12 - 2

      Старший брат в Антоне вызывал всегда только восхищение. По рассказам родителей, Антон с самых пеленок доверял ему больше всего, и, если бы слово «брат» было не таким сложным для годовалого малыша, наверняка оно прозвучало бы первым. Но, вопреки всем закономерностям, первым словом оказалось «папа», хоть тот и в процентном соотношении гораздо меньше проводил времени с ребенком. Дальше шло стандартное «мама», а после, наконец, упрощенное «бат».       Между ними было многое — и обиды Арсения, потому что младшему уделяли больше внимания, и секреты от родителей, и драки до синяков и чуть ли не сломанных конечностей, и, в конечном итоге, полное доверие друг к другу. У них были разные фамилии и отцы, но смысла в это углубляться не было никакого — первый муж мамы как появился однажды, так и был легко забыт, хоть и прожил несколько лет с семьей. Этот факт не делал их сводными, неродными или какими-либо еще. Единственное, что об этом напоминало — Арсений всегда обращался к отцу по имени, но это было не иначе как данностью и всегда пролетало мимо ушей. Человека ближе у Антона не было — Арсений для него являлся и старшим братом, и другом, и в какой-то мере даже отцом, потому что тот пропадал на работе сутками, как, впрочем, и мама.       Проблемы начались где-то в пятнадцать, когда подростковый мозг, не осознавший ничего и никого вокруг, начал слишком сильно фокусироваться на Арсении. Тогда не хотелось общаться ни с кем другим, потому что зачем — есть взрослый, интересный, невероятно смешной и заботливый брат. Он всегда поддержит, с ним можно обсудить любые темы и послушать что-то новое, взрослое, иногда скучное, а иногда интересное — интимное. Арсений не скрывал от него ничего и отвечал на все вопросы, приговаривая, что лучше Антон научится на его ошибках, чем потом будет разгребать проблемы с какой-нибудь подростковой беременностью. Нездоровым интерес стал, когда Антон все больше и больше расспрашивал об этой теме, когда с горящими глазами интересовался, как происходит это уже не с девушками, а с парнями, и когда первый раз поймал себя на дрочке не на какого-нибудь актера с большого экрана, а на мутный образ кого-то очень напоминающего его брата. Так как в таком возрасте все сублимировалось в дрочку, этот немой вопрос в своей голове, который буквально состоял из слов «какого» и «хуя», было решено задвинуть на полочку, где покоились такие вопросы как «я люблю или ненавижу своего отца?», «как все отреагируют, если я заболею раком?» и «точно ли я вижу цвета такими, как видят их другие, или все-таки это одно большое наебалово?». То есть на полку «всплывает стандартно раз в две недели в очень хуевом состоянии».       Этот вопрос пролежал бы там до конца его дней, если бы не началось что-то похуже дрочки — тянущее чувство в груди, будто что-то оттуда исчезло, оставив маленький макет черной дыры, всасывающий в себя все остальные органы, когда Арсений привел домой кого-то реального. Не эфемерного из рассказов о своих похождениях, а действительно существующую красивую и такую же взрослую, как он сам, девушку. Антон тогда зверем на нее смотрел, но пытался быть милым и даже что-то шутить, запихивая поглубже «это моё, не трожь».       С Алёной Арсений провстречался где-то год или полтора, они даже съехаться тогда не успели, но для Антона это просто послужило спусковым крючком для размышлений, которые довели его до истерик в закрытой ванной, поисков психолога, на которого денег никогда не было, и клейма «я больной». Потому что и правда — больной. Потому что разгон от «мы из-за нее будем проводить меньше времени вместе, а он — единственный, кто у меня есть из друзей» до «почему она, а не я?» произошел слишком быстро, потому что касания Антона теперь стали скорее метками и необходимостью, нежели обычной коммуникацией. Хотелось показать «мое», показать, что улыбка и объятия должны быть для него лимитированной версией и флирт на ухо тоже должен быть его.       Осознание этого тогда, в семнадцать, загоняло в клетку и заставляло рвать себе волосы на голове, потому что думать и понимать, что это неправильно, могут все, а вот контролировать импульсивные мысли и чувства не может, к сожалению, никто. Не помогали даже ебаные ответы мейл.ру, которые пятьдесят на пятьдесят состояли из советов убить себя и разговоров о том, что это нормально. Психологи в интернете тоже ситуацию лучше не делали — на подобные запросы отвечали только «в этом нет ничего смертельного, приходите — разберемся». Антону бы просто мануал как это прекратить — без осуждения или поощрения. Просто инструкция «пресс с утра качат, воду пыт, на брата не дрочить». Инструкции не было, так что дрочить приходилось.       Все стадии принятия были пройдены к двадцати. Тогда Антон начал замечать ответные касания и комплименты, ловить себя на мысли «он не просто так это говорит». Думать о том, как это можно разрулить в реальной жизни, не хотелось, так что он восполнял их счастливую жизнь в мыслях перед сном. Если очень везло, то мысли и дальше продолжали жить в его голове всю грядущую ночь, пока он сладко посапывал.       Арсений тогда уже жил отдельно, но не особо далеко, так что после университета к нему было заглядывать достаточно удобно — у Антона были ключи, и он точно знал, что брат не будет против, если обнаружит его у себя в квартире, когда придет с работы. Так что и на ночевки он у него оставался, и просто вечером сидели смотрели какой-то французский артхаус, что примечательно, всегда в обнимку. Иногда Арсений целовал Антона в макушку, когда тот устраивал голову на его плече. И в этом не было бы ничего такого, если бы не контекст предыдущих пяти лет жизни.       В этом году они праздновали новый год вдвоем. У Арсения так никого долгосрочного и не было, хоть родители и причитали, что все-таки тридцать лет уже, пора бы, а то потом поздно будет и останется он холостяком и воды никто не подаст. Сами родители на новый год укатили куда-то в Карелию и наслаждались наконец-то временем друг с другом наедине — сыновья выросли спустя тридцать лет беспрерывного спиногрызания. То, что братья проведут праздник вместе, даже как-то и не оговаривалось особо. Это было и истиной в первой инстанции, и традицией, все-таки праздник семейный. Только для Антона он был особенным. После всех метаний, ненависти к себе, он все-таки пришел к знаменателю «он в ответ тоже что-то чувствует». Уравнение простое: они всю жизнь вместе, Арсений всегда выбирал в конечном итоге Антона; а последнее время он стал замечать на себе и изучающие, и томные, и любящие взгляды. Они не говорили об этом открыто, но Антон чувствует что-то ответное. В конечном итоге, с братьями в двадцать и тридцать лет в обнимку не спят.       План был надежен как швейцарские часы — просто загадать желание. И почему-то именно в этот новый год Антон свято верил, что оно сбудется.       На маленькой кухне в хрущевке сидят два самых близких друг другу человека. Как и миллионы людей по всей стране, они сейчас заняты самым важным делом — старательно пишут самое искреннее, что есть на сердце, в надежде, что хоть что-то в этом мире есть чудесного. Что хоть что-то если не сделают за них, то хотя бы помогут. Миллионы человек мечтают о разном, но именно в этот день их объединяет одно — желание. Будь оно сгоревшей бумажкой, выпитой вместе с шампанским, или просто шепотом с прикрытыми глазами в рабочей суматохе. Оно может быть даже мыслью, промелькнувшей в голове всего на долю секунды после увиденных на экране нулей.       В Петербурге Антон Шастун нервным почерком под бой курантов пишет простое «я хочу поцеловать Арсения».       Почему-то чертовы зажигалки не хотят работать в самую ответственную минуту года.       Все-таки выиграв бой с колесиком, Антон поджигает бумажку, нервно следя за тем, чтобы не обжечь пальцы. Арсений тем временем уже пьет свой бокал, но на последних глотках все же давится. Небольшой листочек в руках Антона сгорает, и тот практически залпом выпивает не самое вкусное шампанское в своей жизни, только бы успеть до двенадцатого удара. Напиток чуть не идет носом, но, слава богу, удается избежать этого ужасного инцидента, после которого носоглотку жжет обычно так, что пить никогда в жизни больше не хочется.       — С новым годом! — кричит Арсений и скорее тянется обнять брата.       — С новым счастьем, — выдыхает куда-то в шею Антон, прикрывая глаза и сохраняя этот миг в своей памяти на столько, на сколько может.       Арсений поглаживает его по спине, вместо всех пожеланий — все будет хорошо. ***       Стол у них накрыт скромно — да и смысл накрывать огромную поляну на двух человек. Оливье они не любят оба, крабовый и селедка под шубой отметается по причине аллергии у одного и рвотных позывов от мысли о чем-то морском у другого. Остается какая-то курица с яблоками и сухарями, рецепт которой очень вовремя всплыл в рилсах, и лениво заказанной пиццы. Не совсем по-новогоднему, зато не так запарно.       После символического поедания всего, что у них имеется, и выпитых (скорее с силой залитых в себя) двух бутылок шампанского, они лежат на арсеньевской кровати и просто смотрят в потолок. Говорят о каких-то планах, о родителях, друг о друге. Теплая и комфортная домашняя одежда как будто только подстегивает действие алкоголя на организм и насылает приятное марево, сквозь которое все кажется нереальным. Не имеющим последствий. Не…       — Что ты загадал? — Арсений спрашивает, поворачивая голову и разглядывая наизусть выученный профиль брата.       — Не сбудется же, если сказать, — Антон все также смотрит в потолок, только иногда скашивая взгляд влево.       — Ты веришь?       — А ты? — Шастун все же поворачивает голову, чтобы посмотреть брату в глаза. Они лежат слишком близко, чтобы смотреть ровно, поэтому взгляд мечется от одной детали к другой, но каждая из них — любимая.       — Я уже давно ни во что такое не верю, ты знаешь. — Арсений усмехается и сжимает руку брата, только что лежавшую в паре миллиметров от его собственной. Теперь же они сплетены.       — Но желание все равно пишешь.       — Пишу.       — Тогда что написал ты?       — Я первый спросил.       — Ой, блять. Год прошел, число сменилось, нихуя не изменилось. — Антон цокает языком, пока Арсений тихо посмеивается и окончательно поворачивается набок.       — И все же?       И это, наверное, идеальный момент. По крайней мере, так думает Антон. Пазлы сложились, в голове короткое замыкание из-за красивого и такого открытого Арсения. Тот все еще не отпускает его руку и смотрит со смешинками в глазах. Может, он просто знает, что загадал Антон? Может, просто ждет подтверждения? Шастун поворачивается набок тоже. И вот говорят, что в такие моменты время замирает — оно и правда так кажется. Миг от решения, которое может либо построить что-то новое, либо очень сильно похерить старое. Нет, Антон не думает, что после этого случится что-то непоправимое, все же Арсений был с ним всю жизнь. Он понимает его как никто другой, и единственное, за что тот может осудить — найденные в десятом классе сигареты. И даже тогда после осуждения просто произошел разговор — безрезультатный, правда, потому что курить он не бросил. Но смирение пришло следом. Вот и сейчас. Даже если Антон напридумывал себе все сам своим воспаленным мозгом, они смогут с этим разобраться.       После бесконечных баталий в своей голове, он все-таки решается. Кладет вторую руку Арсению на щеку и в считанные секунды придвигается ближе, касаясь его губ своими. Он прижимается от страха так сильно, что на считывание реакции не остается чувств совсем. Спустя долгие секунды ему все же отвечают, размыкая губы и разрешая проникнуть глубже, обхватить нижнюю и легко скользнуть по ней языком.       Антон отстраняется сам и теперь смотрит на Арсения. У того широко открытые глаза и загнанное дыхание.       — Антон, это…       — Я загадал поцеловать тебя.       — Антон… — Арсений зажмуривает глаза и поднимает руку, чтобы надавить себе на веки. — Я не знаю, что тебе на это ответить, — он буквально выдавливает из себя слова, будто не хочет говорить вовсе.       — Ты и так ответил. На поцелуй.       Арсений садится на кровать и упирается локтями в колени, опуская лицо в ладони. На улице люди запускают фейерверки, но сейчас они слышатся будто через толщу воды — весь слух направлен в сторону брата. Завой сейчас сирена, Антон бы никак на нее не отреагировал.       — Прости. Этого никогда, никогда не должно было случиться. Я… запутался, не знаю. Завыл от одиночества. Что-то в таком духе, — он гулко выдыхает, пока сердце Антона пропускает удар. — Я был с тобой с самого твоего рождения. Я менял тебе подгузники, Антон. Играл с тобой в ебаные пирамидки, помогал с математикой в школе. Когда тебе было десять, я был уже в том возрасте, как ты сейчас. Представь, если бы ты испытал влечение к десятилетнему ребенку? Каково бы тебе было? А самому ребенку? — ритм сердца сбивается еще одним пробелом, чтобы потом сильнее ударить в грудь. — И нет, я не испытывал к тебе десятилетнему что-либо, просто… Ты всегда для меня останешься им. Младшим братом, я имею в виду. Да, тебе двадцать, да, ты взрослый, я взрослый, но восприятие от этого мое не меняется. Это не здорово. Это отклонение. Я чувствую себя и педофилом, и извращенцем, и просто, блять, больным на всю голову человеком, что, в целом, объединяет это все. Прости.       Слышать это — больно. Слышать это — неправильно. Но в словах Антон вычленяет только то, что нужно ему — чувства есть, с этим можно работать.       — Послушай, Арс. Пожалуйста, дай мне одну ночь. Разберемся с этим всем завтра, прошу. Поговорим, забудем, сходим к психологу, я не знаю. Все исправим. Но дай нам одну гребаную ночь, пожалуйста. — Антон садится на кровати тоже и берет руку Арсения, отнимая ее от лица. Переплетает пальцы и подносит тыльную сторону ладони к губам, мягко целуя. — Все наладится.       Арсений поворачивает голову и смотрит на него, на свою руку у губ, и, по-видимому, сдается. Причитает «это неправильно», но ложится рядом, обнимая со спины. Целует его позвонки и шепчет «прости». Прижимает крепче и говорит на ухо «я все исправлю».       Желание Арсения на бумажке, написанное кривым почерком — «я хочу быть нормальным: с чистой совестью, разумом, сердцем и лёгкими» — не было услышано ни вселенной, ни дедом морозом. Новогоднее чудо случается только для тех, кто верит.