какие нахуй отношения?

Весь день в молчании скудном проходит; парни не разговаривают друг с другом. Их сердца по прежнему любовью горят, но признавать это трудно до дрожи; хочется ласки, заботы; хочется драться, кусаться; хочется быть рядом. — Ты когда-нибудь научишься за собой кружки убирать?— показывая рукой в сторону стоящей на письменном столе чашки, бросает Пятифанов. — Тебя разве ебёт это?— у Антона зрачки шире некуда; снова нюхал. — Ты уже накидался?— ни грамма удивления в голосе не проскакивает; младший привык. — Ну да,— кивает, полностью подтверждая свои слова, — А что? — Ты ведь вчера уже нюхал,— руками разводит, — Или тебе мало было? — Я не пойму,— медленно встаёт с мятой постели, — Тебя чё-то не устраивает?— подходит размеренными шагами всё ближе и ближе. — Да, не устраивает,— голос повышает, глядит, словно зверь хищный, — Я не хочу, чтобы ты откинул копыта прям у меня в хате. — Ой, а с хуя-ли это ты переживать за меня начал?— ближе подходит, почти вплотную, — Или ты уже забыл о тех шрамах? — Каких?— внимательно глядит в стеклянные глаза, исподлобья. — Тех, что на языке у меня на всю жизнь остались!— на крик срывается, упорно ком в горле сглатывая. И шатен голову опускает; помнит, как старший кривился, когда раненным языком съедал подогретый суп; так тот ещё и горячий, с паром был, не только язык обжигал, но и не до конца зажившие шрамы на нём. — Извини.— кратко бросает, взгляд в пол отводя. — Не извиню, Рома,— бесится, — Я тебя щас прям тут отпизжу! — Так давай,— говорит нешумно, спокойно даже, — Отпизди. И резкая боль в челюсти, а после и в животе; он не жалеет о том, что Петров именно под амфетамином на данный момент; наркотики расслаблять должны, но эти розовые дорожки только лишней энергии в тело вселяют. — Пизди ещё,— кровь сплёвывает; в какой-то мере наслаждается, — Я не против.— каждый удар всё слаще ощущается. — А чего-ж ты не ответишь то, а?!— почти кричит, горло рвёт, — Давай, вставай! Ответь мне! Ты же не какая-то там тряпка!— в глазах голубых младший отчётливо видит злобу; она за непозволительно расширенными зрачками прячется, да вот, уж слишком место не скрытное выбрала. И Пятифанов с пола встаёт, по новой кровь сплёвывая; мерзкий привкус заставляет скулы слегка сжаться; мерзкий, но сладкий. И выбор удара пал на нос, на котором уже красовалось пару ранее сделанных ссадин; кулак тяжёлый именно в это место попадает, а из носа чужого моментально кровь хлёстом брызнула; пару капель уже на полу были, если не считать ранее пролитой жидкости изо рта шатена. — А ты не промах,— Антон усмехается ехидно, — Прям точно в цель попал. — Спасибо,— кивает благодарно; а за что благодарит – не ясно, — Продолжим? — Ага.— послушно ждёт ещё одного удара. ****** — Думаю, хватит...— на отдышке, запыхается, — Пошли обработаем? — Мы ещё не до конца дело довели,— из стороны в сторону головой мотает, — Помнишь то правило? — Какое?— прищуривается. — Раз, два, три, четыре...— на отдышке слегка произносит, да глаз голубых с возлюбленного не сводит. Роман вспомнил; раз, два, три, четыре; один ушиб, два синяка, три ссадины, четыре царапины должно быть за одну драку; плевать, сколько ударов, главное соблюдать правила. Пятифанов всматривается в лицо старшего; видит, как небольшое фиолетовое пятнышко на скуловой части лица цветёт — синяк будет, осталось второй добить. Две свежие ссадины — осталось третью сделать. Ушиб один есть — блондин плечо потирает. Царапины тоже есть — на этом можно не заморачиваться. И очередной удар заряжает новым приятным эффектом; на лице Антона теперь есть второй синяк в области глаза; ещё один удар — приятная серому глазу ссадина будет на подбородке. Все этапы выполнены, и можно выдохнуть с облегчением. — Не расслабляйся,— улыбается Петров, — У тебя ещё не всё. — Всмысле?— хмурится строго, непонятливо. — Ну,— выдыхает, — У тебя только ушиб и три царапины. Я больше тебя получил. — А, бля,— мысленно по лицу себя ударяет, карит, — Тогда ладно,— вздыхает, — Бей. «Бей» — вновь эхом в голове старшего раздаётся, а кулак, будто по собственному желанию, летит в чужое лицо. Пятифанов чувствует боль; сладкую-сладкую боль. Приятную до жути, да притворностью наполненную; хочется рыдать, хныкать, но получается только довольствоваться. — Бля, не,— мотает головой Антон, — Не вынесу больше тебя пиздить.— выдыхает. — Как это?— бровь исгибает в непонятке. — Ну, не могу,— жмёт плечами, — Давай лучше по другому решим сделать? — И что ты предлагаешь?— кровь вытирает, да к салфеткам тянется. — Я тебя трахну,— невозмутимым тоном бросает, — Ну, вместо пизделки. — Ага, щас,— с сарказмом произносит Пятифанов, влажными салфетками реки крови утирая, — Ты уже меня трахал,— усмехается грустно, — Мне и этого достаточно. — Да ну чё ты такой привередливый?— с жалостью тянет Петров, также пару салфеток взяв, — Тебе так важно, чтобы я тебя именно пиздил? — Да,— кивает, — Ебля и пизделка – это разные вещи, Тош.— убирает салфетки, вроде как, кровь до конца утерев. — Да ну!— тоже самое делает, рядом с младшим садясь, — Мне кажется, вполне одинаково. — Ну, раз одинаково,— с ехидностью, насмешливостью тянет, — То давай. — Серьезно?— удивлённо, даже ошарашенно на возлюбленного глядит. — Да,— невозмутимым тоном лепечет, — Только немного по другому. — Это как?— в непонятке бровь изгибает, да смотрит заинтересованно. — Ну, вот так,— резко валит старшего, сверху нависая, — Как тебе? — Эй!— с возмущением, — Я хотел быть сверху! — А будешь, как всегда,— усмехается, на что блондин лишь расстроено выпячивает губы и хмурится, — Ну всё, не злись.— опускается чуть, да кратко чмокает Петрова в губы, на что тот слегка улыбается. ***** — Да не рыпайся, блядь!— почти рычит, стягивая последний элемент одежды с парня, — Я тебя тут не ради забавы раздеваю.— бросает нижнее бельё в сторону. — Да пошёл ты,— фыркает Антон, — Долбоёб, блядь. — Щас за свои слова отвечать придётся, наркоша,— с лаской тянет, с улыбкой нежной, — Так что лучше молись, а не обзывайся. — Я не верующий. — Ну значит станешь,— посмеивается слегка, а после пальцы в чужой рот просовывает, — Я знаю, верующим так не положено, но ты будешь.— с насмешкой, да двигая пальцами в чужом ротике. Петров послушно принимает длинные пальцы в свой рот, да облизывает их; если укусит, то только хуже будет, ведь младший может даже и не растянуть за такие пакости. — Молодец,— томно говорит, полу шёпотом, — Вот так, да... Блондин ёрзает ногами слегка, ртом ещё усерднее работать старается. — Хорошая сучка,— зеркалит вчерашнее поведение возлюбленного, — Нравится, да? И Петров не отвечает, даже не кивает, продолжая в глаза чужие смотреть и пальцы чужие смачивать. — Отвечай,— строго произносит Роман, — Нравится? Антон кивает активно, как-бы тем самым говоря “Да”. Если скажет “Нет”, то получит по ебалу; получать по ебалу не хочется. — Ну, молодец, малыш,— вынимает пальцы изо рта чужого; между влажными устами и мокрыми пальцами тянется густая ниточка из слюны, — Мерзость.— с улыбкой произносит; лжёт нагло; ему не мерзко, он лишь унизить, пристыдить любимого пытается, да показать, кто главный. Пальцы к анусу чужому подставляет; церемониться тоже не будет, без вопросов сразу же входит до упора, пока старший вскрикивает от неожиданности. — Блядь!— срывается с уст Антона, а сам он выгибается слегка. — Что?— с явной насмешкой тянет Пятифан, — Больно, да?— двигает пальцами и безжалостно давит на комок нервов, — Какая жалость,— резко глубже просачивается, а кончики пальцев грубо в простату жмутся, отчего блондин крик с гортани роняет, — Сучка.— улыбается смазливо. И блондин готов поклясться, что в этот момент он был настоящим мазохистом; боль была невыносимая и любой адекватный человек бы уже давно послал такого, как Ромку; но Антон наслаждался, довольствоваться; он был почти удовлетворён, но хотелось ещё больше грубого отношения, ещё больше приторно сладкой боли. Пятифанов начал двигать пальцами; сначала медленно, неспеша, что давало старшему успокоиться. — Ай!— громко вскрикнул Петров, как только ощутил, что чужие пальца движутся в бешеном темпе; да, из размеренного, аккуратного ритма — в безумный, до жути больной долбёж. — Нравится, сучка?— последнее словно с похотью, едкостью произносит, — О да, конечно тебе нравится,— улыбается ядовито, — Таким шлюхам, как ты, такое нравится. Блондин не может ответить словами; он лишь стонет громко, почти кричит, поскорее желая, чтобы тонкие, длинные пальцы сменились на твердый, возбуждённый член. — Скажи уже что-нибудь, шаболда,— с издевательски грубым возмущением произносит, да темп ещё сильнее ускоряет, — У тебя же не хуй во рту,— с насмешкой тараторит, — Так чё молчишь?— игнорирует громкие стоны, лишь ритм ещё более бешеным делает, — Не, до хуя во рту конечно дело может и дойдёт, но пока что его у тебя нет,— улыбается, — Так давай, говори. Но блондин не может; не может ничего сказать, лишь кричит от удовольствия сладкого, что с болью перемешалось давным давно. — Ну, раз не хочешь говорить, то придётся тебя подбодрить чуть,— пальцы из ануса мокрого вынимает, а после и член из штанов достаёт; нижнее бельё приспускает, как и сами штаны, а орган в руку берёт; тот моментально в отверстии Петрова оказывается, а сам блондин вскрикивает снова, — Может, хоть так заговоришь?— темп сразу-же хлёстом ударяет, тоже быстрый и жёсткий до обезумия. Старший кричит, пока шатен движется учащённо; и всё вокруг столь прекрасным кажется, хотя боль чуть-ли до судорог не доводит. ***** — Уёбок ты, Рома,— вздыхает блондин, — Ненавижу тебя. Слова по сердцу чужому ударяют; глаза Пятифана кровью наполняются. — Что ты сказал?— с наездом говорит, подходит почти вплотную. — Ненавижу тебя!— громче повторяет, — Глухой что-л-..— речь обрывается резко, звук хлопка расходится по комнате. От неожиданности удара старший на пол валиться. — Ненавидишь меня, да?!— Пятифанов не остановливается; ногами удары наносит по лицу чужому, — А полчаса назад стонал, как последняя шлюха!— удар за ударом; кровь по полу растекается струями. — Стой...!— боль сильную чувствует; не такую, как ранее; жгучую, неприятную до одури. — Жалкий ублюдок!— ногой по чужому лицу пинает; кровь брызгает; — Жалкий, грязный ублюдок!— один из ударов попадает под нос, снизу; младший не успевает отреагировать; в глазах темнеть начинает, а он едва улавливает чужой, разьерённый голос. Он теряет ощущение реальности, теряет рассудок; теперь вместо кричащего от боли Антона, на полу валяется уже бездыханное тело, лицо которого кровоточит безутешно. А Пятифан из комнаты выходит, дверью громко хлопая, да напоследок бросая строгое “Подумай над своим поведением”. Уже поздно. Не подумает, не успеет. Не сможет, не дышит, не чувствует. Грудь перестаёт вздыматься, а пульс перестаёт в бешеном ритме биться. И зайдя в комнату через час, Роман лишь над давно неживым телом на колени падает, роняя горячие слёзы, да шепча тихое “Тошенька...” А через полчаса в ванной лежит ещё одно тело; тело Романа Пятифанова; на запястье, в области артерии рана глубокая; оттуда кровь алая рекой хлыщет, а рядом с нетронутой рукой лезвие острое, блестящее, окровавленное лежит; он им когда-то язык чужой резал, а потом этого раненного языка собственным касался, после чего по комнате стоны шумные расходились; когда-то. Окна в доме открыты на распашку; запах гнили до соседей не дойдёт, потому-что их нет; дом этот стоит недалеко от поля; там людей не живёт. Эта хата скоро заброшкой станет, а там до костей дряхлых разложатся два бездаханных тела амфетаминового наркомана, и с ним неадекватного психопата. И в их памяти осталось лишь несколько вещей; ледяной суп на плите, мрачный подвал, лезвие от бритвы, справка о биполярном расстройстве и лужа крови.