Старый новый год.

Падал снег Плыл рассвет Осень моросила Столько лет… Сколько лет… Где тебя носило?… Александр шипит и припадает покусанными губами к свежей кровоточащей ране на среднем пальце левой руки. Это был уже третий порез за столь короткое время. -М-да, заставь дурака молиться, он и лоб расшибёт, - Томно взыдыхая, с нотками раздражения, прямо таки сквозящем в речи Московского последние пол часа, бубнит себе под нос Москва, уходя за лейкопластырем. - Такими темпами в салат мясо можно будет не добавлять. А Шура молчит, закатывая глаза, которые уже побаливали от постоянного вращения, кажется, уже на все триста шестьдесят градусов. Портить настроение ни себе, ни Москве, хотя бы сегодня, не хотелось абсолютно. Новый год - один из немногочисленных праздников, которые Невскому эмпанировали в новой реальности, хоть и очень отдаленно, но напоминающие времена, когда он еще хоть что-то значил в этой стране. Но не на одной ностальгии держалось желание Шуры не переругаться с Московским, заводящийся с его перманентного пессимизма, как новенький трактор; которые выпускали его любимые советские заводы под эгидой народного комиссариата сельского хозяйства. Это ведь, как никак, семейный праздник и один из предлогов провести его вместе с Москвой, не боясь, что он снова потащит Невского к сомнительным людям, ратующим за социализм во всем мире, на не менее сомнительное мероприятие; где Шуру особо не жаловали, даже относились с каплей недоверия и, видимо, брезгали с ним заговорить. Оно и правильно, иначе Шуру давно уже забрало бы КГБ. А ему и без них контроля и недоверия с бесконечными обвинениями достаточно. Любимый постарался на славу, ему кремль аплодирует стоя. Витать в своих мыслях, конечно, приятно и стало уже привычным действом для Шуры, который неожиданно нашел в себе самого интересного и безопасного собеседника в жизни, но пальцы свои пожалеть все таки было не лишним. На стол, накрытый расписной скатертью, которую в «Березке» обычным людям приходилось выхватывать друг у друга из рук, с характерным стуком опустилась белая катушка и небольшой кусочек ваты. Помогать ему с перевязыванием ранения на худом, как и он сам, пальце никто не собирался, а потому, снова задумавшись, ему приходится делать все самому. Где-то в зале играет радио, донося до слуха Невского разного рода советские песни, становясь последним, завершающим звеном в погружении московской квартиры в новогоднюю атмосферу. Кажется, только на них и фильмах Гайдая держалось все его настроение, не скатываясь в уныние и тоску по прошлому. Конечно, иногда прекрасный голос певцов перебивали подпевания Московского, который, чуть подмахивая ногой в такт, в абсолютно рандомный момент начинал распеваться, видимо, представляя, что он артист на голубом огоньке. Что ж, это можно было терпеть, хоть иногда такое и пугало. -Саш! - Стукая по столу ручкой ножа, срывается на крик Москва и видя, что его попытки обратить на себя внимание Невского оказались успешны, он продолжает, не забывая возмущаться. По своему. По советскому. - Я будто со стеной разговариваю, честное слово! Ты мне помогать собираешься? -А я по твоему чем пол часа занимался? - Вскидывая бровь, спрашивает Шура, - Нарезал все, что ты мне дал. -Нарезал..Через жопу ты нарезал, тебе даже это доверить нельзя, - Очередной недовольный вздох, который уже сильно начинал бесить и вызывать наплыв агрессии, какой Невскому придется подавиться. В который раз. -…Ладно. Все, уйди с глаз моих, от тебя больше пользы будет, если ты мне не будешь мешать. Все же не сдержав недовольного цоканья и последующего за ним, такого же недовольного, вздоха, Шура встал из за стола и оставил Московского один на один со своими овощами, мясом, дорогущей колбасой и майонезом. Сам разберется. Заходя в зал, освещенный откровенно херовым тусклым желтым светом и яркими, разноцветными огоньками гирлянд, навешенные на высокой елке, стоявшая около окна с красочными занавесками и тюлью, на чьей макушке гордо возвышалась красная звезда, Саша падает на диван, откидывая голову. По телевизору показывают, кажется, «Брильянтовую руку», но звук выкручен в ноль, чтобы не мешать радио и не создавать какофонию. Потолки в московской сталинке высокие. Хорошие. Шуре такие нравятся, как то больше пространства в квартире появляется. Дышать становится легче. А ему, с его душными мыслями, в другой квартире было бы просто не выжить. На стене напротив висит ковер. Узор у него, конечно, странный, Шура такие не понимает, в принципе, как и всю идею вешать ковры на стены. Единственная причина повесить ковер на стену, по его мнению, является сокрытие отвратительных обоев тускло-желтого цвета, с чем он неплохо справлялся, но в квартире Невского отвратительного ничего нет, кроме его собственного вида и самооценки, поэтому такой практикой он не пользуется. Переводя взгляд с, ужасного во всех смыслах, бордового ковра, его внимание занимает елка. Еще одна его отдушина. Игрушки на ней, конечно, никак не сравнятся с теми, которые вешали на императорскую ель, однако определенные ассоциации и некую теплоту в душе они все же вызывали. Такие же стеклянные, разноцветные, поблескивающие в свете фонариков гирлянд, что называется, любо дорого смотреть, шары и сосульки, с редкими, но все же висящими, зайчиками, белочками и домиками, они отражали огоньки, пуская на стены радужные пятна. Синие, зеленые, желтые и красные зайчики, такие красивые и так хорошо вписывающиеся в атмосферу, заставляли улыбнуться. Хоть что то красивое в этой квартире будет, хотя, по мнению Москвы, самое красивое в его квартире - портреты двух генсеков. Сталина, да впрочем и Ленина, Шура на дух не переносил, поэтому решительно был против такого заявления. Кажется, он таки и сказал Московскому, впервые увидев эти ужасные лица на его стене, однако его мнение не оценили, тонко намекнув, что за такие высказывания он может отъехать далеко и надолго под каким нибудь не менее ужасным клеймом, не забыв упомянуть, что «вообще то, именно эти люди спасли его страну от неминуемого краха и Шура должен был им, по хорошему, ноги целовать за то, что Невский так неплохо живет.» Только вот, их никто не просил его спасать, а за «ахуенную жизнь» спасибо им скажет уже кто то другой. За окном явно пурга, ведь тихий свист все же добирается до его чуткого слуха, на столе-книжке стоит ваза, в которой, зачем то, лежат оранжевые мандарины вместе с конфетами «Красный октябрь», несколько бутылок шампанского и пару салатниц, которые продолжают приумножаться по мере готовки Московского. Желудок Шуры крутит, он с утра ничего не ел. В голове всплывает недавний разговор с Москвой, который просил о том, чтобы Невский привел свой внешний вид в порядок, чего он, кстати, так и не сделал, благополучно пропустив все просьбы мимо ушей, ведь они стали уже настолько привычными, что даже тошно было их слышать и слушать. Он понимал, что выглядит далеко не красочно, но делать с этим ничего не пытался. Не было ни сил, ни мотивации, но слышать это было все равно неприятно. В душе что то больно отзывалось и ноющим чувством расплывалось по всему телу. Было тошно и обидно. Его Миша так бы не сказал. Его Миша его любил любым: искрящимся в свете бального зала в темно-синем имперском мундире, заспанным в своих покоях, красным то ли от алкоголя, то ли от смущения, растрепанным и раскрепощенным, веселым и злым, в ночной рубахе и в французских одеждах. Его Миша любил его сильно. Страстно целовал, не боясь прикоснуться, говорил, насколько он прекрасен, не указывая на его недостатки, проводил с ним время, а не ускакивал в толпы людей, лишь бы его не застали в компании с Шурой, а то «что люди могут подумать?». Его Мишу не волновали эти «люди» и их вездесущее мнение. Однако, его Миша остался в прошлом. В том самом, далеком семнадцатом году. Он был застрелен. Похоронен. А тот, кто сейчас голосил на кухне, был просто неприлично на него похож лишь внешне и любовь его не сравниться с той, что дарил ему его Миша. Такая нежная, трепетная, сахарная любовь уж точно рядом бы не стала с той, что похожа на ебанную инерцию и привычку, от которой сложно было отказаться. -В этот раз праздник даже больше, чем был в прошлом году, - Подмечает Михаил, прокручивая фужер с искрящимся шампанским в руке. - Александр решил разгуляться на славу. Под ногами бегали совсем юные гости бала в разноцветных нарядах, например: барышни в своих миниатюрных, детских, почти что кукольных платьях, которые так хорошо и мило на них смотрелись, что не могли не вызывать улыбку. Они носились со своими игрушками, которые им недавно вручили из под царской ёлки, ставшей главным украшением праздника, величественно разместившейся в самом центре зала. Сейчас к ней было не подобраться из за людей, круживших вокруг нее в хороводе вальса, но Московский готов был поклясться, что она была выше его в раз десять точно. -Да, вы правы, - Отпивая игристое, отвечал Романов. Его немного покачивало, а голову так приятно вело от градуса, что пора бы было уже оставить алкоголь до того момента, пока организм хоть немного не протрезвеет, иначе покинуть праздник придется намного раньше, чем планировалось изначально. - Все, чтобы порадовать це..- Внезапно запинается он, тут же качая головой в разные стороны и повторяя слово заново. - цесаревечей. -А я все задавался вопросом: «Почему здесь так много детей?» -Можно сказать, что они здесь самые главные гости. - Опираясь на стол, который стоял аккурат позади парня, Романов окончательно решает, что это его последний бокал на оставшиеся полтора часа, а то выносить его будут не иначе, как вперед ногами. -Тогда, - Делая последний глоток, допивая шампанское за один присест, он продолжает, умилительно поглядывая на лицо Александра, чьи фарфоровые щеки наконец то приобрели здоровый оттенок за счет выступившей пунцовой краски. - Предлагаю нам ненадолго сбежать с праздника в сад, раз уж мы тут не самые важные персоны. - Михаил, Вы же знаете, что с вами я готов сбежать хоть на край света, и вообще…- Но ловя на себе почти нечитаемый взгляд Михаила, Романову хватает одной минуты, чтобы понять, зачем конкретно звали его в заснеженный сад. - Хорошо, давайте, ведите. - Тяжело вздыхая, Саше все же приходится найти опору не в окружающих предметах, а в своих ногах, что стали, неожиданно, ватными. Однако, пока он держался за счет крепкого стола, он того не замечал, а когда решительно и резко встал на них, видимо, поверив в свои силы и оставшуюся трезвость, пришлось ловить его под руки. Постояли они так не долго, буквально несколько секунд, пока голова Романова не перестала создавать ощущение, будто ее только что прокрутили в центрифуге; и как только Саша сообщил, что его можно отпускать, Михаил кивает и, разворачиваясь к ближайшему выходу, немного кланяется, как бы пропуская Романова вперед, дабы контролировать его походку, иногда придерживая за плечо, чтобы вместе плавно лавировать между чьих то детей, все норовивших попасть под ноги старших, носясь как угорелые. И как они только еще себе шишки не понабивали? Хотя, стоило Михаилу об этом подумать, из глубины зала раздались испуганные ахи и вздохи взрослых, а следом детский плачь и тихая ругань, видимо, их родителей, которые в перерывах между отчитыванием детей, рассыпались в извинениях перед друг другом, дергая ребенка за руку, направляясь к выходу. А вот и первые синяки. Что ж, не первый и не последний раз они будут набиты, поэтому то, настолько сильно это шокировало гостей, удивило Московского. -Как будто они сами не были детьми, - Буркнул Московский себе под нос, на секунду остановившись, чтобы оглянуться в сторону, где происходила возня. -Что то случилось? - Не улавливая сути, Романов тоже легонько поворачивается, но из за градуса, который, не щадя, бил в голову, не смог разобраться в происходящем. - Что? Что там стряслось? Что то разбили? -Нет, вовсе нет. Видимо, дети столкнулись лбами, ничего особенного, - Отвечает Михаил, возвращая все свое внимание вопрошающему Романову. А между тем, они все продолжали пробираться к выходу, когда на их пути возникла милая юная леди с блестящими бусинками-глазами, так глупо пытающаяся совмещать русский и французский языки в своей речи, что создавалось впечатление, будто ни один из этих языков она не знала в совершенстве и ни один из них не был ее родным. Она что то бубнила про прекрасный вечер, про то, что ей жаль, что Александр Петрович уходит с бала так рано, ведь она бы хотела с ним потанцевать еще пару вальсов. А сам Александр Петрович был явно против такой затеи, ибо, чтобы его ноги нормально передвигались, надо было прилагать немалые усилия, а значит ждать, что они внезапно начнут танцевать, не приходилось. Романов, в своей привычной манере, пытался кокетливо отказать девушке, но сделать это было не так уж просто в связи с тем, что нужные слова, как назло, на ум не приходили, а потому за него ответил Михаил, коротко и ясно произнося: «Простите, барышня, спешим.» На улице прохладно, идет снег, опускаясь на землю и девственно голые деревья огромными пушистыми хлопьями, поблескивающие в оконном свете. Белая пелена приятно хрустела под ногами, а воздух пах чистотой и свежестью, такой суровой и морозной, щекочущей нос. Обманывает, белокурая зима, ведь скоро от этой свежести станет ужасно больно дышать. Под царские мундиры задувает легкий ветер, заставляя столиц немного сжаться, ощущая толпы мурашек, которые, подобно морским волнам, смиряли их тела от головы до пят. Надо было все таки захватить с собой верхнюю одежду, а не безрассудно выскакивать на улицу. Пальцы постепенно начинало морозить, но это легко решалось их сокрытием под одеждами или в карманах, если таковые имелись. Александр первый шагает в темноту сада, как бы, бросая вызов холоду и непроглядной ночной черноте. За ним сразу же следует и Михаил, опасаясь, что Романов ненароком упадет в сугроб. -Ты знаешь, Миша, каждый раз, как мы проходим это место, меня все никак не покидает чувство дежавю. - Говорит Романов, а в голосе чувствуется то, как сильно хочет сжаться его челюсть от нарастающего холода. Теперь, когда они остались наедине, можно было забыть о субординации. -О чем ты? - Обращая внимание на заснеженные деревья, с чьих веток спускались хрустальные сосульки, Михаил вдруг останавливается, смотря в сторону, куда ему указывала подрагивающая ручка Романова. Это была невысокая и одинокая лавочка, стоявшая под деревом, чья крона в летнее время была способна укрыть их двоих под своей тенью. Вишня. Та самая вишня, к которой они часто убегали с балов, даже не состоя в отношениях, но чувствуя к друг дружке необъяснимое притяжение и приятный трепет в груди от каждой минуты проведенной вместе. Своеобразный побег, который они совершали все чаще, чтобы никто-никто не узнал о их чувствах, ненароком заглянув в их глаза и прочитав в них то, что не могли произнести они вслух. Та самая вишня, под которой Михаил впервые решил проявить инициативу, легко, почти невесомо коснувшись бледных губ Александра своими. Он до сих пор помнит, как сильно тогда билось сердце и как же перехватывали дыхание от осознания происходящего. Черт возьми, в тот момент он чувствовал себя неопытным ребенком, который ни разу в жизни никого не целовал и никогда не влюблялся. То, как сильно тогда потели его ладони, сжимавшие чужие плечи от страха быть непонятым, как сильно билось сердце, обливаясь кровью каждый раз, когда он чувствовал чужое дыхание, так близко-близко, что можно было сойти с ума, как сильно вело голову от переизбытка чувствами и, боже, Московский готов был поклясться, что с ним такое случилось впервые. -Вы поняли о чем я, верно? - Чуть постукивая зубами, Александр, зачем то, переходит на «вы», улыбаясь уже, почти что, не пьяно, понимая, что вопрос его скорее риторический, ведь по лицу Михаила видно все. -Конечно понял, Александр, Вы думаете, что у меня плохая память? - Вопросительно вскидывая бровь, спрашивает Михаил, подходя к немного дрожащему Романову поближе. Он обнимает его, обвивая талию руками и скрепляя их сзади в замок, тихо шепча на ухо, стараясь отдать хоть толику своего тепла. - Вы продрогли до нитки, Александр, полегчало? -Да, нес-с-сомненно, - Пытаясь бороться с челюстью, что непроизвольно сжималась с неимоверной силой, создавая впечатление, будто это была проверка на прочность его зубов, проговорил Романов. - Думаю, нам стоит зайти, иначе мы рискуем лишиться наших пальцев от мороза. Что думаете? -Абсолютно с вами согласен, - Приобнимает за плечо, совсем аккуратно, будто Романов был хрустальный, и ведет его ко входу. В его поддержке сейчас не было необходимости, ведь Александр протрезвел и уже был сам в состоянии нормально передвигаться. Однако Саша не протестовал, даже напротив, ластился ближе. Это был некий знак заботы и переживания, мало ли, вдруг запнется, а Миша рядом. Миша подхватит, придержит. Ну, если что, то они свалятся в снег вместе. Заходя в дворец, после небольшого диалога, они все же не решаются вернуться на бал, предпочитая им тихие покои, где можно было спокойно уединиться и не бояться, что их связь разгадают хитрые взгляды дворян, так и норовившие сунуть свой нос в чужие дела. -Я думал, что ты меня отвергнешь,- Говорил Александр, удачно разместившись под боком Михаила, который аккуратно массировал ему голову, зарывшись в густые кудри пальцами. -Я думал тоже самое, - Отвечает тому Московский, не отрывая взгляда от него. - Но все вышло наилучшим образом. -Знал бы ты, сколько раз я представлял то, как признаюсь в своих чувствах, получаю отказ и через время, когда ты в меня влюбляешься, как я гордо тебе отказываю, - С улыбкой от собственных наивных выдумок, говорит Романов, заглядывая в глаза Московскому, который лишь тихо посмеялся, расплываясь в улыбке. -Не сомневался, что ты вдохновишься сюжетом Пушкина, но, увы, Онегин не отказал. -И даже первый признался. -Можно ли считать тот поцелуй признанием? -Мм…Вполне. Хоть ты и ввёл меня в заблуждение и заставил волноваться. -Если бы ты на следующий день не спросил, что это значило, то я сказал бы сам, за этим я и пришел к тебе в тот день в кабинет, но ты меня опередил. -Помешал твоим планам? -Вовсе нет. Я даже рад, что все так сложилось. Повисло молчание. Не то молчание, которое вызывает стыд и неловкость. Нет. В компании друг друга они могли молчать часами, выражая все слова и чувства прикосновениями так же, как и сейчас. Рука Московского, что ранее массировала голову Александра, аккуратно поползла вниз, спускаясь по бархатной коже стройной, лебединой шеи, вызывая наплыв мурашек, заставившие Романова встрепенуться, но позже блаженно закрыть глаза, поддаваясь ласкам чужой руки, что вырисовывала непонятные узоры кончиками пальцев и когда рука стремительно полезла под рубаху, Романов поднялся и невозмутимо пересел с кровати на Михаила. Обвивая его щеки своими музыкальными пальцами, он робко, почти неощутимо касается своими губами носа Московского, который поддается к Петербургу ближе, обжигая чужое лицо своим дыханием. Мажут губами друг друга по лицу, как бы дразня, но не выдерживая, все же сливаясь друг с другом в нежном, совсем невинном поцелуе, от которого перехватывает дух у обоих. Александр легко распаляется, перемещая свои руки с теплых щек на напряженные плечи, чуть сжимая их, заставляя расслабиться, попутно углубляя поцелуй. Руки Московского, до этого покоящиеся на стройной талии, плавно поднимаются по позвоночнику вверх, очерчивают лопатки, скрывающиеся под одеждой, и аккуратно, обходя чужие руки снизу, ложатся на грудь, мучительно медленно стекая ниже, задевая соски, от чего Романов делает рваный вдох носом и немного морщится, не разрывая поцелую. Сам не отстает, шустро расстегивая золотые пуговицы на бордовом мундире, давая себе доступ. Московский ныряет руками под рубашку, чуть давя на чувствительные бока Петербурга, вызывая оханье, ползет вверх, заводя свои конечности назад, за спину и пододвигает Романова ближе. Впритык. Скользя чуть распухшими губами по фарфоровой шеи, он оставляет мягкие поцелуи, переходя к ключицам, немного прикусывая, ведь Саше нравится, он это знает. Он это слышит. Романов утыкается в белокурую макушку, часто и глубоко дыша, поглаживая мягкие волосы, но все больше замечая, что руки начинают подрагивать. Внизу живота разливается тепло, когда язык Михаила касается бусинки правого соска, очерчивая ее по ареолу, в конечном счете все же обвивая губами, чуть вбирая в рот и стимулируя языком, пока вторая рука повторяет те же движения с другим. А Саша не знает куда себя деть, начиная ерзать на чужих коленях, потираясь эрекцией. Как же хорошо. Голову кружит и он целует лицо Миши. Сначала щеки, потом виски, скулы, медленно переходя к ушам. Аккуратно прикусывая мочку уха, он оттягивает ее, слыша рваный вздох от Московского - значит он все делает правильно. Но вдруг тихие вздохи Саши прерываются громким, оборвавшийся где то на середине и его голова падает на Московское плечо. Михаил чуть прикусил его за ребра, так красиво выглядывающие из под кожи. Такие манящие. Руки Московского уже разместились на ягодицах Саши, так идеально в них лежащие, будто для него и созданные. Чуть сжимая их, он валит Питер на кровать, нависая сверху и тянется за новым поцелуем, уже более страстным. Нетерпеливым. Дыхание сбилось у обоих, а потому приходилось делать секундные перерывы на то, чтобы сделать вдох. А Саша жмется все сильнее, чувствуя, как теснота в брюках становится все сильнее и Михаила все меньше. Хочется больше, но Московский не спешит, все еще боясь, что сделает недостаточно, мучая этим и себя и партнера. Это их не первый и далеко не второй секс, однако небольшой страх все же присутствует и Саша активно готов показывать, что бояться абсолютно нечего, он уже готов. Музыкальные пальцы Александра, так ловко справившиеся с ремнём и пуговицей, хватают белоснежные полы рубахи и аккуратно тянут их вверх, проходясь подушечками по спине и шрамам, происхождение которых Михаил хранил в тайне, вызывая мурашки и вздохи со стороны первопрестольной. В конечном счете, Московский все же повинуется и снимает, неугодный партнеру, элемент одежды, оголяя торс. Михаил спускается ниже, оставляя дорожку из мокрых следов от поцелуев на груди и плоском животике. Брюки, вместе с другими одеждами, отправляются куда то на пол, сейчас не до них. Мучительно медленно, но очень нежно и трепетно Московский припадает к девственно-бледной коже Александра, чувствуя трепет его тела от собственного дыхания, которое щекочет и распаляет. Целует внутреннюю сторону бедра, пальцами проходясь во всю длину члена Александра, все же беря его в руку и симулируя фрикции, от которых Питер постанывает, поддаваясь ласкам. Не зная куда деть свои руки, он комкает белые простыни, давясь стоном, когда по головке неожиданно проходится теплый и мокрый язык, после чего вокруг нее смыкается чужие губы и, кажется Романов готов был кончить только от этого, но это было лишь начало. Старательно посасывая, Михаил не разрывает зрительного контакта с Сашей, чьи щеки пылали алым румянцем. В комнате температура, как будто, становилась горячей. Дышать было неимоверно сложно то ли из за приятного возбуждения, то ли из за их активного дыхания. Михаил делал все ловко и умело, будто всю жизнь только этим и занимался, вбирая член глубже, пока он не упирался в нёбо, а потом так же высовывая, скользя языком по всей длине, в конце целуя и стимулируя рукой, чуть сжимая и разжимая хватку. Он останавливается на гране, когда Саша своими руками начинает тянуться к его волосам, подмахивая бедрами, желая добиться быстрой разрядки. Переворачивает его на живот, прося тихо поднять таз, заботливо подкладывая под Питер подушку. Растягивает хорошо, не смотря на то, что с прошлой ночи прошло не так много времени. Лишний раз никогда не помешает. Параллельно шепчет ему на ушко самые разные глупости и признания в любви, целует в висок, снимает с губ довольные стоны, постепенно добавляя пальцы, неприятно хлюпающие в масле, и когда Саша сам начинает сам на них насаживаться, Михаил понимает, что этого достаточно. Входит медленно, ему не к спеху, а Романова занимает поцелуем, длившийся неприлично долго для Александра. Делает пробный толчок, как бы уточняя, не больно ли Саше и когда получает отрицательный ответ, то начинает двигаться. Фрикции размеренные, спокойные. Руки Михаила покоятся на боках Саши, а тот плавится под ним, с каждым новым толчком отзываясь не только голосом, но и телом. К его счастью, долго Московский решил не церемониться, постепенно повышая скорость, в конечно счете рвано дыша, уткнувшись в спину Александру, создавая все мало ритмичные действия, пока Романов, кажется, видел звезды, совсем как те, о которых ему рассказывал Михаил, срывая голос на громких стонах, иногда шмыгая носом и все больше заливая слезами постель. Московский тянется к его лицу, заботливо сцеловывая соленые слёзки-бриллианты с керамических щек, делая последние махи бедрами, параллельно стимулируя член Саши, что вызывало еще большее наслаждение, заставляющее трястись хрупкое тело в исступлении. Кончают почти одновременно, с перерывом в несколько секунд и в сладкой истоме падают на простыни, которые теперь придется заменить. Усталые, они пытаются отдышаться, ловя ртом воздух, но улыбаются, как-то по-детски счастливо. -Саш -Саша -Саш! Голос вырывает Шуру из мира Морфея, так неожиданно и незаметно забравшего к себе в сладкие, утешительные объятия, что сложно было поверить, что все приснившееся, было просто сном. На Невского накатывает неприятное чувство тоски и разочарования, с толикой злости, ведь даже во сне ему не дают быть счастливым, прерывая его. Московский выглядит опрятно, он приоделся, что так и не сделал Шура, да и зачем это надо было? Глупая и раздражающая формальность. Потирая глаза, пытаясь избавиться от сонной пелены, Ленинград в растерянности смотрит на часы. Что ж, это неудивительно, Москва не даст ему проспать обращение генсека. Кто бы мог усомниться в этом? Неохотно поправляя очки, сползшие с переносицы куда то вбок, Шура поправляет резинку, которая собирала копну немного сальных, секущихся волос, он берёт в руки бокал, под начинающееся обращение. -С новым годом, Товарищи, и пусть каждый год будет такой же, как этот! Не дай бог.