокрые, сердца страсти ещё больше желают, блядское удовольствие по венам течёт, а лица парней красные до одури; шлепки и хлопки бёдер раз за разом по перепонкам ударяют, но и без того возбуждают ещё сильнее; и оба будто в рай попадают, и силы свои тратят на то, чтобы столь сладкого удовлетворения достичь; неправильно говорят — не красота жертв требует, а удовольствие. А может даже и любовь. ***** Петров чуть-ли не в судорогах трясётся, ногой дёргая. Душа хочет расслабиться, а он, обезумев, готов пойти на всё что угодно, лишь-бы получить хоть какой-то наркотик. — Тише-тише,— гладит по светлым локонам, успокаивая, — Чего тебе принести? — В-всё, что угодно...— голос едва заметно дрожит, а руки ещё сильнее, — Прин-неси мне хот-тя бы чего-нибудь.. — Хорошо, Тош,— парень наспеху бежит к выходу из дома, напоследок бросая краткое “Я скоро приду!”. ***** — На, держи,— слегка запыхавшись, Пятифан протягивает возлюбленному мешочек с травой, — Извини, на фен не хватило... — Ничего страш-шного...— по-прежнему голосом дрожащим лепечет, взяв в руки многим известную марихуану. Он берёт бумажку для самокрутки; небольшую такую, да и тонкую довольно. Дрожащими пальцами он сыпет немного в раскрученную бумажку — косяк мастерит. Даже с трясущимися руками у него это профессионально выходит; ну да, не недавно же это делает. А когда он закуривает сделанный собственными руками косяк, то наслаждается; судороги и нервный тик перестают по телу торкать, пальцы уже не дрожат, а руки не трясутся так, словно у старшего приступ эпилепсии. — Тебе хорошо?— заботливо интересуется Пятифанов, глядя на уже безмятежного Антона. — Да,— кивает медленно, едва заметно, — Спасибо тебе,— делает паузу, — Большое. — Да не за что,— льнётся в объятия, прижимая к себе блондина; в нём снова та ласковая личность проснулась, — Люблю тебя, мой мальчик. — И я тебя люблю,— усмехается, — Гусь.— и слабо смеётся в чужую грудь, пока шатен также легко посмеивается, рукой поглаживая светлые волосы.