какие нахуй отношения?

Антон жмурится, губы слегка поджимает, томно выдыхая и скуля. Он чувствует, как крепкие руки его со спины обнимают, да блуждают по каждой клеточке худощавого тела. Рома прижимает Петрова к себе, ухмыляясь. Он ладонями по торсу водит вскозь белую футболку возлюбленного, а иногда оставляет несколько мокрых поцелуев на шее. Антон руками о край столешницы держится; он просто зашёл на кухню воды попить, а сейчас — в полном мраке и при свете белой луны его откровенно лапает сонный Пятифанов; лапает, потому-что может; лапает, потому-что дозволено. Да, дозволено... Только ему дозволено... Никому больше... — Прекрати, блядь...— шипит старший, едва краснея; Ромка делал это всё так медленно и с лаской, что хотелось выть и скулить в голосину. — Нет уж,— полушёпотом на ухо лепечет, — Ты ушёл с кровати, пока мы спали,— прикусывает мочку, — Тебя нужно за это наказать. Антона в дрож бросает от столь мучительной, смазливой интонации чужого голоса, да кожу мурашками осыпает. — Я просто пошёл попить воды,— Петров в кулаке сжимает край столешницы, отчего кончики пальцев белеют, — И вообще, почему я должен перед тобой отчитываться? — Ты – мой парень,— слегка надавливает на чужой живот, продолжая водить по нему ладонью с лаской, — А значит, что ты и моя собственность вовсе. Блондин от злости скалится, словно собака. Хочется укусить Пятифана, матом покрыть; да что уж там — задушить на месте хочется. — Значит ты тоже моя собственность,— вздыхает тихо, незаметно, — Получается, ты тоже должен мне отчитаться. — С чего ты взял?— интонация меняется, непонятливой становится. — Ну, ты же мой парень.— скидывает с себя чужие руки, оставляя шатена в слабом ступоре, да лицом к нему оборачиваясь. — А ты что, в отношениях наших главарём заделался?— с возмущением, претензией заявляет младший, складывая руки на груди. И Петров вздыхает, с безмятежным выражением лица на Рому смотрит, в глаза. — В наших отношениях нет главаря,— едва рычит, — Или ты уже забыл, как я тебя, шлюшку, трахал?— горячим дыханием опаляет чужое лицо, которое после слов его лёгким румянцем покрылось, — Странно, что ты тогда сам меня тогда попросил выебать тебя, а сейчас краснеешь,— глаза закатывает, — Биполярщик хуев. И младший не отвечает, фыркает себе под нос, взгляд отводя. Ему не чуждо слышать возмущения от возлюбленного, и он уже ожидает драки. — Знаешь, ахуевший ты в последнее время,— задумчиво протягивает Антон, в сторону глядя, — Может, наказать лучше тебя? — Это ты на что намекаешь?— нервно усмехается, взгляд уже чётко на старшего заостряя. — А что не так?— улыбается, ближе подходя; глядит так хищно, будто вот-вот нападёт, — Не хочешь снова быть подо мной, как в тот раз?— делает паузу надменную, да говорит так затянуто, — Ну, солнце,— старший ладонью по гладкой щеке проводит. Шатена дёргает от прикосновения и прозвища, — Рано или поздно придется быть под кем-то, — усмехается высокомерно, — Невозможно руководствовать всю жизнь. — А ещё и меня психом называешь,— голосок дрогнул, а в тоне нотка испуга проскочила, — А сам-то! — Я не псих,— мягко, сладко, — Я просто тоже иногда хочу быть сверху.— чужие бёдра обхватывает, парня вверх поднимая. Пятифанов шею тонкую руками ненароком обнимает, от неожиданности проскулив тихо. — Б-блядь..— почти шипит младший, — Что ты творишь?! — Я творю то, что должен. По пути к комнате Ромка матерится запористо, да пытается Петрова от себя оттолкнуть. Он и сглотнуть шумно не успевает, как его грубо на кровать кидают, а сами нависают сверху, смотря халатно. Руки старшего холодные, как лёд; даже кажется, что если к ним прикоснуться, то обжечься о ледяную сталь можно. — Отпусти...— почти шепчет, чувствуя, как блондин штаны с него стягивает. — Ты ведь и сам мазохист, верно?— ухмыляется, рук не убирая, да чужой ремень отбрасывая, — Так не сопротивляйся, дорогой. Волна похоти и возбуждения по телу торкают, и Пятифанов этого признавать не хочет; не хочет признавать, что ему нравится. Какая бы личность им не руководила — нравится, всегда нравится. — Ты меня в прошлый раз растянул или нет?— интересуется, взгляд вопросительный на шатена поднимая, — Просто не припомню. — Р-...— запинается, сглатывая, — Растянул... — Хм-м..— задумчиво тянет старший, — Ну тогда я тебя тоже растяну. — Спа-...— не успевает договорить, как чужие пальцы в его рот пробираются. — Оближи их, дорогой,— улыбается, пальцами в чужой ротовой полости водя. Пятифанов причмокивает слегка, послушно облизывая и смачивая; он покоряется, делая вид, что не хочет. Хотя, на самом деле он пиздец как хочет — хочет быть как над, так и под Антоном. Что-ж, они начали так, а значит точно также и закончат — со стонущим Ромкой и рычащим над ним Петровым. — Хорошо,— с хрипотцой, полу шепотом произносит, — М-м.. сучка...— уголки губ приподнимает, смотря властно. От этих слов у младшего ещё сильнее твердеет, да тягостнее становится; он смотрит в голубые глаза невинным взглядом, с уголками слезящимися от разгорячённости, да бровки домиком складывая; узел снизу живота завязывается, что ощущается до дрожи неприятно, но до мурашек сладостно. — Я буду трахать тебя до потери сознания, обещаю,— почти рычит, смотря в чужие, стыдливые глаза, — Ты будешь кричать от удовольствия до того момента, пока не охрипнешь. Шатен не может терпеть; медленно к своему паху тянется, намереваясь до члена обнажённого дотронуться. — Я не разрешал, сучка,— строго цедит Петров, — Терпи. Пятифанов руку покорно убирает, а первая слеза непроизвольно катится по щеке; возбуждение и желание чуть-ли не до судорог доводят, заставляют всхлипывать тихо и чувствовать, как мокрые дорожки из глаз кожу щекочат, а Ромке кажется, что он прям здесь и прям без прикосновений яростный оргазм испытает. Старший убирает пальцы изо рта чужого, да подставляет их к тугому отверстию возлюбленного; он не входит, а с ожиданием на шатена смотрит. — Тош,— почти скулит, — Ты чего?.. — Я не буду делать этого.— с издёвкой, насмешкой; руку с чужого бедра не убирает, как и глаз с красного от слёз личика. — Почему?..— разочарованно так, да даже с лёгким огорчением. — А ты хочешь?— в ответ кивок слабый получает, — Раз хочешь – проси. Пятифанов краснеет; он знает, что должен просить не как кобель с высоким либидо, а как течная сучка, желающая быть до судорог оттраханной. — Пожалуйста...— тихо, смущённо, взгляд отводя. — Громче,— голос повышает, — И глаза на меня. Шатен сквозь стеснение на старшего смотрит, пока грудь от дыхания учащённого вздымается. — Умоляю, прошу...— недоговаривает, резко замолкая. — О чём просишь?— улыбается, понимая, что власть буквально на ладони, — Скажи, сучка, что ты хочешь? — Трахни меня...— резко смолкает, а после всё-же разжимает губы, пролепетав тишью и смущением наполненное “Пожалуйста...”. И два скользких пальца резко в него проникают, а он сам выгибается, с гортани полу-стон полу-крик срывая. Он простынь в ладони сжимает, сам того е замечая. Слёзы без остановки по щекам кристалликами катятся, и шатен не знает, что с ним, блядь, происходит. Он хочет закатывать глаза, закусывать до крови губы и стонать громко, пока Антон вдалбливает его в постель. Он хочет широко раздвигать для него ноги, что ощутить между ними немалых размеров горячую плоть. Он хочет, очень сильно хочет выгнуться вовремя оргазма, едва скосить глаза от удовольствия и широко раскрыть уста, пока между нёбом и языком будут тянуться скользкие ниточки слюней. — Боже...— выдыхает, ощущая, как длинные пальцы в быстром темпе растягивают его, — Да.. да! — Нравится, шлюха?— ускоряя ритм, усмехается. — Да!— почти кричит, но со стоном выговаривает, — Это...!— делает краткую, хриплую паузу, — Ахуенно! — Вот и отлично. Старший ещё быстрее двигаться начинает, попутно унижая и грязно рыча возбуждённое “Сучка”. У Пятифана нервы шалят, когда он понимает, что вот-вот кончит с громкими стонами. — Тош..!— почти кричит, сладостно протягивая имя возлюбленного, — Я вот-вот... М-м! И Петров понимает; нехотя останавливается, пальцы из давно разработанного ануса вынимая. — Ну, как сегодня будем?— смазливо улыбается, обхватывая чужие бёдра ладонями, — Рачком, лицом к лицу, или ещё как-то? От безумной похоти, да желания горячей чужой любви, Пятифанов неосознанно выговаривает, терпко дыша: — Как ты пожелаешь... — Да?— Петров брови вскидывает, да грубо бёдра упругие сжимает, притягивая пульсирующую от пальцем промежность к своему паху. Рома кивает, измученно в потолок глядя, а старший, словно бык, как на красную тряпку зарится, взглядом жилистое тело обводя. Антон член твёрдый из штанов вынимает с пару движений рукой, да головку к разгорячённому отверстию подставляет; он церемониться не будет — отрывками помнит то, как с ним, наркотой обдолбанным, Пятифанов обращался. Только половина с памяти стёрлась, а на данный момент Петров поведение возлюбленного едва зеркалит; едва, потому-что часть в общем-то и не запомнил, чему виной те две дорожки послужили. Он входит резко, а младший в его руках выгибается, глаза закатывая. Всё вокруг так, будто в сказке; перед глазами счастье, огоньки, и оба это ощущают, разделяют доминирующее над всеми ощущениями чувство; страсть, любовь, похоть, мания — боже, как это хорошо. — Какая ты узкая, сучка..— на выдохе рычит Антон, глубже проникая, да темп настраивая. Пятифан не смеет отвечать, лишь стонет кратко, дыша тяжело и вальяжно. И блондин ускоряется в два раза больше, получая свою награду — сладострастные крики, скрип постели невпопад, да выгибающееся в его руках тело. Оба дышат тяжело, вдыхают запах страсти, заполняющий собою жаркую комнату. Блондин точно один оргазм не испытает, планирует по полной на Пятифане оторваться, а последний в свою очередь ещё не знает, как будет утешать себя его Тошенька. Белая, вязкая жидкость изливается на симпатичный торс Романа, а сам он простынь ещё сильнее в ладони сжимает, глаза от удовольствия закатывая, да мыча протяжно. Сперма Антона оказывается внутри шатена. Он голову запрокидывает, бёдра возлюбленного до кровоподтёков сжимая, да ногтями в кожу чужую впиваясь. — Спасибо, Тош...— выдыхает Рома, даже не глядя на обмякшего блондина, у которого уже некоторые пряди волос на мокром месте. — Ещё рано благодарить.— усмехается, кажется, начиная едва двигаться в младшем по новой. — Что п-прости?..— испуганные, влажные глаза на Петрова поднимает, и кажется, ощущает, как в нем до сих пор чужой член пульсирует. — За вчерашнее и позавчерашнее ты должен ответить,— делает резкий толчок; сначала медленно выходит наполовину, а после входит хлёстко, по чужой простате ударяя, да с уст влажных срывая полу-крик полу-стон, — Ты будешь моей, блядь, сучкой до самого восхода солнца. — Тош,— с испугом скулит, — Может не стоит?.. — Молчать.— звук резкой пощёчины по комнате раздаётся, а щека младшего от удара краснеет. ***** На часах уже четыре утра, а тот час и семь минут прошли не насмарку; Ромка запыхавшийся, красный, с закатанными, слёзными глазами в потолок смотрит, кажется, не в силах нормально пошевелиться; его дыхание учащённое, а слёзы продолжают непроизвольно катиться по щекам; он чувствует, как его простата пульсирует, а в анусе боль неимоверная раздаётся. Мелкие, алые капельки крови дорожками вытекают из едва порванного отверстия вперемешку со спермой, половина которой по животу Пятифана размазана; и младшему впервые так больно, но так приятно; эта боль сладкая, желанная, и в душе он бы хотел засыпать с этим состоянием почти каждый день, но увы — не судьба. Петров его нежно по голове гладит, успокаивая и утешая. — Тш-ш...— тихо шепчет на ухо, — Тебе ещё чуть-чуть поработать надо,— делает лёгкую паузу, — Не переживай, тебе всего-лишь нужно будет поработать ротиком,— такой ласковый тон заставляет кожу Ромки очередной волной мурашек покрыться, — Ты пока-что отдохни десять минуток, а потом приступим.— и он встаёт с кровати, натягивая футболку и штаны; за эти десять минут он успеет попить водички и покурить косячок, что он, собственно, и сделал. Он весь этот час и семь минут беспощадно вдалбливал шатена в постель, не прерываясь ни на секунду. Неудивительно, что из дырочки младшего пару алых капелек хлынуло. ***** Блондин смотрит на стоящего перед ним на коленках Ромку, который слегка пошатывался, да дышал тяжко. — Давай,— берёт в руку собственный член, — Можешь начинать. И Пятифанов покорно в рот принимает, проталкивая твёрдую плоть глубже в глотку; та болит сильно, ведь столь много кричать младший не вынес — всё-таки голос сорвал, охрип на весь ближайший день. И старший голову запрокидывает, ощущая влагу чужого рта на собственном члене. Уста влажные умело ласкали твёрдое мужское достоинство, и Ромка безумно наслаждался, да вот, показывать это стыдно и непривычно. ***** Петров сонный, уставший, да вот-вот в сновидения провалиться, но пока со слабой улыбкой наблюдает за мирно спящим Пятифановым. В комнату первые лучи солнца попадают, а на простыне под младшим несколько капель засохшей крови. Он заснул с полным убеждением о том, что когда проснётся — ходить сложно будет, а зад будет болеть ещё так дня три, уж тут без отрицаний. Белобрысый тоже засыпает, глаза прикрыв; его член пульсирует раз за разом — оттуда вылилось столько спермы, что он даже побаливает чуток. Но Петров всё равно мирно в сон проваливается, наконец-то попадая в приятные, а обычно не очень, сновидения. ***** Утро с ссоры очередной начинается. Пятифанов пошатывается даже без ударов, а при каждом ударе чуть-ли на пол не валиться; Петров тоже сонный, и тоже лечь хочет, но стойко выдерживает звенящий в челюсти хлёст. — Ну ты и уёбок!— почти кричит шатен, едва кривясь от боли, — Торчок недоношенный!— и снова удар в живот попадает, а сам он пополам сгибается, держась за болящее место. — Ты сам хотел этого!— кулаки Антона сжимаются, а в глазах ненависть одна лишь пылает, — Чё за хуйня?!— ближе подходит, почти вплотную, — Почему ты сначала говоришь одно, а потом другое?! — Я говорил это, чтобы тебе хорошо было!— лжёт конечно, причина другая совсем, — Ты бы мог по моему состоянию заметить, что мне плохо! — Блядь, да пошёл ты!— блондин озлобленный, на эмоциях; ему жаль верить в то, что он Пятифанова до дрожи любит; он постепенно смиряется с этим, но все эти скандалы обламывают его стремление, — Слушай, может нам реально не по пути?!— почти рычит, в глаза серые смотря. Роман ошарашенно глядит на Петрова, судорожно надеясь на то, что ему просто послышалось. — Что?— переспрашивает, хотя явно всё услышал. — Я думаю, что нам надо расстаться.— пожимает плечами, а выражение лица безмятежным кажется, хотя в глазах эмоция за эмоцией. — Нет!— Ромка клянётся, что возлюбленного ни за что в жизни не бросит; он обещал себе и ему, что всегда будет рядом, — Я ведь тебе говорил, что никогда тебя не брошу! Что мы всегда вместе будем! — Да?— вскидывает брови, — А я этого не припомню. — Блядь... ***** Крепкая рука по волосам пушистым проходится, гладит с трепетом. На парней лишь томный свет белой луны попадает. Голова старшего на плече Ромки лежит, а непозволительно расширенные от дозы зрачки скользят по комнате. — Тош,— начинает Пятифан, получая взгляд ответный, — Я тебя никогда не брошу. — К чему ты это говоришь?— усмехается, не на трезвую голову думая. — Просто,— жмёт плечами, а тон голоса с хрипотцой и безмятежностью, — Захотел так. И старший в улыбке расползается. — Я тебя тоже никогда не брошу,— вновь голову на крепкое плечо кладёт, губы в улыбке растянутыми держа, — Никогда и ни за что. — Я тебя люблю.— вздыхает, обнимая возлюбленного. — Я тебя тоже люблю. ***** — Ты тогда объебанный был, вот и не помнишь нихуя!— злится по новой, а внутри чувства волнами мешаются. — Но я всё-таки думаю, что нам стоит прекратить отношения,— руками вскидывает, — Они ни к чему хорошему не при-...— и блондин не договаривает; его в поцелуй сладкий затягивают, а сам он рефлекторно руками плечи чужие обхватывает, пока одна из рук Пятифана его бедро собою обвивает, да приподнимает слегка. Петров на поцелуй отвечает; нет, не может он Ромку бросить — любит сильно; может он и задумывается иногда о том, что отношения их не совсем нормальные, но всё-же — это самые лучшие отношения Петрова за всю его амфетаминовую жизнь.