taking what's not yours

Касания Бакуго Кацуки сохранились в синяках на его коже, как самое настоящее цветущее порожение скверны. Точно пепел — хаотичные мазки обычной грязи: всё то помечено тёмными гематомами на его бёдрах и плечах, болезненными пятнами, где крепкая хватка в моменте едва ли не ломала кости, а Изуку только кусал нервно губы в томном воспоминании прошедшей ночи да довил на те сильнее. В настоящем времени свежих ран и без того — коллекционное количество; работа про-героя элементарно опасна. Деку в расчёт лишь берёт высокий ворот своего костюма, чтобы тот шею плотно прикрывал, да минимум открытой кожи на теле в принципе. (будто бы ему и в самом деле не плевать — привычная иллюзия, грëбаная маска) Он же всё-таки с Кацуки днём пересекается очень редко в патруле — иногда они просто не видятся неделями. Почему-то, однако, так кажется намного правильней, чем должно быть на самом деле, но другого, верно, им либо не суждено, либо не дано и вовсе. Отношения их, в конце-то концов, на вкус как солёная карамель; запах — сладкой гари, а по ощущениям разбитое в отчаянии стекло. И то отдаёт словно бы резкостью боли в разбитой губе, горечью нечестной драки да свежей кровью в поцелуе — горячем, злом, абсолютно беспорядочном и слишком нуждающемся — и все те ощущения просто мешаются меж собой, меж телами, меж жуткой нехваткой воздуха и колоссальным напряжением, но никто из них даже задуматься над этим элементарно просто не может. У Изуку выдержка ведь трещит по швам вместе с жалкими остатками терпения. Он остановиться, оторваться, да хотя бы отвернуться — просто не в силах; Кацуки же и подавно. Это всё им давно ясно как день. Их отношения странные — страшные — слишком тяжёлые и по-обыкновению не подвергающиеся хоть какому-либо односложному объяснению. Просто иногда Мидория появлялся на пороге дома Героя Динамита застывшей тенью со слишком уж пустыми глазами для обычного человека, а Бакуго ещё ни разу его так и не прогнал: открывал лишь шире дверь, пропускал в коридор и едва ли перебрасывался с Деку парой фраз. Смотрел только внимательно — не жалостливо, ни в коем случае — задумчиво, спокойно и лишь будто бы слегка устало в тот печальный вечер. В вечер, когда вот как-то так у них и получилось в их самый первый раз прямо на съёмной квартире Кацуки и совсем уж недавно после выпуска из академии. Когда работа, считай, только-только начиналась, а внутри всё тянуло как-то слишком упрямо, слишком болезненно, слишком... слишком. Изуку ничего не мог с собой поделать. — Хорош пялить на меня своим рыбьим взглядом, бесишь уже. Либо спать вали, либо к себе пиздуй. У Мидории руки в последнее время холодные; окружение кажется таким же. Он лежит вместе с Кацуки на одном только полу, смотрит, как тот чистит свои гранатовые наручи, облокотившись на диван, и думает, что, возможно (возможно), они иногда кажутся вполне себе друзьями со стороны — настоящими, теми самыми друзьями детства, хватающимися друг за друга отчаянно на протяжении всей жизни из-за той самой невозможности вот так просто оставить прошлое, как то положено, в прошлом. Но в их случае здесь даже не крепкая хватка — кровоточащая рана на шее, потому что, очевидно, только вгрызаться друг другу в глотки им по-настоящему позволено. Ни больше, ни меньше. Они разговаривали. Много. Правда. Действительно пытались, потому что всё-таки хоть что-то должно было двигаться с той мёртвой точки, где Мидория и Бакуго вместе находились. И пусть извинения давно слетели с языка, никто из них по-настоящему уже не злился, но легче от этого не становилось на самом-то деле и вовсе — будто сложнее лишь только. Всегда было, есть и будет. Они дрались иногда, потому что так проще было. Естественно как-то, что ли. Только для них, только друг с другом. И всё словно бы мгновенно переходило на новый уровень (иной уровень), едва ли они сами успевали то заметить или хотя бы обратить должное внимание. Да вот только неожиданность лишь подпаливала напряжение, а останавливаться никто больше на самом-то деле не желал. Удар в челюсть, с разворота ногой — в бедро, захват — они на полу. Касание здесь, касание там. Бакуго наклоняет голову лишь слегка ниже, дышит глубоко, в ритм Деку, и их первый поцелуй даже не был похож на обычный. Едва ли не умалишённые, они настойчиво кусали губы друг друга, яростно перехватывая инициативу, словно бы от этого зависела их жизнь, судьба, они сами. Дышали одним воздухом, врезались в косяки. У Кацуки губы, руки, тело — всё горячее, пламенное. Он так властно хватает Изуку за шею, обводит пальцем челюсть, ведёт к затылку и тянет за корни волос, что все спусковые рычаги его просто срывает, и Бакуго ловит языком неразборчивый всхлип, его совершенно сбившееся дыхание. Деку едва ли может что-то сказать. — Каччан, пожалуйста, мне так холодно– — Дыши, идиот. Бакуго сверху — блядское произведение искусства, и Изуку действительно просто не может вдохнуть. В беспорядке только цепляется за футболку, рельефные плечи, ладонями скользит по торсу, напряжённому животу и тянет ближе, ближе, ближе. Чтобы минимум дистанции, минимум одежды, минимум чистого воздуха — чтобы просто утонуть в том урагане чувств и ощущений, чередовании злостной грубости с моментами почти что любовной нежности. Чтобы захлебнуться в той самой обыкновенной, тихой, человеческой слабости. Когда Кацуки может мягко целовать его шею, легко обводить руками плечи, голые бёдра, а затем кусать, давить, сжимать, толкать. Когда сам Изуку — теряться в контрасте тепла и холода, тянуться к резинке чужих штанов и по-настоящему забыться, просто не думать. Бакуго ведь, в конце концов, сдерживаться совершенно не умеет, да и как-то не хочет. Деку, оказывается — тоже. Поэтому, когда он откидывает голову назад прям до хруста, выгибаясь в спине, в пояснице, напрягаясь до какого-то неясного — восхищëнного — робкого чувства, внутри что-то будто бы наконец находит правильное положение. Тот недостающий кусок пазла; потерянную частицу как если бы жизни. Ведь Бакуго Кацуки теперь абсолютно и полностью. весь. в нём. И воздух вышибло из груди; рот раскрыт в немом стоне — Мидория скулит. — Ка-цу-ки, — хрипло по слогам на его губах. И у Кацуки просто срывает крышу. Синяки на коже, кровь на губах, ни секунды продыха — Изуку давится собственными стонами, потому что Бакуго трахает его грубо и со вкусом, идеально подобрав угол, когда член внутри так приятно и правильно давит на самое чувствительное место, что все бредовые мысли просто вылетают из башки, а изо рта течёт слюна: точно сюжет самого типичного хентая. Деку в моменте даже хочется сбежать, спрятаться, потому что страшно. Потому что чувств слишком много, но Динамит так сжимает его бёдра своими горячими руками, почти что насаживая на себя, смотрит так пронизывающе, входит так чувственно, что последние остатки собственного здравомыслия летят давно забытыми осколками его разбитого сердца точно в пропасть. Мидория кончает без рук, а Кацуки продолжает даже сквозь оргазм. — Ах! Стой-стой-стой-сто–М-м! На глазах слёзы, в ушах гулко стучит сердце, а напротив — мыльный взгляд сияющих как если бы в тупом восхищении рубинов. И Мидория уже просто не может: внутри тугим узлом всё сжимается при каждом толчке, раздаëтся томными импульсами по телу (чересчур приятными), и, как будто бы в забвении, он просто откидывает голову назад, подставляя шею. Кацуки кусает. Изуку — разбит. В голове полнейший беспорядок, на костяшках пальцев тянет кожу запëкшаяся кровь: всё то ощущается слишком уж отчаянно и болезненно для нормальных отношений, но именно так — как им надо. Именно так — как им требуется. Ведь бывают дни, когда Изуку снизу. Бывают дни, когда Кацуки приходит к нему, потому что Про-Герой Динамит стабильно поддерживает Второе место в Топ-10 вот уже несколько лет. Деку же — Первое. И на самом-то деле у них редко всё начинается не с драки. В этот раз взгляд Динамита преисполнен намного большим раздражением, чем обычно, когда Мидория скручивает в стальном захвате его руки, болезненно ложится локтями прямо на лопатки и так ахренительно вдавливает тело в холодный пол собой же, что Бакуго просто не может сдержать протяжного стона. Слишком ярко, слишком мощно — у Кацуки встаёт моментально. Деку берёт его прям там. Целует — словно любовника — мягко, нежно; гладит да сжимает, давит на бёдра. Медленно двигается сам, имитируя толчки: слишком растянуто и долго, оттягивая удовольствие, и без той привычной агрессии в их обычном сексе. Но вот только запястья тот держит за спиной достаточно крепко, чтобы не смочь вырваться, лицо его грубо вжато в пол, плечи затекают слишком быстро, а мудак, походу, слишком уж любит долгие прелюдия. Потому что внутри него — три пальца, а Деку оказывается в этом деле непривычно и так по-блядски хорош. Бакуго стискивает челюсти и рычит. — Блять, да сколько можно?! Ты собираешься вообще или– Давление сзади вдруг вышибает из груди всякие слова, и он тут же давится воздухом, когда Изуку одним только размашистым движением входит в него, в миг убирая пальцы. во всю. мать его. длину. — Боже, Каччан, в тебе так хорошо, — над ухом жаркие слова, тёплое дыхание. Придурок бормочет какой-то нереальный бред, а Бакуго его совершенно не слышит. В черепе только глухо стучит собственное сердце — он медленно выдыхает сквозь зубы, не способный думать, и едва ли поднимает голову. Шея — исцелована, искусана; на рёбрах синяки чернеют после ударов, и ноги слишком дрожат, чтобы устоять — скользят коленями по полу. Деку видит. Деку подхватывает его под животом, и положение смещается. в тот. самый. угол. — Блять, стой! М-х... Внутри него всё распаляется, сжигает заживо, и Кацуки позорно кончает, уже даже не замечая, что запястья его никто теперь больше не держит. Мидория только опирается на руки по обе стороны от головы да шумно дышит. — Я не думал... что тебе настолько... хорошо... Боже... Перед глазами муть, внутри — пожар, самое настоящее пламя. Бакуго только спустя несколько мгновений начинает дышать, а затем наконец приходит в себя и резко разворачивается. — Я, блять, просил меня просто трахнуть, урод, а ты со своими пальцами–! Он пинает коленом чужое бедро, лишая равновесия, толкает и бьёт, оказываясь сверху, хватает под челюстью. Внутри клубится гневный ком, чистый и яростный; в глазах напротив же ни грамма сожаления или страха — зелёный топаз его темнеет жадностью и каким-то другим — диким — чувством. Бакуго лишь мгновением засматривается и снова бьёт наотмашь. Ведь поэтому в конце концов Мидория трахает его лицом к лицу: размеренно, чувственно и так глубоко, что Кацуки вынужден проезжаться от каждого толчка по полу, цепляться руками за чужие плечи, обхватывать ногами горячее тело, чтобы просто остаться на месте. На месте не получается — внутри всё тянет эмоцией отчаянной, каким-то колким ощущением сломленности и болью, когда стены всякие, выстраиваемые с годами, безвозвратно рушатся, когда воля уже вывернута внутренностями наружу (во всём своём поганом роде обнажена) и когда сам Бакуго Кацуки едва ли может плакать. Деку смотрит, наклоняется, целует — слишком мягко, чтобы быть правдой, чтобы верить в действительность, чтобы умом остаться на Земле. Ведь каждый из них на самом-то деле давно уже знает, сколько ран в груди кровоточит, но скажи хоть слово — откроются новые под рёбрами. Гораздо проще снова ходить по льду, на грани, держа у шеи друг друга лезвие (пока до глотки доставало), чтобы если и умереть — то только от руки напротив, едва ли та успеет дрогнуть. В один только момент, не теряя и секунды. Другого ведь просто не было позволено.