Детка [Baby]

      Жан отвлечен золотыми искорками в глазах Джереми. Солнце оставляет поцелуи на его коже, превращая насыщенный глубокий янтарь его радужек в мерцающий коньячный оттенок. Его губы слегка надуты, и Жану приходится стиснуть зубы, чтобы перестать что-то чувствовать по этому поводу. Это не помогает, но он все равно старается.              Оглядываясь назад, влюбиться в своего соседа по комнате, который случайно вкрашен в лучшего друга, — это худшая идея, которая когда-либо приходила в голову Жану.              В его защиту скажем, что Жан этого не планировал. Он дружит с Джереми уже два года и… ну, Джереми Нокса никто не планирует. Джереми случается с вами как летняя гроза. По крайней мере, так его видит Жан — сила природы, подавляющая, неудержимая, и после него все перестраивается, все кажется немного смещенным.              Джереми сидит напротив него в кафетерии кампуса и ковыряет картошку фри. Он смотрит, уставившись в тарелку, и долго молчит, и это само по себе вызывает беспокойство. Джереми никогда не молчит.              — Джереми, — Жан произносит его имя с мягким «дж» не потому, что не может заставить свой язык произнести это по-американски, вовсе нет. В первый раз, когда Жан забылся и произнес вот так имя Джереми, лицо того стало мягким, а щеки покраснели, и Жан немного пристрастился к этому.              Джереми поднимает взгляд. Румянец снова заливает его щеки.              — Все хорошо? — спрашивает Жан.              Он отпивает воду, наблюдая за лицом Джереми поверх стакана.              — Мхм, — взгляд Джереми падает на тарелку с картофелем фри, как будто это самое интересное, что он когда-либо видел в своей жизни.              — Джер. Ты знаешь, что можешь сказать мне, если что-то происходит, верно? Нужно ли мне надрать кому-то задницу? Что случилось?              Это не пустые слова. Жан выбьет все без остатка из любого, кто посмеет причинить вред Джереми.              Джереми постукивает пальцами по столу и наконец поднимает голову:              — Это тупо, правда.              Жан делает еще глоток воды:              — Все равно, скажи. Что тупо?              Джереми берет фри и грызет, как кролик, явно обдумывая что собирается сказать. Жан знает его манеры как свои пять пальцев.              — Тебе нравился кто-нибудь, настолько недосягаемый, что ты ничего не мог сделать, чтобы завоевать его расположение?              Ох, ты серьезно? Нравился ли? Жан просовывает руку под стол и впивается ногтями в ладонь. Он тихо прочищает горло:              — Это твой способ сказать, что у тебя есть краш? — он выжимает из себя улыбку.              — Возможно. Но… ничего не получится.              Жану не следует копаться в этом, правда не стоит. Он знает этого человека, его имя и какой у него мотоцикл. Он знает все о влюбленности Джереми, и то, что Джереми до сих пор ничего об этом не сказал, не означает, что Жан не осознает до боли ситуацию, в которой оказался. Он знает, как Джереми тяготеет к Кевину, и все, что он может сделать, это наблюдать за происходящим.              Ему следует держать рот на замке и отпустить ситуацию.              — Почему нет? — но опять же, Жан никогда не считал, что хорош в инстинктах самосохранения.              Джереми ломает картошку пополам и бросает на тарелку:              — Я не думаю, что нравлюсь ему в этом плане.              — Ты спрашивал у него?              Джереми издает невеселый смешок:              — Мне не нужно его спрашивать. Думаю, я довольно открыто выражаю свои чувства, а он никогда ничего не говорил. Я почти уверен, что он не замечает меня в этом смысле . Кроме того, я думаю, что ему нравится кто-то другой.              — Ты этого не знаешь, — Жану требуется весь самоконтроль, чтобы заставить лицо выглядеть так, чтобы не выдать бурю в его груди.              Джереми проводит рукой по волосам, и его щеки мягко краснеют. Жан любит этот цвет.              — Ты прав. Давай не будем об этом, — говорит Джереми.              — Ты это начал.              Джереми бросает на него свой фирменный невинный взгляд, и Жан оставляет эту тему. Он действительно не хочет слышать это от Джереми, ему не нужно подтверждение того, что он уже знает. Джереми обожает этого язвительного придурка, который разъезжает на мотоцикле в кожанке… который к тому же является самым давним другом Жана. Его лучшим другом.              Он проклинает тот день, когда познакомил их обоих, но, оглядываясь назад, можно сказать, что встреча Кевина и Джереми была неизбежна. Кевин учится на историческом факультете, а Джереми — на третьем курсе археологии. Они провели вместе больше пары занятий. Жан же, специализирующийся на фотографии, не имеет ничего общего с их парами.              Жан понимает увлеченность Кевином, он не слепой, чтобы не замечать обаяние Кевина. У Жана и Кевина была дружба в старшей школе, которая периодически прерывалась, они всегда ссорились, но в конце концов примирились. Разделяя общую детскую травму боли и промывания мозгов культом, они всегда находили путь друг к другу. В какой-то момент Жан сильно запал на Кевина, как и все вокруг него. Кевин всегда оказывал такое влияние на людей. Они, может, целовались пару раз, а затем случился ожидаемый крах. Они оба были слишком похожи — язвительные, сварливые, слишком высокомерные, скрывающие остатки ужасов своего детства. Но их дружба выжила — так бывает всегда.              Так что да, Жан это понимает. И теперь он здесь. Застрял между своим лучшим другом и соседом по комнате, в которого он по уши влюблен последние полтора года. Он знает, что Кевин не виноват в том, что Джереми хочет именно его, а не Жана, и старается — очень, очень старается — не обижаться на Кевина за это, но иногда это уже слишком. Иногда он хочет сказать Кевину, чтобы он шел нахуй и заблокировать его. И Кевин бы не понял почему так, потому что Жан ничего бы не говорил ему, и он никогда не сможет. А что, если бы сказал? Что, если Кевин решит пойти по кривой дорожке и оттолкнет Джереми? Нет. Меньше всего Жан хочет смотреть, как страдает Джереми, поэтому он выбирает единственное, на что способен — страдать молча вместо него.              —              Все такое расплывчатое. Жан улавливает сонный голос Джереми, доносящийся из кухни. Этот голос с жаром и на грани. Их общежитие выглядит также, но не совсем — как картинка с искаженными краями, в ней что-то нереальное. Похоже на страну грез. А потом он слышит, как Джереми произносит имя Кевина. Жан чувствует, как у него неприятно сжимается сердце. Он хочет, чтобы это было его имя. Он хочет услышать, как жар голоса Джереми обволакивал мягкий слог «Жан».              Но вместо этого Джереми говорит Кевин, снова, на этот раз мягче, а затем слово «детка», и нахуй, просто нахуй Кевина Дэя.              Жан глубоко вздыхает и идет на кухню, где замолкает Джереми. Он не знает, почему его ноги продолжают двигаться — последнее, что следует делать Жану — это прерывать пошлости, которые говорит Джереми Кевину. И с каких это пор они, блядь, занимаются подобным? Кевин сказал бы ему, если бы развлекался с Джереми.              Жан толкает дверь:              — Джер… — он застывает.              От вида перед ним сердце замирает в горле. Его взгляд фиксируется на самой идеальной заднице, которую он когда-либо видел, и картинка врезается в его память: Джереми, полностью обнаженный, его великолепный округлый зад обращен к двери, мягкий изгиб спины, откинутая назад голова и прижатые к мраморной столешнице руки. У них нет мраморной столешницы, бесполезно подсказывает мозг Жана. Неподвижный кадр длится целую секунду, прежде чем Джереми поворачивается и отшатывается назад, вздрогнув от голоса Жана, чуть не сбивая свой телефон с подставки на стойке, и хватает полотенце со стула.              — Ж-Жан, что… — лицо Джереми краснеет, пока он оборачивает вокруг себя полотенце. — Извини. Я был… — красный оттенок становится насыщеннее. — Я думал, ты отправился на пробежку. Извини. Я просто дурачился со своим телефоном.              Жан тяжело сглатывает и заставляет лицо принять нейтральное выражение:              — Я… кое-что забыл.              Он правда что-то забыл? Что он вообще здесь делает? Он не может вспомнить. Он смотрит через стойку на телефон Джереми и поднимает бровь:              — Ты шлешь кому-то нюдсы?              Джереми улыбается. Это мягкая ухмылка, но в сочетании с искрой в глазах она доводит Жана до расстройства нервов:              — Можно сказать и так. А что? Тебе нравится смотреть?              Что? Что он… Жан не успевает обдумать вопрос, как Джереми подходит ближе и проводит костяшками пальцев по его груди.              — Я о том, что… если да, то я не против, что ты смотришь, — говорит Джереми и цепляется пальцами за пояс беговых шорт Жана. — Или даже больше.              Он кладет свободную руку Жану на затылок, полотенце падает на пол, и вот он… идеальный, великолепный Джереми, совершенно обнаженный перед Жаном. Джереми подходит ближе, его член задевает пах Жана под тонкой тканью шорт. Жан не помнит как дышать.              — Просто скажи, что хочешь большего, Жан.              — Я…              БАМ!              Жан вздрагивает от громкого стука в дверь спальни.              — Жан, мы опоздаем!              Он тяжело дышит, его кожа горит, и у него такой стояк, что он может кончить, если заденет одеяло прямо сейчас. Ебаный… ты нахуй! Джереми снится ему не в первый раз, но это один из тех редких снов, которые кажутся настолько реальными.              — Ага, дай мне минутку, — хрипло отвечает Жан, но он слышит дрожь в своем голосе и надеется, что Джереми этого не распознает.              Он не думает, что сможет пережить целую тренировку по лакроссу, наблюдая сегодня за Джереми, особенно когда он не может сморгнуть образ Джереми из своего сна. Холодный душ мог бы помочь, но он не может выйти в таком виде. Поэтому он ныряет в сон о Джереми, обнаженном и затвердевшем, касающемся Жана. Он обхватывает рукой свой член, не заморачиваясь с тем, чтобы снять боксеры. Он так близок, что это займет не больше минуты, а боксеры все равно отправятся в стирку. Пропитанный похотью голос Джереми в его голове вызывает покалывание по коже. Жан вспоминает каждый изгиб его тела, то как ощущался его член, прижатый к нему.              Просто скажи, что хочешь большего, Жан.              Кончая, Жан заглушает стон кулаком. Его мышцы кажутся желеобразными, а в голове слегка туманно, но это всего лишь последствия оргазмов, связанных с Джереми.              Джереми снова стучит в дверь:              — Жан, я облизну твой тост, если ты не выйдешь, клянусь, — затем следует смех.              Жан чувствует этот звук внутри себя. Он тяжело сглатывает и вылезает из постели.              Он принимает душ, завтракает и делает вид, что голос Джереми, тараторящий под нос о новых упражнениях, которые он хочет попробовать для линии защиты, не действует на него изнутри.              Он в беспорядке до конца дня, так или иначе. Джереми этого не замечает, и он пиздецки благодарен за это. Меньше всего Жан хочет потерять дружбу Джереми.              Жан сосредотачивается на том, чтобы провести день, не думая об обнаженном Джереми из сна, и надеется, что сегодняшняя рождественская вечеринка в кампусе, на которую он согласился пойти только из-за Джереми, отвлечет его от тумана его фантазии.              Через два часа после начала рождественской вечеринки Жан скрывается. Ладно, скрывается — это не совсем то слово, но он стоит, прислонившись к стене, в углу возле пальмы в горшке, украшенной к рождеству, и потягивает из кружки то, что кажется преступным, чтобы называться вином. Все одеты как эльфы или Санта-Клаусы, или какая-то их комбинированная версия. Есть даже один или два Гринча — Джереми заставил его посмотреть этот фильм в прошлом году. Костюм Жана — разумеется, результат позволения Джереми — состоит из бархатных красных шорт, белой майки, зеленых подтяжек и слишком пушистой красной шапки. Пластиковая леденцовая трость, по утверждению Джереми, являвшаяся частью костюма, давно выброшена — Жан вбил эту дурацкую штуковину в землю в пальмовом горшке после того, как третий человек, подошедший к нему, спросил, настроен ли он дать им облизать его конфетку. Ебаные идиоты. Жан ненавидит вечеринки. Ненавидит всех этих людей. Но ему нравится наблюдать за Джереми.              Джереми, который танцует с Лайлой, танцует один, танцует на столе и украдкой поглядывает на Жана. Он одет в дурацкий костюм эльфа с дурацким колпаком, а его дурацкие, до безумия тупо идеальные бедра обтянуты зелеными леггинсами. Жан хочет умереть. Но взгляд Джереми продолжает скользить к нему, и если бы он еще не знал, что Джереми вкрашен в Кевина, он бы подумал, что, возможно, Джереми нравилось смотреть на него. Эта мысль заставляет его сердце замирать.              И тут он видит Кевина. Одетого как проклятый Санта-рок-н-рольщик. Нахуй его за это.              Объективно Жан не может злиться из-за присутствия Кевина на вечеринке. Он не злится. Кевин — его лучший друг, и Жан заботится о нем, правда, и это то, что он может сказать об очень немногих людях в своей жизни. Но Джереми пьет текилу так, будто от этого зависит его жизнь, и у Жана в желудке возникает неприятное предчувствие, что к концу вечера Кевин будет тем, кто узнает, как ощущается ткань этих зеленых леггинсов под ладонями.              Кевин неизбежно находит его и звенит пивной бутылкой о кофейную кружку Жана (Жан категорически отказывается пить вино из пластикового стаканчика, он вам не животное, спасибо уж).              — Не думал, что ты придешь,— говорит Кевин.              Жан пожимает плечами:              — Джереми не переставал ныть по этому поводу.              Кевин ухмыляется:              — Мхм. Кстати о Джереми…              — Это не мое дело, — перебивает его Жан. Неа. Он совершенно не хочет слышать, как Кевин говорит, что он хочет сделать с Джереми. Ему еще меньше хочется слышать, как Кевин спросит, устраивает ли Жана это. Жан редко лжет Кевину — в основном потому, что не хочет этого, а также потому, что у Кевина есть встроенный детектор лжи, когда дело касается Жана. Это прилично раздражает. Так что да, Жан не хочет лгать, но он не хочет признаваться Кевину, что ему нужен парень, который, вероятно — скорее даже определенно — влюблен в Кевина.              — Я… эмм… ладно? Я не уверен, что это значит, но если хочешь, можем поговорить об этом. Ты знаешь, что можешь рассказать мне все.              Жан мило улыбается. Он научился изображать эту улыбку в первый год своего пребывания здесь:              — Не о чем говорить.              Кевин кивает, не убежденный, но больше не поднимает эту тему.              Час спустя Джереми танцует рядом с Жаном. Он потерял бархатный зеленый жилет от своего костюма эльфа и шляпу, оставив на себе только белую майку. И эти приводящие в бешенство зеленые леггинсы. Жан не может перестать думать о том, как в них выглядит задница Джереми. Как бы она выглядела, если бы Жан прижал его к стене и целовал бы до тех пор, пока… Нет. Жан кусает внутреннюю часть щеки до боли.              Джереми движется как летний ветер. Легкий, воздушный и — проклятье — такой прекрасный. Жан любит смотреть, как он танцует. Под рождественскими огнями Джереми представляет собой зрелище из ярких красок, смеха и плавных покачиваний бедрами. Жан немного одержим этим.              Джереми подходит немного ближе, кладет руку на стену возле плеча Жана и счастливо ухмыляется:              — Жаааааан, — он вытягивает его имя с этим сладким, невнятным «ж» и почти идеальной носовой гласной. Ему нравится, как Джереми приложил искренние усилия, чтобы научиться правильно произносить его имя. Надо признать, это единственное, что Джереми может произнести по-французски, но Жана это не злит. Ему отчасти нравится, что Джереми выбрал его имя единственным случаем, когда его заботит произношение. — Потанцуй со мной, Жан. Расслабься немного.              Джереми звучит восхитительно подвыпившим, наполненным теплом и игривой жизнерадостностью. Жан вот-вот сломается. Он не думает, что сможет выжить, находясь так близко к Джереми, танцуя с ним, держа руки на его теле. Он уверен, что его сердце этого не выдержит. Но он хочет. Так хочется сблизиться и…              И Кевин, блядь, крадет его у Жана.              — Кевииииин, — взволнованно кричит Джереми и вскидывает руки вверх, когда Кевин подходит. — Я пытаюсь заставить Жана потанцевать, но он ни в какую, — Джереми дуется.              Кевин смеется:              — Он не из тех, кто танцует.              Жан закатывает глаза. Это не ложь, но сейчас он немного ненавидит Кевина, и все, что он говорит, вызывает волну разочарования в груди Жана.              Он наблюдает, как движется Джереми, а затем Кевин движется вместе с ним. Не слишком близко, не прикасаясь к нему, но Жан все еще чувствует ледяные покалывания в сердце. Он не может на это смотреть. Он не станет.              Он ускользает от этой сцены, прежде чем сюжет разовьется в этом направлении.              По пути в общежитие он отправляет сообщение Кевину.              [12:43]              Убедись, что Джер доберется до общежития.                     Кевин [12:51]              Ты ушел? Почему ничего не сказал?                     [12:53]              Просто устал. Пожалуйста, просто проводи его домой.                     Кевин [12:56]              Да, хорошо, я провожу, но...              Если захочешь о чем-то поговорить, ты мне скажешь, верно?              Я чувствую, что что-то не так, а ты мне не говоришь.                     [12:58]              Конечно, я бы рассказал. Ничего, Кев, обещаю. Просто уставший.              —              Кевин ничего не написал в ответ на последнее сообщение. Больше всего Жану в сообщениях нравится то, что Кевин не может видеть его лица и прочитать в нем ложь.              Жан снимает дурацкий костюм Санты и принимает долгий горячий душ. Он ложится в кровать и смотрит в потолок, кажется, целую вечность, но, по правде, час, и медленно засыпает, когда на прикроватной тумбочке вибрирует телефон. Непрерывно. Жан стонет и хватает телефон, ожидая, что на экране появится имя Кевина.              Это не Кевин.              Это Джереми.              Жан берет трубку:              — Джереми?              И слышит икоту, а затем:              — Ж-Жан, — Джереми звучит так, будто он вот-вот заплачет.              Жан садится и включает свет:              — Джереми, что происходит? Ты в порядке? Где Кевин?              — Мммнне знаю. Он был… — икота, — ммм, танцует с кем-то. Я просто… ты… пожалуйста, забери меня, Жан.              Жан встает с постели и через секунду надевает штаны:              — Да, Джереми, пожалуйста, оставайся там. Ты в порядке? Мне нужно знать, что ты в безопасности.              Джереми хихикает:              — Мм. В-всегда так беспокоишься обо мне. У взял слишком много этих… быстро выпиваемых шотов. Знаешь, таких, самых прикольных.              Жан чувствует облегчение на две секунды, прежде чем слышит всхлипывание Джереми:              — Приходи забрать меня, детка. Пожалуйста.              Сердце Жана застревает в горле. Детка. Откуда взялась эта хуйня?              — Я иду, Джер, — выдавил он, но его язык напоминал наждачную бумагу.              Он преодолевает расстояние до зала в столовой в рекордно короткие сроки. Джереми прислонился к гигантскому каменному цветочному горшку и держится за него так, словно вот-вот упадет. Его дыхание становится немного прерывистым.              — Джер? — тихо говорит Жан, приближаясь к нему. — Эй, что-нибудь случилось? Почему ты снаружи?              Джереми машет рукой в воздухе и тяжело сглатывает, его лицо искажается в горькой гримасе:              — Слишком много людей. Я хочу пойти домой и мои… — он прижимает руку ко рту, прислоняясь к каменному горшку. — Мои ноги чувствуются странно.              Жан обнимает Джереми за плечи и уводит его из столовой.              — Не блевани на меня, — говорит Жан.              Джереми хихикает и утыкается лицом ему в плечо.              — Ты приятно пахнешь, — невнятно произносит он.              Кровь Жана кипит.              Ты приятно пахнешь.              Детка.              Он думает, что в его мозгу может произойти короткое замыкание.              Двадцать минут спустя Джереми аккуратно укладывается в постель, Кевину отправлено сообщение, подробно объясняющее, как Жан собирается его убить, а Жан… Жан смотрит в потолок, сердце застряло в горле, и слово рикошетит в голове как надувной мяч.              Детка.              —              Джереми об этом не говорит. Он извиняется за то, что заставил Жана встать с постели и вернуться за ним в столовую, и печет мадлен на кухне в их общежитии, чтобы загладить свою вину. Жан не собирается жаловаться на мадлен, но извинения Джереми ему действительно не нужны. Ему нужно знать почему. Почему он его так назвал?              Джереми ведет себя так, будто не помнит, как называл его так, но каждый раз, когда он встречается взглядом с Жаном, на кончиках его ушей появляется легкий румянец, и он отводит глаза. Он помнит. Потому что иначе стал бы Джереми избегать его как чумы? Прошло три дня, и Жан видел Джереми в лицо раза четыре. Это невероятно недостаточное количество раз, если вы спросите его.              Так что, он помнит, ладно. И он сожалеет, и чувствует себя плохо из-за этого. Жан понимает. Но он не понимает, почему Джереми просто ничего не скажет.              Жан в плохом настроении, за работой над своим фотопроектом в библиотеке, когда его находит Кевин. Он плюхается рядом с ним, игнорируя попытку Жана игнорировать его. Какая наглость, ну правда.              Жан просматривает распечатанные фотографии для своего задания по портрету, пытаясь сделать выбор между двумя изображениями Лайлы. Слава богу, его друзьям нравится фоткаться, потому что если бы они этого не делали, Жан не думает, что был бы способен разгуливать по кампусу, разговаривать с людьми и пытаться убедить их сфотографироваться. Это унизительно, правда.              — Хм, вот эта, — говорит Кевин и постукивает пальцами по левому фото. Вместо этого Жан кладет другую в свою папку.              Кевин смеется:              — Ну. Вчера вечером я выяснил забавную вещь. Хочешь об этом услышать?              — Нет, — говорит Жан с легким акцентом на букве «Т», как любят говорить американцы.              — Не повезло тебе значит.              — Я все еще злюсь на тебя, Кевин. Я сказал тебе отвезти Джереми домой, а ты оставил его одного. Он был в сопли. Что, если бы с ним что-нибудь случилось?              Кевин фыркает:              — Я знал, что ты придешь за ним.              — А что, если бы я спал?              Кевин тяжело вздыхает и кладет руку на спинку кресла Жана:              — Я присматривал за ним, ясно? Я не уходил, клянусь. Я бы не стал лгать тебе об этом. Я просто… я хотел, чтобы ты пришел за ним.              Жан смотрит на него, уставившись:              — О чем ты?              Кевин наклоняется немного ближе:              — Да ладно тебе, неужели не хочешь услышать мое откровение?              — Я правда не хочу.              Кевин смеется:              — Он тебе нравится. Типа... как нравится-нравится. Мне следовало понять это раньше, честно говоря, ты всегда смотришь на него так, будто хочешь его облизать.              — Кевин.              Он снова смеется и поднимает руку:              — Ладно, ладно. В любом случае, я просто подумал, может, вам двоим стоит… не знаю, провести немного времени наедине, пока его язык развязан из-за всех этих шотов и всего такого.              Жан бросает на него мрачный взгляд:              — Ты сейчас серьезно?              — Эм… да? Что, вы не поговорили? Ну, блин, вы двое просто…              Жан прижимает руку ко лбу Кевина и резко откидывает его голову назад сильным толчком:               — Да ты ему нравишься, кретин! Боже, ты иногда такой тупой, почему мы вообще дружим?              Кевин фыркает и встает:              — Точняяяяк. Воу, так что бы он ни сказал тебе той ночью, это действительно засело у тебя в голове, не так ли? — он хлопает Жана по плечу. — Тебе нужно с ним поговорить.              Жан хмурится:              — О чем ты?              Кевин прижимает руки к столу напротив Жана и наклоняется немного ближе:              — Что он тебе сказал? Что это было той ночью? Он мне не рассказывает, но это заставляет его сходить с ума.              Забери меня, детка. Пожалуйста.              Мозг Жана замирает.              — Сходить с ума? Что ты имеешь в виду, сх… Погоди! Я… он… Но он… — Жан затыкается. Он чувствует жар на своих щеках, словно тысяча солнц. Кевин правда имеет в виду… — Блядь.              — О, вот оно. Универсальный звук прозрения. Не могли бы вы поговорить друг с другом? Я очень устал играть в посредника. Я не создан для этого.              Он поворачивается и направляется к двери:              — Кевин, стой! Что…              Кевин усмехается и говорит через плечо:              — Поговори с ним, Жан. Увидимся позже на фотосессии, да?              А потом он ушел, оставив Жана с беспорядочными мыслями.              —              Следующие три часа Жан проводит, прячась в библиотеке. Он понятия не имеет, чем себя занять. Надежда расцветает в его груди, но он не привык получать то, что хочет. Он не может позволить себе поверить, что слова Кевина подтверждаются чем-то иным, кроме его предположений. Он не может просто спросить Джереми, не может. Если бы Джереми хотел его, Жан бы знал, так? Он бы, блядь, это увидел. Нет. Кевин не прав, и если Жан скажет что-нибудь, он может проебать свою дружбу с Джереми. Он этого не допустит.              Но он вытянет правду из Кевина. Так что, нахуй фотосессию. Он будет допрашивать заносчивого ублюдка до тех пор, пока тот не разозлит его до такой степени, что Кевин выскажет все, что знает, все, что сказал ему Джереми.              Но Кевин опаздывает, и Жан теряет терпение. Он врежет ему по глупому лицу, если тот его кинет. Он посылает ему два сообщения и получает: «сейчас буду» десять минут спустя.              Библиотека пуста, а Кевина, крысы ублюдочной, все еще нет.              Жан слышит, как открывается и закрывается дверь, выглядывает из-за полок и…              — Жан? — лицо Джереми краснеет, как только он его видит. — Я, эммм…              Сердце Жана застревает в горле. Так близко к праздникам никто не приходит в библиотеку, и он точно знает, что учеба Джереми продолжится уже после Нового года. Он собирается убить Кевина нахуй.              — Что ты здесь делаешь? — Жан говорит так, будто он уже не в курсе.              — Встречаюсь с Кевином.              Ага. Убийству быть.              Джереми подходит к нему:              — Он написал мне час назад, чтобы мы встретились здесь.              Жан наклоняет голову и медленно выдыхает:              — Конечно, он написал.              Лицо Джереми хмурится, что, к сожалению, так же восхитительно, как и любое другое выражение его лица. Он прислоняется к книжной полке. В мягком вечернем свете, проникающем сквозь белые шторы, Джереми выглядит великолепно. Или, может, он просто выглядит великолепно, потому что он Джереми. Он покусывает нижнюю губу, постукивая пальцами по корешкам книги.              — Что тебе сказал Кевин? — спрашивает Джереми.              Его лицо краснеет, он нервно закусывает губу, и Жан… Пульс Жана учащается. Джереми, весь взволнованный и нервный из-за Жана. У Жана кружится голова. Он что… он упустил все знаки? Невероятная мысль о том, что выводы Кевина верны, заставляет мир под ногами Жана пошатнуться.              Забери меня, детка. Пожалуйста.              Жан тяжело сглатывает:              — Он сказал мне поговорить с тобой.              Джереми отводит взгляд:              — Верно, — его щеки темнеют.              — Джереми, — его голос звучит слишком дрожащим, боже. Таким отчаянным. Он думает, что задохнется от расцветающей надежды в груди.              Джереми громко сглатывает:              — Насчет той ночи, я… я был немного… ну, ты видел, насколько я был пьян, и я сказал вещи, которые мне не следовало…              — Почему ты меня так назвал? — Жан перебивает его. Он не в силах снова слушать извинения Джереми. Не тогда, когда он чувствует, что вот-вот шагнет с крыши очень высокого здания.              — Назвал тебя как? — Джереми не смотрит ему в глаза. Он никогда не может лгать, если смотрит людям в глаза, и Жан просто знает, что он помнит, что сказал.              — Да ладно, Джереми, не делай этого.              Джереми наконец смотрит на него. Его глаза широко раскрыты, и он выглядит… испуганным. Жан ненавидит это.              — Кевин тебе ничего не сказал? — тихо спрашивает Джереми.              — Он бы так не поступил.              Джереми качает головой, не убежденный:              — Просто вырвалось.              Вырвалось. В ту ночь это не было похоже на оплошность. Это прозвучало как очень обдуманная вещь. И у Джереми то самое выражение лица: челюсть напряжена, глаза опущены в ноги. Он врет.              Жан входит в пространство Джереми и во внезапном приливе смелости удерживает его подбородок между пальцами. У Джереми вырывается легкий вздох.              — Джереми.              Джереми судорожно вздыхает, но на этот раз выдерживает взгляд Жана:              — Я пойму, если ты злишься. Я не должен был говорить... В любом случае, я дорожу нашей дружбой, и мне жаль, что я подверг ее риску, но если мы можем просто... Я не знаю, забыть, что я что-то сказал? Я знаю, что ты не думаешь обо мне так, и у тебя есть что-то к Кевину, и я…              — Что? — Жан отходит от него.              Джереми хмурится:              — Я знаю ты… у тебя чувства к Кевину?              Жан смотрит на него:              — Думаешь, у меня есть чувства к Кевину?              — Ээ… да?              Жан смеется:              — Ты сказал это Кевину?              — Не совсем, я…              С Жана достаточно, блядь. Он обхватывает лицо Джереми ладонями и наклоняется ближе. Наверное, слишком близко, но у него зашкаливает адреналин, а Джереми выглядит как гребаная мечта, и он только что сказал, что Жан не чувствует того же… Нет. Жану нужно все прояснить.              Он проводит большими пальцами по щекам Джереми:              — У меня нет чувств к Кевину. Мы просто друзья. Это был…. Боже, последние полтора года это был ты. Только ты.              Глаза Джереми становятся шире.              — Я думал, ты… Кевин, наверное, сейчас задницу от смеха разрывает. Я думал, ты питаешь к нему симпатию, — добавляет Жан.              Джереми смотрит на него своими великолепными глубокими и проникновенными глазами на секунду дольше, не двигаясь, и сердце Жана колотится в груди.              А затем Джереми поднимается на цыпочки, и его дыхание касается губ Жана:              — Хватит болтать, — шепчет Джереми и закрывает глаза.              И Жан ломается. Он кладет руку на затылок Джереми, притягивает его к себе и целует так, как он уже давно хотел. Джереми подавляет тихий стон. Губы у него мягкие, дыхание прерывистое, на вкус он напоминает мятный мокко, и Жан думает, что у него могут подкоситься колени. Джереми обнимает его за шею и углубляет поцелуй, прижимаясь всем телом к Жану. Он целует Жана также, как ворвался в его жизнь — как летняя буря, перевернувшая все внутри него.              Джереми отстраняется и прижимается лбом к плечу Жана:              — Я так давно хотел этого, ты даже не представляешь.              — Думаю, представляю, — говорит Жан, целуя его в волосы.              Ему хочется злиться из-за этого, из-за того, что он такой гребаный идиот и ничего не говорил Джереми, потому что… Боже, они могли делать это все это время. Но затем Джереми смотрит на него и отталкивает назад, пока бедра Жана не касаются потертого кожаного дивана, и он падает на него, таща Джереми к себе на колени, и… да. Так что, нахуй это — думать о чем-нибудь еще, кроме губ Джереми.              Джереми запускает пальцы в волосы Жана:              — Просто для ясности… никто не влюблен в Кевина, и мы оба идиоты, я правильно понимаю?              Жан смеется:              — Поцелуй меня уже.              И Джереми целует.              Время замедляется. Жан не может заставить себя думать, заботиться о чем-либо еще, кроме медленного движения губ Джереми, его горячего языка во рту, его рук, водящих по волосам, плечам, груди. Все это немного туманно. Им нужно поговорить, он это знает, но сейчас он хочет, чтобы у них было это. Он ждал достаточно долго.              Когда они, наконец, распутываются друг от друга, солнце за окном ныряет за горизонт.              На экране телефона Жана вспыхивает новое сообщение.              Кевин [16:55]              Ну так что… у тебя появился парень или как?              Жан закатывает глаза и отвечает: отъебись. Но он делает мысленную пометку купить Кевину его любимую водку на следующий день.