В тихом омуте Тимы водятся

I

      Тим поздно проснулся. Начал готовить. Спрашивает Стаха: «Что ты хочешь?»       А Стаха никто никогда не спрашивал о новом годе: что он хочет? Из еды, из «развлекательной программы»? Где и с кем? Это непривычно и приятно. А еще Стах чувствует растерянность. Он не знает: может, как обычно? Но только потому, что как раз на еду не было никаких планов и пожеланий… Еда — такая мелочь по сравнению со всем остальным…       Особенно когда Тим присылает видео. Какое-то очень обыденное и простое. Стах наблюдает, как со стороны: вот Тим. Он отставляет камеру и уходит сливать воду. Какая ерунда, какая бытовуха. А Стах не может теперь отлипнуть.

II

      У Стаха везде выключен свет. Он сказал бабушке с дедушкой, что ушел спать, очень рано, в полдевятого еще. Он тайком собирает вещи и крадется из дома.       Стах пишет: «Не выходи, я запомнил дорогу». Чтобы Тим на улице не мерз. Потом еще будет дрожать, долго отогреваться, кожа вся иссушится… Стах сам.       Он открывает хитрую калитку, проникает во двор. И заходит со стороны Тима. Он включил геолокацию, чтобы Тим видел, где он. Поэтому, едва заходит, Тим сразу прилипает, обвивает руками, сжимает крепко.       Стаху колко от него, и волнительно, и… заводит еще, когда он так тесно, когда так близко. Стах отстраняется первым. И говорит Тиму:       — Привет.       Тим смотрит на него как-то и радостно, и встревоженно, и вдруг — всё мягче и глуше. Он прикрывает глаза. Размыкает губы с влажными бликами.       Поцелуй почти что со вкусом воска… У Тима мятное дыхание… Мятный язык. Тим проходится им по губам осторожно — это почти щекотно. А потом проникает глубже…       И Стаха что-то подводят ноги… Иначе почему он отступает, врезается в только закрытую дверь? И вдруг ловит чувство падения…       Тим видит: Стах вырывается из чужих рук и падает. Тим хватает Стаха. Перепуганно, прижимает к себе. Как будто тот и правда упал.       Тим видит: открытый перелом, панические попытки застегнуть брюки. Тим видит: скорую, врачей и очень много крови.       Стах говорил... что «всё сложно». И никогда не говорил — почему.       А теперь его накрывает. Старым. Почти забытым, отброшенным в сторону, чтобы быть рядом. А теперь он не может вдохнуть… и легкие сжимаются, и прошибает холодный пот.       Тим обнимает еще крепче. И Стах погружается под воду — как за ним… И вдруг…       делает полноценный вдох.

III

      Стах сидит прибитый в кухне. Тим очень тихий и пытается готовить.       Стах хочет знать:       — Ты видел?       Тим не уверен, что видел. Не уверен, что правильно понял. Тим сходит с места. Моет руки. Берет телефон. И пишет: «Он тебя столкнул?»       Нет. Попытался изнасиловать. Или припугнуть. Стах до сих пор не знает — цель. Да и кто говорит такое вслух? Стах сам навернулся. Вырвался и свалился с лестницы. А этот придурок перепугался и сбежал. Даже не позвал на помощь; может, и слава богу.       Тим не спрашивает — кто. Да и что бы ответил Стах? Какой-то левый парень из компании брата. Какой-то его бывший кореш. Никто. Он — никто.       Стаха потом выперли из олимпийского резерва из-за травмы. Редкий перелом — открытый, на колене. Операцию делали несколько раз. И поначалу говорили: будет всю жизнь хромать. Стах оправился. Не хромает.       Правда, в семье решили, что маленький мальчик испугался большого спорта. И отец на три месяца замолчал.       Стах говорит:       — Когда ушел из спорта, начал клеить самолеты… Чтобы успокоиться, не знаю… Дедушка предложил.       У Стаха скопилось двадцать четыре штуки. Потом брат их выкинул в окно. Потому что не знал. И не узнает. Стах никогда не скажет. По многим причинам. И не от того, что у них отношения паршивые, а вся семья у Стаха — свора гиен.       Тим ничего не спрашивает. Он бросает готовку на полуслове.       Забирает Стаха за руку и уводит за собой. Он вручает ему свой корабль. Стах распаковывает сам… Знакомо пахнет деревом и клеем.       Тим садится рядом и пишет: «Ничего в жизни не собирал, даже скворечник не смог…»       Вместо салатов они берутся за деревянные тонкие дощечки, из которых выдавливают детали, и сидят пару часов с инструкцией по сборке.

IV

      Потом они срочно-обморочно готовят. Тим совсем не пристает, не нарушает личного пространства. Не касается. Свыкается с новостью. С тем, какое у Стаха «сложно».       Когда они заканчивают, Тим встает к раковине мыть руки. У него тут дома водопровод, нормальные краны, туалет, даже есть душевая кабинка. И почти всё сделал папа… Конечно, помогали. Но основное — он.       Стах бы смог так жить. Без макетов, занимаясь домом. Горками, как в аквапарке, может…       Он берет Тима за руку, и по ней пробегает мерцание и мурашки. С Тимом Стаху не сложно… Ничего не нужно объяснять.       Тим сжимает его пальцы и грустно улыбается.       Стах спрашивает:       — Пойдем плавать?

V

      Они пропускают бой курантов. Пока Стах пытается, задержав дыхание, расслабиться и затихнуть на дне бассейна, как Тим. Тиму почему-то надо. Научить его своему способу успокоения. Тим не знает: у Стаха почти такой же. Это всё понятное и близкое… Вода унимает боль. Физическую тоже.       Они возвращаются в дом часа в два. Ужинают без всяких там отмечаний новых годов, в волшебном подводном сиянии увлажнителя и ночника. Потом ложатся спать в одну кровать.       Стах не может уйти домой. Только не в этот раз.       Он обнимает Тима, прижавшегося сбоку, и успокоенно дышит.       Он говорит:       — Я оттуда уеду. Мне очень нравится здесь.       «Мне очень нравится с тобой». Этого Стах не добавляет, но Тим доверчиво жмется ближе. И спасает своим теплом. Вызволяет из дома, полного ругани, из ночных кошмаров и выматывающих будней…       На столе у Стаха лежит телефон с тремя пропущенными от матери. Но он пока еще не знает. Пока нет.