Малиновый раф и законы банальной вежливости

      В кофейне стоит всё тот же аромат свежезаваренных напитков, имбирных пряностей и домашнего спокойствия.       Рома не до конца понимает, что повело его на работу в предновогоднюю ночь, когда все остальные сотрудники большой семьёй уже готовили новогодние столы, впопыхах украшали пустоватые ёлочки, распаковывали подарки. Впрочем, Рома на это не рассчитывает — не от кого ему получать новогоднее тепло, кроме как от любимой Дыньки, которая наверняка сейчас по-собачьи сопит на мягкой уютной подстилке рядом с батареей. Как бы ни хотелось согреться в объятиях родного человека, на этот раз Роме ничего не светит. С родителями и младшей сестрой они встретились ещё вчера и положенными любезностями обменялись; хотя нельзя сказать, что после такого свидания на душе осталось хоть что-то издали похожее на удовлетворение. Роме, по правде говоря, один простой разговор с отцом поднял бы настроение куда больше, но и тот не нашёл достаточного количества времени в круговороте рабочей суеты.       Вопреки прогнозам коллег, в девятом часу вечера посетители оккупировали практически все столики. С разных сторон доносились лёгкие добродушные голоса, переливчатый смех и мягкий стук чашек с горячим какао. В такие моменты Рома и подтверждал самому себе причину, по которой когда-то решил работать с людьми. Люди умеют любить так прекрасно и искренне. Он не против быть молчаливым свидетелем на празднике соединённых сердец.       Не хватало лишь одного кусочка пазла, способного красиво завершить вечер, ничем не отличающийся от других, но почему-то в народе имеющий особые фанфары.       Саша не появился на этой неделе ни разу. Вот уже третий месяц этот мальчишка глуповатой наружности и вовсе недурного внутреннего мира заглядывал в кофейню еженедельно, аккурат в смену Ромы — чудеса. Рома уже не помнит, чем конкретно руководствовался, когда впервые протянул Саше бесплатный малиновый раф. Зато отчётливо помнит, как белокурый заулыбался, демонстрируя едва заметные ямочки на худом лице и неровную щербинку в нижнем ряду зубов. С тех пор Рома, ни разу не жалея своих личных сбережений, дарил Саше самые свежие пирожные и карамельные трубочки. И если бы Саша не уплетал сладости с напитками столь жадным образом, случайные встречи вполне можно было бы назвать романтически окрашенными.       Но Саша не появлялся. Глазами Рома уже выцепил для него уютный свободный столик, сумевший бы скрыть его от гомона счастливых людей. По правде говоря, ему самому хотелось уединенных разговоров. Отношение Саши к нему сложно однозначным образом прочитать по лицу или поступкам, а неловкие порой действия Рома сводил лишь к одному выводу — он пытается разглядеть то, чего в помине нет. Хотя ждать и воображать вместе проведённую новогоднюю ночь было приятно. Даже больше: это было единственной причиной ждать праздник в этом году. И Рома упоролся по своим меркам в край, подготовил небольшой тортик для Саши специально в этот вечер — почему-то уверен был, что тот не пропустит Новый год и зайдёт хотя бы на пару минут поздороваться.       Время постепенно близится к закрытию. Паршивое чувство брошенности нарастает в геометрической прогрессии, Рома всё смотрит на одинокую фиолетовую упаковку с маленькой лаконичной открыткой и ему всё больше хочется отправить подарок в мусорное ведро. Глупо на что-то рассчитывать, когда максимум знаешь имя своего посетителя. И… что ему действительно нравится малиновый раф. И что у него аллергия на цитрусовые, что он панически боится крупных насекомых, но души не чает в животных. Что Саша левша и забавно оттопыривает мизинец, когда пьёт горячий кофе из крошечной чашки, что он проколол себе губы в четырнадцать и это было до слёз больно.       Ладно, из всех людей только Сашу — долговязого подростка с копной белых непослушных волос — Рома мог бы назвать близким себе.       Поэтому, когда колокольчики на двери звенят тихо-тихо и с порога веет зимним холодом, Рома мгновенно приободряется, вскидывая голову на новоприбывшего. Это вновь не Саша, не на что уже надеяться. Шумная семья покидает заведение, через плечо юная девушка бросает бариста благодарность и улыбчивое пожелание: «Всех благ в Новом году», а Рома максимум может натянуто улыбнуться, провожая спины взглядом. Поскорее бы вернуться домой и завалиться спать, не дожидаясь полночи.       Не минует даже минуты, а дверь распахивается снова.       «Снеговик, не иначе», — думается Роме.       И заметённый снегом Саша действительно походит на ледяную статую, а на его сомнительно греющую кофту до колен физически больно смотреть. Почему-то Рома не мог быть уверен в том, что тонкая чёрная водолазка и истёртое временем полупальто хоть как-то защищали щуплого Сашу в метель. И хоть посетителей со временем поубавилось, Рома всё ещё не смог позволить себе слабости подбежать к Собакину навстречу и обхватить его обмороженные щёки горячими ладонями, согреть хоть немного.       — С Новым годом, с новым счастьем!       Саша без обидняков пристраивает себя на высокий барный стул рядом с кассой, его голова, похожая скорее на снежный ком, падает на сложенные руки. Он бурчит ещё что-то неразборчивое, кутается сильнее. С волос слетает снег, образуя на столе маленькие подтаявшие лужицы, медленно собирающиеся в одну. То ли фырчит, то ли задушенно дышит.       — Ты… Чего это? Нормально всё?       — Дай мне минуту.       И Рома ждёт, но и через минуту Саша не выходит на связь — лишь так же хрипло дышит и греет красные пальцы. Из-за пазухи приходится достать сухое вафельное полотенце. Рома трогает парня за плечо, привлекая внимание, но Саша лишь сердито мычит и глубже зарывается в локти. Приходится действовать самому — с нарушением чужих границ у Ромы особых проблем не было, и всё же он с особой осторожностью приподнимает на себя холодное влажное лицо, протирает щёки и лоб мягкой тканью. На полотенце остаются подтёки крови, и Рома наконец замечает чужую разбитую губу.       — С бомжом за свою подранную кофту воевал? — по-доброму усмехается Рома, лишь бережней оглаживая точёные скулы. Саша отчего-то тупит виноватый взгляд мимо Ромы.       — Пирсинг не задело — и ладно, — ворчит подросток, шмыгает носом.       Роме на такое остаётся только хмыкнуть и несколько раз промакнуть полотенцем влажные, сбившиеся в спутанное гнездо кудряшки. Эгоизмом ведомый, он, не глядя на часы, бросает в зал оставшихся посетителей: «Закрытие через пять минут» и возвращается обратно к Собакину, не удерживается и всё же любуется его мятежным лицом со сложной гримасой с нескрываемой нежностью в тёмно-шоколадном взгляде.       — Так с кем подрался? — участливым шёпотом интересуется Рома.       — Да пацан какой-то борзый попался. Ни с того ни с сего окликнул меня и сказал, мол, сильно я на педика смахиваю! Ну в адеквате вообще, нет?       Рома мнётся с ответом, не понимая, как на такое вообще реагировать стоит. Что хоть обычно говорят? С Сашей у него весь абсурд впервые случается, и учиться приходится постфактум, не выделяя времени на раздумья.       — Нормальный ты, — неопределённо уводит в сторону Рома, загадочно изламывая левую бровь.       — Да кто в двадцать первом веке геев педиками называет? Ебучее быдло, ну неужели так сложно быть вежливым! — Саша выкрикивает в сердцах, заставляя посетителей и впрямь поскорее убрать отсюда ноги.       Вот у кого у кого, а у Саши рядом с понятиями вежливости явно стоял жирный «неуд», ярко-красным маркером выделенный. Получается так, что бедному пацанёнку пришлось уходить с рожей ещё более разукрашенной, нежели была сейчас у Сашки. Ну не повезло столкнуться с борцом за справедливость в отношении прав сексуальных меньшинств. А сам Саша-то наверняка получил только потому, что бедняга оборонялся.       Саша кончиками пальцев трогает припухшую кожу, готовый с видом всезнающего доктора прописывать лечение, но с болезненным ойканьем руку отдёргивает и угрожающе рычит.       — Заживёт как на собаке, — многозначительно выдаёт Рома и под испепеляющим взглядом спешит ретироваться в комнату персонала за личными вещами.       Оставшись наедине с собой и своим негодованием, Саша болезненно-влюблённо рассматривает почти опустевшие полки, украшенные милыми салфетками с оставшимися на них крошками. Он готов и их слизать, если только позволят — голодающему уже третий день организму привередничать не приходится. Два тонких кусочка рыжеватого цвета так и магнитят серые глаза, но у Ромы он красть не собирался даже под угрозой для жизни. Давно таким не занимается и возобновить бесславную карьеру не хочется вовсе.       — Прекрати уплетать их взглядом, они ведь апельсиновые, — осаждает нечеловеческий пыл голос из темноты дверного проёма, а секундой позже появляется сам говорящий. — Нужно списать их с продажи.       Рома прибирается на рабочем месте с самым старательным видом, не забывая проверять сгорбленного в три погибели Сашу. Тот сидит пугающе прилежным образом, не пытается сотворить ерунды или даже заговорить. Его плечи вздрагивают, когда закрывается дверь за последним посетителем.       — Как справлять планируешь? — без задней мысли интересуется Рома, желающий занять тишину хоть дежурными фразами.       Поэтому для него оказывается странным Сашино угрюмое молчание и упирающийся в столешницу взгляд. Ну, как принято встречать новый год? С семьёй за столом, ломящимся от вкусностей, с друзьями на тусовках. Вариантов, на самом деле, уйма, стоит только лишь поискать.       — Никак. Я ещё на прошлой неделе из дома сбежал. Никакого мне праздника.       — Ты не…       — Нет, не шучу, — обрывает Собакин на середине вопроса, и голос его снова веселеет. — Да ведь так даже антуражней выходит — ты на улице, а вокруг, куда ни глянь, гуляет праздник.       Рома упирается ладонями в бока, качает головой. Хочется задать ещё множество вопросов, но Сашкины поджатые губы красноречиво говорят сами за себя — к откровенным беседам тот не готов. Только теперь удаётся разглядеть его беспрепятственно, и у Ромы болезненно щемит в груди. Весь мокрый и грязный, как побитый щенок, Саша явно стыдился своего пребывания в пусть и недорогой, но чистенькой и уютной кофейне в канун праздника. Для других он и правда смотрелся бы аляповатым неуместным пятном, но никак не для Ромы, напротив, помятый Сашка вызывал лишь желание пригреть ближе к груди, предварительно натянув на блондинистую макушку весёлую шапку с помпоном.       А ведь это осуществимо. Проблемой было лишь возможное нежелание Собакина принимать чужую помощь.       — Пойдём ко мне домой? Помнишь, я один живу.       И всё предательски стынет внутри, Рома незаметно заламывает пальцы, бросив выжидающий взгляд на нетипично нерешительное личико своего постоянного клиента.       — Если я не притесню.       И скромная улыбка. Нечитаемая, то ли нагловатая, то ли действительно раскаивающаяся. А зная Сашу, первый вариант кажется более вероятным. Тянет в ответ ему также глупо разулыбаться, но Рома сосредоточенно кивает, торопится выключить свет в подсобном помещении. Пока Саша не обращает внимания, в массивную сумку через плечо кочует подарочный торт, на будущее, — всё равно это единственный заготовленный подарок, — и вот Рома с Сашей уже закрывают двери заведения.       На улице бушует стихия, хотя ещё пару недель назад царила плюсовая температура, а незадачливым пешеходам приходилось тактически обходить все ближние с трассой места, дабы не стать позорно облитыми из лужи. Сейчас же некоторые сугробы доходили до колен. Рома перво-наперво удовлетворённо смотрит на высокие ботинки своего спутника и только потом обращает внимание на неизменно рваные джинсы. Должно быть, холодно до дрожи.       Но Саша себя не выдаёт, скачет чуть впереди, окрылённый сложившимися событиями. С разбитой губой и, если честно, невесть с чем ещё, мальчишка кажется в моменте счастливым.       — Старик, не отставай! — судя по всему, кто-то уже освоился с мыслью о тёплой кровати и горячем ужине и больше не стеснялся казаться неугодным. Таким, каким в принципе Саша являлся для мира. — Мне твою Дыньку так потискать хочется! Большу-у-ую и красивую!       В Новый год можно побыть инфантильным и наивным? Роме кажется всё вокруг праздничным неведомым чудом. А чудо это клином сходится в тощую фигурку Собакина Саши в тонкой кофтёнке и дранных на коленках джинсах.