taking what's not yours

Это происходит незадолго после того судьбоносного и почти в буквальном смысле «взрывного» обновления в Топ-10 лучших Героев современности, когда Профессиональный Герой Динамит — Бакуго Кацуки, соответственно — резко и стремительно быстро поднимается по рейтингу вверх, разрывая все новостные ленты сенсацией лишь спустя четыре месяца после собственного дебюта и, как следствие, выпуска из UA, и официально занимает Восьмое место. Пару месяцев — Пятое. Ещё — Второе. Бьёт всякие рекорды, преуспевает почти везде. Быстрее Бест Джинса в те прежние года, любого другого ныне свергнутого героя и даже Ястреба с его-то ошеломляющим восхождением в самом начале карьеры. Динамит ведь вскидывает себе на плечи столько работы, сколько может вынести, и даже больше. Основывает собственное агенство, налаживает связи с другими тоже, уже устоявшимися, чтобы поддерживать возможный выгодный союз в перспективе, и на первое время берёт в напарники некоторых выпускников из бывшего В-класса, эффективно устраняя всякие мелкие и не очень проблемы на передовой. Днём пропадает в патрулях, иногда бессмысленных. Домой стабильно возвращается к ночи. Валится спать только к двенадцати, или вовсе в час, а иногда и позже, если уж возникают срочные вызовы (однако, редкость), но в основном разбирается с постоянной волокитой однотипных бумаг, уже на автопилоте штампуя подписи. А жизнь бьёт ключом, деньги стабильно капают, от интервью и репортёров часто приходится отмахиваться, как от мух — считай, почти идеал. И только внутри до сих пор почему-то клубится какое-то злое чувство; мерзко кислит на горле сплошным разочарованием. Потому что даже спустя следующие полгода и ещё несколько месяцев Динамит так и не двигается более с места, а рейтинг Топ-3 неожиданно стопорится. Потому что Про-Герой Деку — по совместительству, Мидория Изуку — так же занимает Первое место, сотрясая всю Японию столь невероятной новостью, и Кацуки в том же числе. Врывается с жгучей на коже ядовито-зелëной молнией, ломая стены, выбивая с ноги двери почти что даже нагло, если бы не было так душевно-поразительно в действительности. Они ведь видятся не часто, пропадают кто где и выполняют свою работу, совершенно не заботясь об исчезающих выходных. Выкладываются чисто на полную, отдавая всего себя без остатка — затея, однако, заведомо провальная, и понимает, конечно, первым именно Изуку, получая мощнейшую отдачу, едва лишь ноги успели подкоситься. Бакуго ведь подозревал: с башкой не у всех всё было в порядке, а у Деку — особенно. И сколько бы тупых улыбок не натягивалось на уставшее бледное лицо, внутри клубилось лишь сплошное раздражение, ведь кого ты обмануть пытаешься, идиот?! В конце концов, ложь с его стороны всегда блестела, блять, как прозрачное стекло. В какой, однако, точно момент тот зачастил торчать у Кацуки при первой же возможности, сказать трудно, он уж и не вспомнит потому что, но именно тогда всё, очевидно, перевернулось с ног на голову, что, в принципе, не то чтобы удивительно для их отношений в целом. Никто не предполагал и не трудился даже замечать — элементарно не важно просто было. Текло лишь время само собой, разбираться не находилось сил. Беспорядок ведь в головах буйствовал, шумел глубоко в груди назойливым чувством, хоть и подростковый период давно остался позади. А стойкое раздражение давно обрело второе «Я-» внутри, разгораясь в сердцах с постоянным, но простым для понимания девизом-продолжением: «-заебался, блять», — да Бакуго как-то уж привык. Проворачивал ключи только в замке заранее, но Деку никогда не входил, если он вдруг двери не открывал прямо перед носом — стоял тупо статуей мёртвой, а Кацуки и страшно становилось при его взгляде мимолëтно. Их же взаимоотношения, очевидно, проблемные. Они имели постоянность ломать друг друга прям до голого основания, специально будь то или нет. Потрошить нутро гнилое да тут же чинить тела собственными руками, сами по себе в действительности невменяемые и на самом-то деле просто на голову пришибленные. Привыкли как-то понимать друг друга без слов уже давно, двигаясь в жизни чужой чисто интуитивно, обходя всякие изгибы, резкие углы. Деку-то ведь, оказывается, тот ещё гад ползучий. Удары его всё ещё даже теплеют под касаниями властными; внутри и снаружи горит, и, что непривычно, удаётся даже забыться. Так долгожданно, отчаянно, словно умереть друг в друге готовы — истина простая, оба знают и, что страшно, понимают. Ведь когда Изуку впервые оказывается под ним — под Кацуки — в груди будто бы жгут настоящие взрывы, согревая в агонии бьющееся сердце, а голову душит тупое чувство неудержимого превосходства да блядского восхищения. Будто робкая нежность: развратные мысли. Спину его обнимают сильные ноги, бёдра сжимают талию. Руки тянут ближе, и он сам наклоняется ближе. Кусает чужой язык, давит под челюстью, перекрывая нормальное дыхание, думая, что сейчас и сам может вполне себе задохнуться. Отчаянно, болезненно и просто разрушающе — душа разбивается тысячью осколками, собираясь вновь и вновь, едва ли взгляды встретились. А топаз искрит заплаканной зеленью (из-за него): Кацуки выдыхает поражённо и едва ли не скулит, толкаясь вперёд, не в силах больше сдерживаться, и, как следствие, остановиться. Обхватывает запястья, кусает кожу, сжимает до синяков бёдра, и, ох, эти бёдра– А Изуку действительно задыхается, стонет, и у Бакуго внутри сильнее тянет узел тяжёлого возбуждения от одного лишь только звука, и не перестаёт щемить странное ощущение, мнимое послевкусие, даже когда в следующий раз Деку оказывается на нём. У Мидории ведь колени — дражащие — едва ли подгибаются; тело — подтянутое — сворачивается дугой, прижимается спиной к нему. А Бакуго обводит ладонью тазовую кость, грубо давит на кожу, обжигающе-горячую, и упругие ягодицы. Тянет на себя, настойчиво насаживая, и Мидория теряет возможность даже элементарно вдохнуть, вначале нервно бормоча что-то вроде «подожди-каччан-не-так-быстро-», но ведь сказать хоть что-то связное в действительности у него так и не получается. Только откидывать голову на чужое плечо (абсолютно безвольно) суждено, подставлять шею и беспомощно застыть, кажется, окончательно утратив связь с реальностью, когда он, Изуку, полностью опускается вниз. Под совершенно новым, более чувственным углом, пока внутри ощущение тянет так сладко-надломленно, так заполнено, что аж сердце почти что пробивает собой же грудину, в миг ломая болезненно щемящие рёбра. И мгновением после Деку шумно дышит — протяжно стонет, дëргаясь всем телом, когда Кацуки двигает бёдрами вперёд да сносит всякие границы. Перед глазами ведь — искры белые; дыхание сбито. Деку в беспорядке пытается ухватиться за Бакуго, не видя лица, задыхается стонами, собственным голосом, да головой вертит, потому что его чуть ли не подбрасывает от каждого толчка, когда Динамит входит так грубо и правильно, властно сжимая чужие бёдра и направляя. Заставляет подниматься самостоятельно, следом — тяжко и резко опускаться вниз, до мокрого шлепка о кожу, пока сам Кацуки несдержанно двигается внутри него, толкаясь глубоко, толкаясь со вкусом. Оставляет синяки, кусает плечи, шею, в предоргазменном чувстве хватает за челюсть и напористо целует разбитые губы, слизывая с тех запëкшуюся кровь. Так болезненно и беспорядочно — абсолютный контроль, пусть и до поры до времени. — Кач-чан-ннххх-! Изуку сжимается так сильно, что становится почти даже больно, а Бакуго просто не успевает вытащить, случайно кончая прямо внутрь. — ...вот же... бля-яд-дство-! Мыльные звёзды; сладкий запах. У Кацуки голос позорно дрожит, а в ушах стучит отчаянное сердце. И когда они оба приходят в себя, в груди что-то будто бы сводит приятным, покалывающим онемением, пока Изуку смотрит на него своими сияющими в тупом обожании ярко-зелёными нефритами, словно в нём, в Кацуки, содержится нечто большее, чем просто жизнь, и он почти даже верит в этот бред. Не полностью, не может, потому что ну в самом деле?? А Изуку ведь видит его, до сих пор смотрит, сидя уже напротив, и вдруг корчит рожу так надломленно, что у Бакуго гнев застилает замыленный взор, и он снова бьёт, едва ли сдерживая насильно угашенную в ладонях силу. — Ты куда так смотришь, а, скотина?! В полутьме трескаются искры, вспыхивает жёлтым. Мидория лишь неловко моргает подбитым глазом и улыбается очень слабо. — Прости, Каччан, я больше не буду. Послевкусие портится, горчит вязью в горле. Деку уходит тем же вечером, а не остаётся до утра, как обычно, и встречаются они снова лишь спустя два месяца. Потому что Про-Герой Динамит неожиданно спускается в рейтинге вниз на Третье место, сдавая позиции, и именно в тот вечер впервые заявляется не к себе домой — к Деку. — Каччан? Он привык быть и бить первым в их драках, замахиваясь в рефлексе правой, потому что заводился всегда с одного лишь оборота. Разгорался жгучей на ладонях искрой, жарким дымом, но силы сдерживал стойко, не причиняя действительный вред — чисто чтобы раздражение унять, а Изуку и подхватывал. Только в тот момент в груди почему-то не пекло, едва ли они взглядами встретились — пустело; рука не поднималась, и это мгновенно взбесило. — Почему ты-м! Кацуки кусался в поцелуях, за челюсть грубо хватать любил. Была возможность — вречатывал в стены, ловил косяки и так держался за чужое тело, словно бы действительно боялся отпустить. Не хотел, не думал даже, и это правда. Мидория едва ведь даже дверь закрыл — уже скатывался по ней же вниз, теряя голову от чувств на неустойчивых ногах, а Бакуго только держал крепче за плечи да жался ближе, словно бы желал влезть под кожу. Напористо, несдержанно — намного больше, чем обычно позволял себе. Слишком беспорядочно, чувственно, и Деку выдыхает даже поражённо в чужие губы, тут же перехватывая настрой. В какой именно, однако, момент он оказался под Изуку — не шибко важно на самом-то деле было: абсолютно бессмысленно, беспричинно, потому что так вышло. На отчёты ведь, в конце концов, Кацуки давно забил чистосердечное. — Каччан, могу я? — тот шепчет с придыханием, голос дрожит. А Кацуки не может. — Заебëшь бубнить. Кацуки тянется сам вперёд и снова кусает, а после осознаёт себя уже спустя время вжатым в подушку, когда Деку входит в него сзади осторожно и медленно, а внутри и без того всё сплошь горит. — О боги, Каччан... ты такой потрясающий, мх... Мидория почти что ложится на его спину собственной грудью, тяжело дышит в шею да мягко обводит большим пальцем место на бедре. Губами припадает к загривку, шепчет какой-то бред, но не двигается. А Кацуки выгибается, точно током поражённый, и бесстыдно течёт. — ...в тебе так хорошо, ха-а... да, да, вот так — я так хочу остаться в тебе именно так. Внутри всё давит, и первое время он даже не знает, как дышать — зарывается только лицом в подушку; руки дрожат, а когда Изуку начинает размеренно двигаться, толкаясь, казалось бы, глубже, в груди что-то определённо ломается в тот момент, словно бы как в первый раз. Тянет так томно, с надрывом, и Бакуго не сразу даже понимает, что плачет, но в действительности едва ли те пару упавших на простыни слёз так можно назвать. А осознание вдруг накатывает изничтожающей волной как всегда поздно. Он пытается почти что даже спрятаться, а Деку, зараза, будто понимая (по-настоящему понимая), наклоняется ниже, к плечу, входит глубже, до конца, разворачивая к себе и целует лицо: щеки, солёные уголки губ, мокрый лоб, убирая прилипшую чёлку. Слишком нежно, бережно, всё так же что-то бормоча — неправильно, озаряет, и Кацуки локтем пихает уже раздражённо. — Ты там поживее можешь или нет? Я не сахарный. Изуку может. Изуку трахает так же глубоко и размеренно, однако настойчивей, ускоряясь, теряя самообладание, и говорит уже меньше. Тянется только рукой к пояснице, давит ниже, а Кацуки покорно поддаётся да в поражении едва ли не хнычет. — И это всё, что-... у т-тебя есть, что ли, ха? — говорит, выплëвывая насмешку, пока скалиться хватает сил, и ему действительно становится вдруг невероятно мало. Недостаточно, жадно и всё ещё пусто — пока же ведь не до конца разбило. Однако Деку толкается вдруг так сильно и резко, что Бакуго давится собственными же словами да надломленным стоном, потому что придурок попадает в то самое место, и валится грудью вперёд, элементарно не удерживаясь на дрожащих от мощной фрикции руках. — Для тебя — что угодно, Каччан. И Кацуки не успевает даже перевести дыхание: сознание уносит, а со рта слетают обломанные вскрики, когда Изуку начинает двигаться уже не так плавно. Вместо того — совершенно грубо, беспорядочно, во время подступающего оргазма срываясь в совсем отрывистые толчки, пока Бакуго едва ли не теряет голову, судорожно всхлипывая. Ведь внутри всё скручивается, пламенеет, тянет. Разносит на куски, ломая душу да тут же склеивая трещины. А Деку говорит, и говорит, и говорит. — Ты такой хороший, самый лучший для меня. — О-ох, видел бы ты себя прямо сейчас, такой красивый. — Восхитительный, мой любимый Герой — так хорошо принимаешь. — Кацуки, Кацуки, Кацуки. Кацуки кончает в беззвучном крике и задушенно рыдает в простыни, содрогаясь в сильнейшем оргазме, сломленно выдыхая сквозь зубы, пока Изуку последний раз толкается, растягивая собственное удовольствие долгими движениями. Приятно мычит, тянется. Минуты, мгновения — Деку лежит на нём, даже не выходя, и лениво целует чужие плечи, пока Бакуго раздражённо рычит. — Вот же гадство, ты вытаскивать, что ли, не умеешь, ур-род?? Он ведёт носом по коже от шеи до уха, неожиданно кусает мочку, получая слабый удар под рёбрами, а потом всё-таки приподнимается и просто валится набок, совершенно сонный. — Прости, Каччан, я случайно. Бакуго смотрит, заглядывается мгновением, позволяя себе чувствовать глубокую опустошëнность, смаковать мягко ноющее ощущение, едва ли дымка с глаз сходит, а потом всё-таки кидается ему в рожу подушкой и отворачивается. В конце концов, они ведь ночуют ещё несколько дней вместе.