Экзорцизм гормонов

Август в Нокфелле был похож на затянувшуюся лихорадку. Жара не спадала даже по ночам, лес вокруг города стоял неподвижный, густой, будто нарисованный маслом, а воздух пах разогретой смолой, бензином и водой из старых труб. К выпускному классу Трэвис Фелпс научился ненавидеть почти всё, что напоминало ему о родном городе: церковный колокол по воскресеньям, баскетбольную площадку возле школы, супермаркет на углу, где кассирши знали о чужой жизни больше, чем сами люди, и даже длинную трассу, уходящую через лес к северу. Особенно трассу. Именно по ней отец обычно возвращался домой поздно ночью, и ещё до того, как свет фар скользил по окнам гостиной, Трэвис уже понимал, насколько плох будет вечер. Иногда ему казалось, что тело запоминает страх быстрее головы. Он стоял возле школьной парковки, держа спортивную сумку за ремень так крепко, будто собирался не ехать в летний лагерь, а отбиваться от кого-то. Старый автобус с облупленной жёлтой краской уже урчал мотором, вокруг него толпились ученики выпускного класса, родители, учителя и несколько младшеклассников, пришедших проводить старших братьев и сестёр. Водитель курил возле открытой двери, периодически выкрикивая фамилии, а из салона доносилась музыка: какой-то старый рок вперемешку с чужим смехом. Трэвис не спешил заходить внутрь. Дом остался позади всего двадцать минут назад, но напряжение до сих пор сидело под кожей. Утром отец почти ничего не сказал ему, только коротко напомнил, чтобы он «не позорил семью», а потом снова уткнулся в телевизор с таким видом, будто сына уже не существовало в комнате. Мать суетилась на кухне слишком тихо, как всегда бывало после ночных ссор. Она положила Трэвису в сумку контейнер с сэндвичами и даже попыталась улыбнуться, но её лицо выглядело усталым, почти прозрачным. За последние годы она словно уменьшилась. Стала осторожнее в движениях, тише в голосе, меньше в самом существовании. Когда-то Трэвис ненавидел её за это. Потом начал понимать. А ещё позже испугался, что однажды станет точно таким же. Он машинально провёл пальцами по костяшкам правой руки. Старые шрамы давно побелели, но привычка трогать их осталась. Последняя драка произошла весной, почти под конец учебного года. Какой-то парень из футбольной команды назвал другого педиком в раздевалке, и Трэвис сорвался раньше, чем успел осознать, почему именно это слово каждый раз вызывает у него желание ломать чужие лица. Всё закончилось кровью на плитке, сломанным носом и кабинетом директора, где школьный психолог впервые произнёс фразу «неконтролируемая агрессия». Смешно. Будто агрессия вообще бывает контролируемой. После этого мать заставила его пойти к психотерапевту. Доктор Рейнольдс принимал в маленьком кабинете над аптекой, пахнущем кофе и книгами. Он носил очки в тонкой оправе и говорил настолько спокойно, что поначалу Трэвису хотелось перевернуть стол. На третьем сеансе доктор спросил: — Когда ты в последний раз чувствовал себя в безопасности? И Трэвис не смог ответить. Потому что не помнил. Автобус громко просигналил, возвращая его в настоящее. Кто-то крикнул из окна: — Фелпс, ты едешь или решил пустить корни?! Он поднял голову. Ларри Джонсон высунулся через проход между сиденьями и ухмылялся так, будто жизнь была одним бесконечным анекдотом. Длинные чёрные волосы падали ему на лицо, на запястьях поблёскивали браслеты, а сигарета держалась между пальцами с ленивой небрежностью человека, давно переставшего переживать о последствиях. Ларри был странным. Не в школьном смысле «странный», когда так называют тихих ботаников или слишком эмоциональных девчонок. Нет. В Джонсоне была какая-то взрослая сломанность. Будто он ещё в пятнадцать лет понял о жизни что-то такое, после чего уже невозможно оставаться нормальным. Трэвис терпеть не мог, что ему нравится находиться рядом с ним. — Пошёл нахуй, — автоматически ответил он, закидывая сумку на плечо. — О, доброе утро и тебе тоже. В автобусе оказалось душно. Пахло энергетиками, дешёвым дезодорантом и раскалённым пластиком сидений. На задних рядах уже орали музыку, кто-то спорил о бейсболе, несколько девчонок делали фотографии ещё до начала поездки. Трэвис пробрался к свободному месту возле Ларри и тяжело опустился рядом. — Вид у тебя такой, будто ты только что закопал труп, — заметил Джонсон. — Не начинай. — Даже не думал. Просто наблюдение, чувак. Ларри всегда разговаривал так, словно видел человека насквозь и находил это забавным. Иногда Трэвису хотелось ударить его исключительно за эту спокойную внимательность. — Кстати, — протянул Джонсон, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы, — Фишер тоже едет. И вот тогда внутри что-то дёрнулось. Не резко. Хуже. Слишком знакомо. Трэвис медленно повернул голову к окну, хотя уже понял, кого увидит. Салли поднимался в автобус последним. Бирюзовые волосы отросли ещё сильнее со времён весны, рюкзак был увешан значками и брелоками, а протез привычно скрывал лицо. Некоторые люди до сих пор смотрели на него слишком долго, либо из жалости, либо из болезненного любопытства, но Салли будто научился существовать поверх чужих взглядов. Он двигался легко, почти расслабленно, и только пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, выдавали напряжение. Трэвис почувствовал, как у него пересохло во рту. Четыре года. Четыре грёбаных года, а тело всё ещё реагировало раньше разума. Салли задержался у входа всего на несколько секунд — ровно настолько, чтобы пропустить внутрь какую-то девчонку с розовым чемоданом и обменяться парой слов с учительницей, проверявшей списки. Потом поднялся по ступенькам в салон, и шум внутри автобуса будто на мгновение изменился, стал менее хаотичным. Так всегда происходило с людьми вроде него. Некоторые умели входить в пространство так, что атмосфера подстраивалась под них сама собой, почти незаметно. Не потому, что они пытались привлекать внимание, а наоборот — потому что никогда не требовали его насильно. Трэвис ненавидел это качество. Ненавидел ещё с восьмого класса. Тогда Фишер только перевёлся в Нокфеллскую старшую школу, и в первый же день на него уставились все. Маленький город не умел спокойно реагировать на чужую инаковость. Здесь любая деталь превращалась в событие: странная одежда, цвет волос, слухи о семье, акцент, манера говорить. А Салли был словно собран из вещей, раздражавших местных жителей автоматически. Протез. Крашеные волосы. Мягкий голос. Нелепые браслеты на запястьях. музыкальные нашивки на куртке. И при этом — полное отсутствие страха. Вот это бесило сильнее всего. Нокфелл жил по простому принципу: если ты отличаешься, ты обязан стыдиться этого. Иначе люди начинают нервничать. А Салли не стыдился. Даже когда на него глазели. Даже когда шептались за спиной. Даже когда какие-нибудь ублюдки в коридоре начинали ржать, передразнивая его голос. Он просто смотрел в ответ своими невозможными светлыми глазами так спокойно, что человеку напротив становилось не по себе. Трэвис помнил это слишком хорошо. Помнил, как впервые толкнул его плечом возле шкафчиков. Помнил, как ожидал испуга. Помнил, как вместо этого услышал: — У тебя день плохой или характер такой? И почему-то именно тогда внутри него зародилось то отвратительное, больное чувство, которое потом годами отравляло ему жизнь. Потому что Салли не боялся его. Все остальные — да. Учителя смотрели с опаской. Одноклассники старались не лезть лишний раз. Даже друзья иногда напрягались, когда Трэвис начинал заводиться. Он давно привык ощущать собственную силу почти физически: массивное тело, высокий рост, тяжёлый взгляд, вспышки ярости, которые в драках превращали его в нечто неприятное даже для самого себя. А Салли разговаривал с ним так, будто видел под всем этим обычного человека. Это было очень унизительно. Фишер двинулся по проходу между сиденьями, улыбаясь кому-то по дороге. Несколько ребят поздоровались с ним, одна девчонка даже заулыбалась. Трэвис заметил, как легко Салли касается людей, естественно позволяет касаться себя в ответ, и почувствовал знакомое напряжение под рёбрами. Когда-то ему казалось, что он хочет избить Фишера именно из-за этой мягкости. На самом деле всё было гораздо хуже. Он хотел её себе. — Йо, Фишер! — окликнул Ларри, приподнимая руку. — Здесь место есть. Салли повернул голову в их сторону. И конечно же, сразу заметил Трэвиса. Несколько секунд ничего не происходило. Просто взгляды. Трэвису иногда казалось, что между ними до сих пор существует что-то вроде старого ожога: внешне кожа давно затянулась, но стоит прикоснуться — и боль возвращается мгновенно. Однако Салли лишь улыбнулся. Спокойно. Тепло. Словно они не провели половину подростковых лет в состоянии уродливой войны. — Привет, — сказал он, остановившись возле сидений. — Привет, чувак, — ответил Ларри. — Как жизнь великого рок-музыканта? — Пока без мировых туров. Голос у него остался прежним. Тихим, немного хриплым, с этой странной интонацией, из-за которой даже обычные фразы звучали так, будто он разговаривает с человеком очень бережно. Трэвису пришлось отвернуться к окну. Слишком многое тело помнило лучше головы. Например то, как в девятом классе они однажды сидели после уроков в пустом кабинете музыки. Салли тогда перебирал струны чужой гитары и рассказывал что-то про группу, которую слушал, а Трэвис почти не слышал слов. Он просто смотрел на его пальцы. Тонкие. В краске. С обкусанными ногтями. И чувствовал, как внутри разрастается паника. Потому что нормальные парни не думают о чужих руках так много. — Можно? — спросил Салли, указывая на свободное место впереди. — Конечно, — ответил Ларри прежде, чем Трэвис успел открыть рот. Фишер сел. Автобус наконец тронулся с парковки. Школа медленно поплыла назад за окнами — кирпичное здание, футбольное поле, флагшток, стоянка, на которой они провели почти всю юность. Выпускной класс. Последний август перед взрослой жизнью. Многие вокруг выглядели возбуждёнными, словно впереди их ждало настоящее приключение, но Трэвис ощущал только странную тяжесть. Будто что-то заканчивалось слишком быстро, а он так и не понял, кем стал за все эти годы. Ларри достал наушники, но музыку включать не спешил. Вместо этого он лениво наблюдал за людьми в салоне с видом человека, смотрящего сериал, сюжет которого ему давно известен. — Ставлю двадцатку, что кто-нибудь перепихнётся ещё до конца первой недели, — сообщил он. — Только двадцатку? — усмехнулся Салли. — Я бедный художник, имей уважение. Трэвис промолчал. Секс в Нокфелле вообще был темой почти абсурдной. Город делал вид, что подростки не трахаются, не пьют и не употребляют ничего тяжелее кофеина, хотя по пятницам половина старшеклассников нажиралась за лесополосой возле карьера. Лицемерие здесь впитывалось в людей раньше религии. Сам Трэвис потерял девственность в шестнадцать — на вечеринке после матча, с девчонкой из соседней школы, имени которой сейчас почти не помнил. Всё произошло быстро, шумно и пьяно, а потом он ещё неделю ходил с ощущением какой-то неправильности. Не потому, что секс оказался плохим. Просто внутри ничего не изменилось. Ему всё ещё снился Салли. Иногда до тошноты отчётливо. Он никогда никому об этом не рассказывал. Даже доктору Рейнольдсу. Особенно доктору Рейнольдсу. Терапия и без того напоминала прогулку по минному полю. Каждый сеанс вскрывал что-то, что Трэвис предпочёл бы оставить закопанным. Отец. Церковь. Постоянный страх оказаться «неправильным». Ненависть к собственному телу, которое реагировало не так, как должно. Ярость, возникающая всякий раз, когда кто-то подходил слишком близко. И это мерзкое, почти болезненное желание быть понятым. Автобус свернул на трассу. За окнами потянулся лес. Разговоры постепенно становились тише; кто-то уже дремал, кто-то листал телефон, кто-то слушал музыку. Жара внутри салона делалась вязкой, сонной. Трэвис заметил, что Салли рисует. Тот устроил блокнот на коленях и быстро водил карандашом по бумаге. Иногда останавливался, задумчиво наклонял голову, потом продолжал. Из-под длинной чёлки виднелся кусочек лба с белесыми шрамами у края протеза. — Ты опять завис, — тихо заметил Ларри. Трэвис дёрнулся. — Чего тебе? — Да ничего. Просто лицо у тебя сейчас как у человека, переживающего экзистенциальный кризис. — Отъебись. — Ты очень ограниченно выражаешь эмоции, ты в курсе? Салли тихо хмыкнул впереди, явно услышав это. И почему-то именно этот звук, приглушённый смех из-за спинки сиденья, ударил по Трэвису сильнее всего. Он ненавидел такие мысли именно потому, что рядом с Салли они всегда казались настоящими. Не фантазией. Не подростковой дурью, которую можно вытравить спортом, молитвами или очередной дракой после уроков. Настоящими настолько, что от них начинало ломить грудную клетку. Словно внутри сидело что-то живое и упорно пыталось выбраться наружу, пока Трэвис изо всех сил забивал это обратно. Салли затянулся сигаретой и слегка прикрыл глаза. Ветер тут же растрепал его голубые волосы, выбив несколько прядей из хвоста. На солнце пластик протеза казался почти белым. Люди вокруг шумели, кто-то смеялся у автоматов с напитками, учитель физкультуры ругался на пацанов, полезших за магазин, а Трэвис почему-то слышал только чужое дыхание рядом. — Ты слишком много думаешь, — сказал Салли спокойно. — С чего ты взял? — У тебя лицо такое. — Какое? — Будто ты прямо сейчас мысленно дерёшься сам с собой. Трэвис хмыкнул, опуская взгляд на сигарету. Если бы Салли только знал, насколько попал в точку. Хотя нет… Наверное, именно это и бесило больше всего: ощущение, что Салли как раз понимает. Всегда понимал. Даже в школе, когда Трэвис намеренно превращал каждую их встречу в маленькую войну. Особенно тогда. В выпускном классе Нокфелла всё стало хуже. Намного хуже. Потому что люди вокруг начали взрослеть. И вместе с этим исчезала привычная схема мира, где достаточно было играть роль «правильного» парня, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Девчонки перестали быть просто поводом похвастаться перед друзьями. Отношения у других становились настоящими. Кто-то съезжался, кто-то впервые влюблялся всерьёз, кто-то уже строил планы на совместную жизнь после школы. Даже Ларри, при всей своей вечной раздолбайской манере, умудрялся временами смотреть на людей так, словно видел в них нечто важное. А Трэвис не мог. Каждая попытка отношений заканчивалась одинаково. Сначала всё шло нормально: переписки, свидания, чужие руки на его шее, поцелуи в машине после футбольных матчей. Девушки считали его красивым. Надёжным. Немного грубоватым, но «настоящим мужчиной». Он старательно играл эту роль, потому что она была единственной безопасной. Проблемы начинались позже. Когда дело доходило до близости. Иногда у него просто не получалось возбудиться. Иногда получалось, но в голове внезапно всплывал совсем не тот образ, который должен был. Иногда чужие прикосновения вдруг начинали казаться неправильными до тошноты. И тогда Трэвис либо резко уходил в агрессию, либо придумывал повод всё закончить. После третьей подобной истории он впервые напился один. После пятой впервые ударил кулаком зеркало в ванной. После седьмой мать молча, снова записала его к психотерапевту. Терапия раздражала его почти так же сильно, как церковь в детстве. Те же бесконечные разговоры о чувствах, только без Библии. Кабинет пах дешёвым кофе и лавандой. Женщина напротив, уже школьный психолог, говорила мягким голосом, будто боялась его спугнуть. — Почему тебя так пугает привязанность? — Не пугает. — Тогда почему ты всё время убегаешь? — Не убегаю. — Трэвис. Он ненавидел, когда люди произносили его имя вот так. Спокойно. С жалостью. С пониманием. Будто видели не только огромного злого парня, которого весь Нокфелл привык бояться, а что-то ещё под всей этой мышечной массой и вечной агрессией. Самое ужасное произошло на одной из сессий весной. Терапевт спросила: — Когда ты впервые почувствовал влечение к мужчине? И он автоматически выпалил: — К Салли Фишеру. Даже не подумав. Слова просто вылетели наружу раньше, чем он успел их остановить. Потом его трясло весь вечер. Он сидел на парковке возле кабинета почти сорок минут, вцепившись руками в руль так сильно, что побелели костяшки. Его мутило. Хотелось выдрать это признание из собственной головы вместе с памятью о том, как Салли смеялся в коридорах школы, как поправлял волосы, как смотрел на людей своими невозможными светлыми глазами. Странный новенький с протезом вместо лица, хвостиками, лакированными ногтями и настолько спокойным поведением, будто ему вообще было плевать на чужое мнение. Для местной школы это выглядело почти вызовом. Разумеется, Трэвис возненавидел его сразу. Или убедил себя, что возненавидел. На самом деле всё началось гораздо раньше ненависти. С любопытства. Он помнил, как впервые увидел Салли у шкафчиков. Девчонки тогда перешёптывались, кто-то откровенно пялился на протез, кто-то смеялся. А Салли просто стоял и спокойно складывал учебники, будто уже привык к подобным взглядам. И Трэвис почему-то не мог перестать смотреть. Тогда его зацепили руки. Тонкие пальцы в кольцах. Чёрный лак. Слишком изящные движения для парня. Позже — голос. Потом — улыбка. Потом стало поздно. Чем сильнее Трэвису нравилось смотреть на Салли, тем агрессивнее он начинал себя вести. Это работало как инстинкт самозащиты. Отец с детства вбил ему в голову простую схему: если что-то кажется неправильным, это нужно уничтожить раньше, чем оно уничтожит тебя. Поэтому Трэвис толкал его в коридорах. Обзывал. Несколько раз бил. А потом приходил домой и полночи не мог уснуть, вспоминая, как Салли всё равно продолжал улыбаться ему этой своей невозможной улыбкой глаз, от которой внутри становилось одновременно тепло и мерзко. Самым страшным было то, что Салли никогда не выглядел испуганным. Раздражённым — да. Уставшим — иногда. Но не испуганным. Словно видел за всей этой жестокостью что-то ещё. — Эй. Трэвис вздрогнул. Салли смотрел на него чуть нахмурившись. — Ты опять завис. — Нормально всё. — Ты так говоришь уже минут десять. — Почему тебя вообще это волнует? Вопрос прозвучал резче, чем он хотел. Но Салли не обиделся. Только пожал плечами. — Потому что мы вроде как пытаемся не ненавидеть друг друга последние пару лет? — Я не ненавижу тебя. Тишина. И почти сразу Трэвис понял, насколько опасно прозвучала эта фраза. Фишер тоже понял. Это стало видно по тому, как едва заметно изменилось выражение его глаз. Господи. Сердце вдруг застучало где-то в горле. — Ладно, это прозвучало пиздецки странно, — пробормотал Трэвис. Ларри появился будто специально, чтобы спасти ситуацию. — О, вот вы где. — Иди нахер, — одновременно ответили они. Джонсон заржал. — Ого. Синхронность. Уже семейная динамика пошла. Трэвис показал ему средний палец. Ларри плюхнулся рядом на низкий бетонный бордюр и потянулся за сигаретой из пачки Трэвиса так, будто это была его собственность. — Народ уже ставки делает, кто первым сорвётся в озеро после приезда. — Деньги на Вивьен, — сказал Салли. — Не-а. Эта девочка выглядит как человек, который умеет выживать. Трэвис нахмурился. — Вивьен? — Новенькая в группе вожатых, — пояснил Ларри. — Перевелась недавно. Я вчера видел списки. Она вроде из Портленда. Салли задумчиво кивнул. — А, та мышка? — Ага. Симпатичная. Трэвис сам не понял, почему внутри что-то неприятно дёрнулось. Наверное, потому что Салли сказал слишком умиротворенно. Слишком естественно. Нормально. Как человек, который действительно может заинтересоваться девушкой. Конечно может. Почему вообще Трэвис постоянно забывает, что мир не вращается вокруг его больной головы? — О-о-о, — протянул Ларри, мгновенно заметив чужое выражение лица. — А вот это уже интересно. — Что? — Ничего. — Джонсон. — Да расслабься ты. У тебя сейчас такой вид, будто Сал только что сообщил о свадьбе. — Ты заебал. — А ты палишься. Трэвис уже собирался ответить что-нибудь жёсткое, но в этот момент учительница закричала, что остановка закончилась и всем пора обратно в автобус. Салли поднялся первым. И, проходя мимо Трэвиса, тихо сказал: — Кстати… я не рассказал бы Лизе про терапию, если бы думал, что над тобой надо смеяться. Трэвис поднял глаза. Салли смотрел спокойно. Без жалости. Без насмешки. Только с этой своей странной мягкой внимательностью, от которой всегда становилось тяжело дышать. А потом он просто ушёл к автобусу, оставив Трэвиса стоять посреди раскалённой заправки с ощущением, будто кто-то снова медленно вскрыл ему грудную клетку голыми руками. Салли докурил почти до фильтра и щелчком отправил окурок в переполненную урну возле автомата с газировкой. Трэвис машинально проследил взглядом за движением его руки — длинные пальцы, чёрный лак местами облупился, костяшки испачканы графитом и синей ручкой. Когда-то эти руки казались ему неправильными. Слишком тонкими для парня. Слишком осторожными. Сейчас же он почему-то подумал о том, что у Салли всегда были руки человека, привыкшего что-то создавать вместо того, чтобы ломать. И мысль эта неприятно застряла где-то под рёбрами. Потому что сам Трэвис почти всю жизнь только и делал, что ломал. — Эй! — донёсся голос Ларри от автобуса. — Если вы там уже обсудили свои чувства, может, поедем дальше? Салли закатил глаза. — Когда-нибудь я тебя придушу, Джонсон. — Не-а. Ты меня любишь. — К сожалению. Трэвис фыркнул себе под нос и первым двинулся обратно к автобусу. Он не оборачивался, хотя отчётливо слышал шаги Салли позади. Не хотел снова ловить себя на том, что бессознательно подстраивает темп под чужой. Внутри стало ещё жарче. Автобус за время остановки окончательно раскалился под солнцем. Воздух пах нагретым пластиком, сладкой газировкой, потом и дешёвым мужским дезодорантом. Кто-то уже успел открыть форточку, и теперь в салон вместе с ветром залетал запах трассы, сосен и бензина. Трэвис плюхнулся обратно к окну и провёл ладонью по шее. Он устал. Не физически — это как раз было привычно. Его тело давно существовало на одном упрямстве и постоянном напряжении. Усталость сидела глубже. Там, где годами копятся несказанные слова, страх и злость, постепенно превращаясь в нечто вязкое и тяжёлое. Терапевт однажды назвал это хронической тревожностью. Трэвис тогда чуть не рассмеялся ему в лицо. Как будто тревога — это болезнь, а не естественное состояние человека, выросшего в доме, где шаги отца ночью звучали страшнее любого хоррора. Он откинул голову назад и закрыл глаза, но расслабиться не получилось. Спереди снова раздался голос Салли — тот уже разговаривал по телефону, негромко, вполголоса, однако в шумном автобусе Трэвис всё равно улавливал интонации. С Эшли. Конечно. У Салли всегда появлялось другое выражение лица, когда он говорил с ней. Более мягкое. Спокойное. Словно рядом с Кэмпбелл ему не приходилось постоянно держать оборону против мира. — Нет, мы ещё не приехали… Да господи, Ларри жив, к сожалению… Нет, он не выбросился в окно… Пока что. — Я всё слышу, придурок! Салли тихо рассмеялся. И у Трэвиса внутри опять неприятно дёрнулось что-то живое. Он ненавидел этот смех. Ненавидел потому, что слишком хорошо помнил времена, когда сам был причиной таких улыбок. Он тяжело вздохнул, судорожно сжав челюсть. Все внутри него неизбежно возвращалось к одной и той же точке. Автобус качнулся на повороте. Трэвис открыл глаза и машинально посмотрел через проход. Там сидела девушка, которую он раньше не видел. Светлые волосы были небрежно собраны в хвост, несколько прядей падали на лицо. На коленях лежал толстый музыкальный журнал — старый выпуск с потрёпанными углами и огромной фотографией Дэвида Боуи на развороте. Девушка лениво листала страницы, время от времени задерживаясь на статьях дольше обычного, и выглядела настолько спокойной, будто ехала не в душном автобусе с кучкой шумных подростков, а где-нибудь одна у себя дома. Она не пыталась громко влиться в разговоры, не смеялась на весь салон, не строила из себя кого-то. Просто сидела, закинув ногу на ногу, и читала журнал так сосредоточенно, словно весь остальной мир её мало интересовал. Трэвис поймал себя на том, что рассматривает её слишком долго. Красивое лицо. Не кукольное, а живое. Немного уставшее. С внимательными глазами человека, привыкшего больше наблюдать, чем говорить. Ларри заметил её ещё раньше, разумеется. Он вообще замечал красивых людей сразу. — Портленд! — крикнул он через проход. — Как дела? Девушка медленно подняла взгляд от журнала. — А вы всегда такие шумные? — Нет, — ответил Салли, убирая телефон после разговора с Эшли. — Иногда ещё хуже. Она усмехнулась уголком губ. Трэвис неожиданно отметил, что улыбка у неё очень милая. Не заигрывающая. Не нервная. Просто настоящая. — Вивьен, — представилась девушка. — Ларри. Это Салли. А угрюмый шкаф у окна — Трэвис. — Спасибо, блядь, — буркнул тот. Вивьен посмотрела на него чуть внимательнее, чем раньше, и внезапно выдала: — Какой злюка. Ларри заржал. Салли тихо хмыкнул. А Трэвис почему-то не нашёлся с ответом сразу. Потому что выражение застало его врасплох. Он привык, что люди либо боятся его, либо заранее считают мудаком. Обычно никто не спрашивал напрямую. Особенно таким спокойным тоном, без издёвки и страха. И именно это почему-то обезоруживало сильнее всего. Трэвис сначала даже не понял, почему продолжает смотреть на неё. Обычно такие люди проходили мимо него фоном. Тихие отличницы, девочки с книгами, те, кто старался лишний раз не шуметь и не отсвечивать. Нокфелл был переполнен подобными подростками: сутулыми, зажатыми, существующими где-то на периферии школьной жизни, пока более громкие и уверенные расталкивали всех локтями вперёд. Но в Вивьен было что-то другое. Не робость даже. Скорее постоянная внутренняя настороженность, от которой у человека постепенно портится осанка, сон и способность говорить без предварительной проверки каждой фразы у себя в голове. Она листала журнал слишком медленно. Не читала — пряталась. Старый музыкальный выпуск с потёртой глянцевой обложкой лежал у неё на коленях как щит. Тонкие пальцы держали страницу за уголок, будто в любой момент она могла понадобиться как повод избежать разговора. — Портленд, значит, — протянул Ларри, вытягивая ноги в проход. — Поэтому ты выглядишь так, будто слушаешь инди-рок, который никто кроме тебя не знает. Та подняла глаза. На секунду. Будто проверяла, смеётся он над ней или нет. — Я почти не слушаю музыку. — Что, вообще? — Иногда. — Тогда ты либо серийная убийца, либо очень грустный человек. Фишер коротко усмехнулся, снова продолжая держать телефон у уха. Судя по выражению лица, Эшли рассказывала что-то эмоциональное. Он время от времени вставлял короткие «угу», «серьёзно?» и улыбался себе под нос, где-то там под протезом. Трэвис резко отвернулся к окну. Это раздражало сильнее, чем должно было. Нет, не сама Эшли. Она была нормальной. Даже слишком нормальной для всей этой компании. Хорошая девчонка. Умная. Красивая. Терпеливая. Такие обычно не связываются с людьми вроде Салли Фишера, но почему-то связалась. И теперь у него был человек, которому он звонил первым, когда что-то происходило. Трэвис не хотел думать, почему внутри от этого так неприятно скребёт. Автобус опять качнуло на повороте. Вивьен машинально схватилась за край сиденья. Журнал соскользнул с её колен, раскрывшись где-то посередине. Ларри тут же наклонился. — О-о-о, вот это уже занимательно. На развороте была статья про старые фильмы ужасов. Чёрно-белые кадры, зернистые фотографии, огромный заголовок про «психологию монстров в кинематографе». Вивьен мгновенно захлопнула журнал. Слишком быстро. Будто её поймали за чем-то постыдным. — Ты любишь хорроры? — вежливо поинтересовался Сал, бросая трубку. — Немного, — с неохотой буркнула она. — Какие? Девушка замялась. Трэвис заметил это сразу. Ей будто всегда требовалось время, чтобы решить: достаточно ли безопасно говорить правду. — Старые больше нравятся, — наконец сказала она. — Где монстр обычно не главный ужас. Салли заинтересованно наклонил голову. — А что тогда главное? Она задумалась. За окном автобуса медленно потянулись густые сосны. Солнечные пятна скользили по её лицу, то пряча, то снова показывая тонкие черты. — Наверное… ощущение, что человек постепенно остаётся один на один с чем-то, чего остальные не замечают. Ларри присвистнул. — Ладно, это неожиданно жутко. Я признаю. Вивьен тут же смутилась, словно сказала лишнее. — Извините. — За что ты постоянно извиняешься? — не выдержал Трэвис. Она растерянно моргнула. Вопрос, кажется, действительно застал её врасплох. — Я… не знаю. И вот это уже прозвучало страшнее всего. Потому что Трэвис слишком хорошо знал людей, которые перестают замечать собственные извинения. У него мать разговаривала так последние лет пять брака. «Прости». «Ничего страшного». «Я просто не хотела мешать». «Всё нормально». Будто существование само по себе требует постоянного оправдания. В груди неприятно шевельнулось что-то тяжёлое. Он отвернулся к окну раньше, чем успел об этом подумать. Салли тем временем убрал телефон в карман и потёр шею. — Эшли сказала, чтобы мы не сдохли в лесу. — Поздно, — сообщил Ларри. — Я уже морально разлагаюсь. — Это видно. — Спасибо, брат. Автобус постепенно начал сбрасывать скорость. Впереди показалась старая вывеска лагеря. Полустёртые буквы, облупившаяся краска, лес вокруг такой густой, что казалось, будто дорога просто разрезала его ножом пополам. Несколько человек оживились сразу. Кто-то начал собирать вещи. Кто-то включил музыку громче. С задних сидений донеслись крики про озеро и алкоголь, который обязательно пронесут ночью. Трэвис почувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение. Лагерь означал людей. Слишком много людей. Слишком мало возможности остаться одному. Слишком мало контроля. Но одновременно — свободу. Никакого отца. Никакой церкви. Никаких ужинов, во время которых нужно следить за каждым взглядом и словом. На секунду ему даже стало легче дышать. Автобус остановился резко, с тяжёлым скрипом тормозов. И почти сразу всех накрыл шум. Подростки повалили наружу, вытаскивая сумки, рюкзаки, колонки, пакеты с едой. Кто-то уже спорил из-за домиков. Вожатые пытались перекричать толпу. Воздух здесь пах иначе. Сырой древесиной. Травой. Озером. Разогретой хвоей. Трэвис выбрался последним. Поставил сумку на землю и медленно огляделся. Лес окружал лагерь со всех сторон. Старые деревянные корпуса выглядели так, будто их не ремонтировали лет двадцать. Вдалеке между деревьями блестела вода. — Ну что, дети, добро пожаловать в задницу мира, — объявил Ларри. — Ты здесь уже был? — спросила Вивьен. — Один раз. Тут ночью крипово, знаешь ли. — Отлично, — буркнул Трэвис. Салли тихо усмехнулся. Потом перевёл взгляд на лес. И вдруг стал серьёзным. Трэвис заметил это сразу. — Что? Салли помедлил. — Ничего. Просто… Он нахмурился, будто прислушивался к чему-то внутри себя. — Странное место. Ларри тут же театрально округлил глаза. — О, начинается. Фишер опять чувствует демонов. — Да ладно тебе… Но Трэвис почему-то продолжал смотреть на Салли ещё несколько секунд. Потому что тот действительно выглядел напряжённым. Не испуганным. Скорее настороженным. Будто лес перед ними дышал слишком тихо. К вечеру лагерь окончательно ожил. Шум стоял почти непрерывный: хлопающие двери, музыка из колонок, смех, перекрикивания через весь двор, звон посуды из столовой. Кто-то уже успел поругаться из-за комнат, кто-то флиртовал, кто-то курил за корпусами, прячась от преподавателей. Трэвис сидел на ступеньках возле домика и курил вторую сигарету подряд. Небо медленно темнело. В лесу стрекотали цикады. Он пытался успокоиться, но внутри всё равно оставалось какое-то раздражающее ощущение сдвига. Словно день ещё не закончился окончательно и впереди обязательно случится что-то, после чего станет хуже. Или лучше. Что почти одно и то же. Дверь домика скрипнула. Вивьен вышла наружу с тем самым журналом под мышкой и кружкой чая в руках. Увидев Трэвиса, она заметно замедлилась. Будто решала, стоит ли вообще подходить. — Я тебе мешаю? — спросила она наконец. — Нет. Она села на другой конец ступенек. Между ними осталось приличное расстояние. Трэвис почему-то отметил это сразу. Некоторое время они молчали. Из соседнего корпуса доносился смех Ларри. Салли что-то отвечал ему, и даже отсюда было слышно улыбку в его голосе. Вивьен грела ладони о кружку. — Здесь красиво вечером, — сказала она тихо. Трэвис пожал плечами. — Наверное. Она покосилась на него. — Ты всегда такой? — Какой? — Будто готов подраться даже с деревом. Парень неожиданно усмехнулся. Настояще. Коротко. — Обычно деревья первые не лезут. И впервые за весь день Вивьен засмеялась нормально. Не осторожно. Не проверяя реакцию. Просто засмеялась. И от этого её лицо вдруг стало совсем другим — живым, тёплым, почти красивым в своей неловкости. Трэвис поймал себя на том, что смотрит слишком долго. И впервые за очень долгое время это был не Салли.