И нам оставаться ночевать в нём одним

Любые попытки обмануть нечистую силу в сказках заканчиваются двумя развилками: либо ты горишь в геенне огненной, в более поздней христианской традиции, либо ты умничка, красавец и черти у тебя в услужении. Влад не хотел бы чертей в услужение: он, бля, сам главный чёрт. Но гореть ему тоже как-то не улыбается. Забирать у Кости зажигалки — безнадёжное занятие. Влад не дурак, и понимает, шо тут выбор однозначен — несколько жизней супротив одной, и какая б любовь не была у них с Костяном, Гецати в первую очередь человек хороший. А хорошие люди ради любви троих в залог не закладывают. Это Влад бы сначала ради Ильи, а теперь ради Кости, весь мир заложил к ебене матери и сверху попрыгал. Тут так нельзя, и ему пиздануться страшно. Когда Костян поднимается с заднего сидения, целуя Влада напоследок, и пытается найти свои дедовские замызганные штаны, в голове мыслей совсем не остаётся — только попытка придумать, шо бы сделать, шоб ничего не делать. Обычно Влад такие планы реализовывал на работе, если дело касалось не конкретных дел, а бухгалтерии ссаной — наравне с планами "как бы сделать деньги из того, что я ебанутый", но теперь пригодились и вне насиженного места в кабинете. Ничего не делать: оставить в лесу этих троих, через пару дней найти труп младшего Шепса, остальных, если повезёт, найти просто в аффекте, отправить в дурку на пару недель, и всё, пожалуйста. А он останется наполовину жив, рядом с Костей, и ничего им не помешает встретить Новый Год без смертей постфактум. И ещё один Новый Год. И ещё один. Влад нихуя не спаситель. Влад, бля, злодей. И насрать ему с высокой башни на героическое самопожертвование. — Ты чего? — уточняет Костя, накрывая своей лапищей владово плечо. — Кончай гипнотизировать свою дурацкую икону. — Она заговорённая, а не дурацкая, — бубнит Влад себе под нос, — это адописная икона, от таких светлых и добрых, как ты и твои друзья. Я думал, ты испугаешься и не будешь при мне лишний раз рот открывать. А ты открываешь во всех смыслах. — Ну сейчас это был ты, — несмело начинает Костя, и тут же получает тычок в бок локтём, совершенно не по-мужицки ойкнув, — понял, понял, не шучу, я ж только про то, что ты прекрасно целуешься. Знаешь, никак не могу понять: у тебя адовы иконы в машине, чувство юмора, как будто мы с тобой в одном морге отработали лет семь, ты всё время пытаешься показаться нечистой силой — и тем не менее, Владь, ты один из самых светлых людей, которых я знаю. А я много кого знаю, к сожалению. Слышишь? — Нет, — Влад засматривается на Николая Чудотворца. Тот ехидно подмигивает красным блестящим глазом: как на плохом фотоснимке, когда семейное фото из-за такого брака превращается в сборище вампиров. — Не слышу. Ты слишком хорошо обо мне думаешь, дурак потому шо. Иконка отворачивается к ним задней стороной. Вика, когда они возвращаются, смотрит на Влада так выжидающе, как будто он действительно ходил Димку искать — и Череватый чувствует, что вот щас взбесится и всё тут разнесёт. И благовония, и травы, и подобранный в цвет стен коврик. От него все ждут того, что он каким-нибудь образом допиздится с лесом, выдаст ему свою голову на съедение, и радостный сам себя зарежет, чтобы потом на его трупе эти трое спасённых лобызались в дёсны, Вика с Марьяной отправили Димку за лопатой, а Костя счастливо вернулся в Москву и нашёл там кого-нибудь, у кого нутро горячее и всё стоячее. А Влад, может, не хочет. Влад хочет спать. Метафорически. И орать — физически. Марьяна что-то негромко шепчет Косте на ухо: Влад не ревнует, глупо ревновать человека, который пятнадцать минут назад в твоей машине тебя же в рот имел, но эти планы и секреты его порядком заебали. Благо, Вика тоже во что-то Влада втягивает, отправляя помогать на небольшой кухоньке, отделённой от общего зала. — Если тебе нечего делать, на, режь, — Райдос вручает Владу деревянную досочку, нож и какого-то странного вида корешки, — мелко, чтобы сок пошёл. Косте твоему чай сделаем. Чтоб после контакта с нечистой силой восстанавливался. — Со мной, шо ль? — уточняет Влад недовольно, садясь за стол. — Я... Вика тяжело вздыхает. — Ты не нечистая сила. Ты дебил. Корешки режь. От кореньев пахнет землёй и сладковатой гнилой картошкой — Влад думает, что, если бы он лежал в земле, он бы такое нюхал каждый день, и морщится. Потом вспоминает, что те, кто лежат в земле, уж точно ничего не чувствуют, но ебало остаётся кислым. Неприятно. — Виктория, шо ж вы все от меня ждёте? – уточняет Влад напрямую, мазнув себя ножом по пальцу. Кровь не идёт. От этой мелкой детальки становится так тошно, что Влад аж комок сглатывает. Нормальный человек бы замотал порез пластырем, промыл под водой, хотя бы почувствовал, что порезался, а Влад дефективный мумифицированный упырь. – Шо я все ваши проблемки тык-мык да и порешаю? — Нет, — Вика качает головой и медленно забирает у Влада досочку с корешками. Не торопится, видите ли, блять. Как будто у них всё время мира до ну очень весёлой прогулки, — что определишься, сможешь ли терпеть на руках ещё три трупа. Моральные рамки, Влад. Насколько они широкие. В дверь хуй пролезут. Влад прекрасно знает, потому что насрать ему было на этих мёртвых мальчиков. До тех пор, пока он не посидел в снегу и не подержал на руках Илью — ему на чью угодно смерть было побоку. Вот все мрут, а я не мру. Все умрут, а я останусь. Какая разница. Костян вон, его светлым заклеймил — и очень сильно ошибался. К полуночи Вика доваривает своё непонятное восстановительное, Марьяна перебирает в руках небольшие серебряные чётки, явно не католические, шаманские, видать, а Костя молчит. Когда Костя молчит, лучше его не перебивать — как и всех великих людей, но Владу очень хочется. В детстве мама говорила, что нельзя всегда делать то, что хочется, поэтому Влад встаёт и подходит к двери: — Вик, есть бензин в машине? — Две канистры, — кивает Вика, кажется, чуть удивлённая. — Если спросим по деревне, ещё найдём. Надо? — Нет. — Уверен, что хватит? — Пошли Димку за канистрами. Уж хоть тут чуйка работает — если поджечь одно заговорённое дерево, весь лес начнёт помирать. Надо найти, правда, именно то, на котором вешался Влад, ну да ни дня не проходит, чтобы он его в памяти не прокручивал. — Подожди, — Костя перестаёт молчать и хватает его за рукав, — ты уверен? Я переживаю. — Ты если мне под руку пиздеть будешь, я раздумаю, — Влад всфыркивает, отвернувшись, и делает шаг вперёд, — пойдём уже. На улице подозрительно пахнет грозой. Они идут с очень странным инвентарём, как будто в игре под названием "шизолес" конечный дебил в игроках рандомные предметы поместил в руки своим нелюбимым персонажам. Вика с канистрой, Димка со второй канистрой, Костя с табельным Влада и Влад с, сука, спичками. Даже не зажигалкой. Марьяну в целом игрок забыл добавить в отряд и она осталась на крыльце — чтоб, если вдруг никто не вернётся, уже принимать меры. Влад смеётся себе под нос и сплёвывает. — Можно я дальше не пойду? — уточняет Дима внезапно, и выглядит, наконец-то, как должен. Несчастный потерянный ребёнок. — Мне страшно. Правда, мне страшно. — Можно, — кивает Влад и даже не подъёбывает, только хлопает по плечу, задержавшись взглядом на димкином лице. Сколько ему, бедному, лет-то? Сколько он от этого леса настрадался, готишный вечный подросток? — Иди. Димка реагирует странно: стискивает чужое плечо в ответ, смущённо отворачивается и едва ли не бегом припускает в сторону деревни. Вика безо всякого там удивления провожает такую инсценировку взглядом. — А чему ты удивляешься, он весь первый год ученичества в тебя влюблён был, — Райдос на задумавшегося Влада цыкает, мол, не смотри ты так охуевше, вот тебе инсайдерская, вишь ли, информация, — спокойно, сейчас уже нет. Но плохих людей дети не любят. Озадаченно хлопнув глазами, Влад прокашливается — ну слава богу, конечно, шо перед смертью порадовали, мол, дети на тебя, старпёра советского, западают, но Димку жалко. С другой стороны, молодец, что смылся. Ума хватит, так вовсе съебётся подальше, будет не при делах, а если лес сдохнет, освободится от груза и украдёт счастливую жизнь, о которой Влад мечтает. С кем-нибудь симпотным. У Влада из симпотного только огонь, который, когда они находят иссохшую осину, невесть откуда взявшуюся в этой местности, принимается её жадно жрать. Только ветки хрустят и ствол жалобно гудит, больше ни черта не слышно. В следующую секунду Влад не менее жадно хватает воздух — и открывает глаза уже совершенно в другой локации. Не сразу поняв, где находится, Влад с подозрением озирается по сторонам — это совершенно точно не квартира. В квартирах не бывает так чисто и уж точно не стоит на столе карточка с номером хостес и пожеланием приятного отдыха. Больше похоже на отель, притом дорогущий. Панорамные окна намекают. А в этих панорамных окнах — вид совсем не на самарскую застройку. Там кружащийся в воздухе снег и почему-то издалека горят кремлёвские звезды. И всё в огнях, лубочная такая картиночка. — Ты чего застрял? — слышится бодрый голос, и его обладатель заставляет Влада замереть: даже не надо поворачиваться, чтобы понять, кто там стоит. Голос прокручивался в его голове за все эти долгие ебучие годы исключительно в совокупности с ощущением вины, и он никак не может принадлежать стоящему перед ним (Влад-таки дёргает головой) импозантному возрастному мужчине, потому что он принадлежит Илье. — Мы в театр опаздываем. А может, и правда Илья. Глаза те же, весёлые и блестящие, всё такой же тонкий, поседевшие, цвета соли с перцем или как там эта красивая хуйня называется, волосы аккуратно зачёсаны назад. В костюме и идеально отпаренном пальто. Чёрном. Не белом. Живой. Красивый, сука, до зубовного скрежета — вот есть мужики, как хороший коньяк. Илюха коньяк самый лучший, потому что смотрится краше прежнего, и морщинки только в уголках глаз да на шее возраст выдают. Влад ошарашенно пытается ну хоть что-то сказать, но получается хуёво. В зеркале — огромном, в углу комнаты — он краем глаза замечает на себе мундир, погоны и, блять, седину на висках. Влад не может стареть. Это нонсенс, это залупа полная. Смертную жизнь у него отобрали и сожрали по его собственной воле. Но факт остаётся фактом. В зеркале отражается живенький шестидесятилетний полковник. — Если мы в ложу придём после третьего звонка, — Илья цокает языком, вставая у Влада за спиной и придирчиво разглаживая лацканы чужого кителя, приводя в божеский вид, — я тебя из этой ложи сброшу. Мне эти билеты в Большой дарили исключительно по старой дружбе и за огромные заслуги перед отечеством. Помнишь, мы это "Озеро" при первой встрече обсуждали? Когда ты ещё в Самаре служил. — А я не там служу? — уточняет Влад и натягивает улыбку. — Память, знаешь ли, подводит. — Я с тобой живу тридцать лет, — со вздохом пихает его в бок Илья, сразу после этого коротко целуя в макушку, — и ничего тебя никогда не подводило. Нет, я понимаю, смешная история получилась с тем, как я после той командировки уехал, а ты в Москву перевёлся и заявился ко мне на порог со словами, что я любовь всей твоей жизни, но не настолько, чтоб её стыдиться и забывать. Хлопнув глазами, как выброшенная на берег рыба, Влад непонимающе и рассеянно целует руку на своём плече, потеревшись об неё носом. Тёплая. Пахнет вкусно, каким-то парфюмом мускусным. — А шо мы в отеле делаем? – решает уточнить Череватый. Пусть Илюха думает, шо живёт со стариком с деменцией. Ну так, из вредности. – Из дома выгнали? – Ты меня заколебал, – Илья смеётся и тянется за ещё одним поцелуем, но Влад его чмокает в губы так целомудренно, будто боится, что от излишнего эротизма сон развалится. Это ведь сон, да? — Нам дочка его сняла. Говорит, что мы заслужили пенсионные утехи. На старости лет. — Дочка? Какая дочка? — Наша дочка, Владь. Ты чего? Забыл, что она со мной осталась и ты её с сопливых лет воспитывал, как переехал? Ну дела. Дальше ты что забудешь, как меня зовут? Начнёшь стены говном мазать? — Тут точно не начну. Если только дома. — Собирайся, художник! Лебеди все из Большого разлетятся. Влад смеётся, кивает и на секунду — на секунду — позволяет себе поверить, шо всё, шо было в Самаре, всего лишь страшный сон. Бред. И тот, кто ему сейчас пиздит на ухо, не... — Смотри, — Лес смеётся и гладит Влада по плечам, — как здорово. Я могу тебе дать состариться. Я могу его воскресить, Владь. Смотри, какой живой, какой красивый. У тебя есть всё. У тебя даже ребёнок есть. Ордена, звание. Мужик. На балет вы сходили. Тот самый, который ты в тачке крутишь. Теперь будешь не впустую крутить. Теперь вы счастливы. Оба. Сука. Слёзы на глазах у Череватого выступают как-то непроизвольно, и он торопливо промаргивается, утерев нос рукавом. — Нет, — Влад мотает головой. — Это в прошлом всё. Он уже умер. Даже тебе не под силу, мёртвых оживлять. Не надо. Это ж хуже смерти будет, я знаю, что ты с ним сделаешь: будет как я, без вкусов, без чувств, без сердца. Или того хуже, кого-то взамен из его близких заберёшь. Нет. Врёшь. Врёшь ты всё! Дурак ты! Последнее — звучит совсем по-детски, и Лес смеётся, снова погружая Влада в болезненно-тревожную тьму. — Ну раз вру, — шепчет эта самая тьма, — вот тебе другая сделка. Костя, нежащийся в кресле в лучах солнца, особенно сонный и взгляд у него подозрительно пустой. Он гладит собаку — большую, грациозную борзую, с вытянутой мордой, похожую на лицо Санька. Вполне себе живой. — Владь, ты чего? — уточняет Костя, подняв взгляд от разомлевшей собаки. — Яблоки принёс? — Какие яблоки? — насупливается Влад, пока не обнаруживает у себя в руках жестяное ведро с крупными красными яблоками. — А. Эти. Принёс. Костя кивает и продолжает гладить собаку. Картина вокруг идиллическая: дача, сам Костя, ничуть не старее чем был, наливные яблоки, переливающиеся в ведре. Влад так и не может это самое ведро выпустить, только хмурится, и, потерев свободной рукой переносицу, приглядывается к Косте. — Лайла опять беспокоится, — собака, услышав, вероятно, своё имя, поднимает несуразную морду, и смотрит на Влада, даже не отрываясь, — куда там её хозяин запропастился. Опять к соседям нашим подглядывал? — Нет. — А что тогда? На вопрос, мол, что тогда, Влад только неопределённо качает головой — и тянет руку к яблоку. Он прекрасно знает, каково ему жрать шоб то ни было: на вкус эта антоновка сраная будет как восковые фрукты, которые на интерьерах для фоток в вазу кладут. Как пластмассу жрать. Поэтому, надкусывая, Влад ничего не ждёт — и когда внезапно на языке разливается вкус, давится, зашкаливается и выплёвывает несчастный кусочек. Сок, которым он весь умазался – выгляжу, как свинья, ещё и яблоком забрызгался — пачкает губы, и Влад от неожиданности не взвизгивает, конечно, но застывает соляным столбом. — Ты червяка съел? – озадаченно уточняет Костя и даже перестаёт гладить собаку. — Владь, помни, что это всего лишь лишний белок. Несмертельно, я как врач говорю, а вот то, что ты яблоко не помыл — это ты зря. Надкусанное наливное падает обратно в ведро, а за спиной Влад чувствует уже привычный холодок. Лес теперь выглядит, как человек, который не определился, какую клоунскую личность выпустит сегодня: у него лицо Шепса перетекает в лицо другого Шепса, потом чуть мажется Димкиными чертами и обратно. Трогает Влада за плечо, падла такая, когти выпускает, щекочет шею и Влад чувствует, что ничего не может с этим поделать. — Косте твоему мы память стёрли, — мурлычет Лес, и от его дыхания пахнет сладковатой трупной гнильцой, — и он никого из тех не помнит, кого вы сгубили. А тебя помнит. И любит. Смотри, какая красота. Он не пострадает. Волос с его головы не упадёт, я тебе обещаю. И ты у нас будешь полнокровным красавцем. Останетесь тут, будешь меня иногда подкармливать. А Костя ничего не узнает, и будет любить живого человека. Целовать живого человека. Знаешь, как сладко-сладко целовать живого человека, Владик? Конечно, Череватому ответить хочется. Череватому нахуй послать хочется так-то, и, наверное, это самое правильное решение — но кому оно правильное, поди разбери. Костя с собакой не видят эту чёрную ебалу, переговариваются (точнее, собака просто поскуливает довольно и хвостом мотыляет, а Костя шо-то ей втолковывает), и Влад растерянно моргает. — И шо, где подвох тут? — Никакого подвоха. Три не очень качественных жизни за одну счастливую. По рукам? У Леса на секунду — отчаянно искривлённое лицо Кости. В предсмертной гримасе. Влад шарахается, орёт – вроде это он орёт, вроде это из него вырывается звериный вой, хуже псины, честное слово, и собака воет следом, и лес воет от пожара, барабанные перепонки дробя — а после, не глядя, протягивает твари руку. Тварь пожимает руку с силой бывалого коммерсанта. Они снова оказываются на опушке, и Влад, плюхнувшись жопой на траву, тянет носом гарь — ничего не изменилось. Никакого тебе счастливого будущего, и на тварь Влад косится с выражением лица человека, который просил кофе на безлактозном, а ему на обычном заебенили: как человек, который медленно начинает понимать, что обосрался. — Ты что, падла, меня наебал? — уточняет Влад, и опасается услышать, как в том анекдоте про обезьяну, "конечно". — А где? А Костян где? — А ты на всё готовое? — скептично уточняет тень, шурша за спиной. — Иди и сам убей. Олега. Он один хер хотел за брата жизнь отдаст, вот отдаст. Нет, точно обосрался. Влад кивает и делает шаг в сторону капища — людей он, конечно, ещё напрямую не убивал, этого не было в анкете на бессмертного, ну бля, его и по трудовому кодексу не оформляли. Олега с компанией они находят у того самого капища, и вид у всей честной компании, мягко скажем, не очень. Олег с рассечённым об ветку виском похож на Иисуса, Саша, исхудавший и измученный ещё больше, похож на чёрт знает что, Лина и её волосы дыбом похожи на аутфит для языческого шабаша. Все трое — котята в корзинке, которых из корзинки переложили в мешок и попытались утопить. — Влад? — растерянно уточняет Олег. Кости с ними нет, и это, наверное, к лучшему: у Олега столько надежды в голосе, что Костя бы те несколько секунд до забытья Влада никоим образом не прощал. — Ты с ним? — Ага, — Влад медленно кивает, поджав губы. Лина, дёрнувшаяся вперёд, явно хочет набить ему морду, но её ловит Саша: бережно обнимает, отводит назад, и смотрятся они такими трогательными, что Влад понимает, на кой чёрт Лина за Шепсами попёрлась. Трое в лодке, блять. Влюблённые хуевы. – Звиняй, Олеж. Правила есть правила. – Да похуй, — Олег кивает, и в его глазах Влад внезапно видит искорки понимания. Не дебил, значит. Только бы у них понимание совпало. — Делай, что должен, и будь, что будет. Это Джейсон Стэтхэм сказал? — Не исключено, — соглашается Влад и отворачивается. — У вас есть минут десять. Пока всё не догорело. — Спасибо, — серьёзно кивает Олег, утирая кровь, накапавшую на щеку. — Мне только попрощаться. Потом отдам всё что должен: зачем, в конце концов, жить, если тебя наебала нечистая сила — как-то неудобно даже, стыдно, товарищи! — Стыдно, – соглашается Влад, потому что его тоже наебали. Лес, у которого теперь и вовсе нет лица, одна сплошная зубастая пасть, плотоядно облизывается и, дразнясь, высовывает кончик аномально длинного язычища. — Прощайтесь. Я подожду. Олег отходит к Саше с Линой – первым обнимает Сашу, подозрительно долго стискивая и опустив обе руки в его карманы, чтобы, видимо, через ткань этих карманов куртки как следует стиснуть тощие рёбра. По-щенячьи трётся носом об нос, мотает головой, когда Саша в слезах — точно не от дыма, от дыма нет такого растерянного, ошалевшего с горя, выражения лица — пытается, судя по интонации, его отговорить, но Владу не слышно нихрена. Потом переходит к Лине, коротко её целует, ерошит и без того растрепавшиеся волосы, и выдёргивает свою лапищу из тонких татуированных ладоней. Герой, блять. Спаситель. — Влад, — окликает его Олег, когда проходит минуты три. Быстрей управился. — Я готов. — Олеж! – Лина снова пытается дёрнуться вперёд, но Саша держит её на месте, и она утыкается ему в грудь. Видимо, не хочет смотреть. Влад бы тоже не хотел, но видел смерть Ильи в подробностях, блять, таких, что до сих пор не умеет на чужие шеи смотреть. Тут хотя бы есть в кого спрятаться порыдать, пока этот недоделанный святой подходит вплотную к Череватому и руки распахивает. — Ты заебал, — косится Влад на Лес. Олег делает то же самое, и ебальники у них одинаково недовольные. — Отойди, пожалуйста, не дыши в ухо. Тут человеку помирать неприятно, с твоим пыхтением! – Реально, — кивает Олег, скривившись. — Не сочтите за грубость, господин Лес, но от вас подванивает мертвечинкой. А я медиум, а не чернокнижник, я свежее люблю. Тень недовольно фыркает — мол, портите момент — но отходит в сторону, перед этим протянув Владу нож. Не Сашкин. Что удивительно. Обычный, даже не заговорённый. А где тогда Сашкин? Мысли роятся в голове, и Влад смутно подозревает, что думать не время. — А шо не дробовик? — уточняет Влад, смотря Олегу в глаза. В глазах страха нет, и это выёбывает. — Мне нахуй его ножом резать? Он вона какой кабан, тут на три часа работы! — Так по обряду положено, — тварь шипит в ответ и тёмной непонятной субстанцией растекается, вздымаясь над деревьями, — личный контакт нужен. Режь давай. — Не торопи, — цыкает Влад и наклоняется вперёд. Нож прислоняется к груди, чуть пониже сердца: Олег делает глубокий вдох и наклоняется вперёд. Лезвие проделывает дырку в свитере, минуя расстёгнутую куртку, и, кажется, царапает кожу. — Не торопи, тут дело суровое. Олег неожиданно нагло улыбается и Влад замирает, а после, одними пересохшими губами, не произнося ни звука, шепчет: — Дёрнись в сторону. И бьёт наотмашь, ощущая, как нож входит в тело. Падает Олег навзничь, как подкошенный, и Влад поднимает в воздух окровавленное лезвие— вот, мол, сволочь, смотри, до чего ты довёл — а потом замечает, что у деревьев больше нет Саши. О своём замечании он, разумеется, не говорит: незачем. Лина не может оторвать взгляда от упавшего Олега, и это понятно, но Влад делает шаг вперёд к твари, вытягивая руки — и та щерится, заполняя собой всё. Страшно. — Хороший мальчик, — тянет она Владу, приглаживая по макушке, и тот морщится, но внезапно осознаёт, что что-то не так. А в следующую секунду на него падает густая чёрная капля. Потом ещё одна. В следующую секунду Лес отстраняется, хватаясь за горло: из него бьёт фонтаном, и нечеловеческие хрипы смешиваются с визгами разными голосами. Костя. Олег. Саша. Лина. Вика. Влад падает навзничь, рядом с Олегом, и утыкается лицом в землю, ощущая, как весь пачкается в этой зловонной, липкой, как смола – а может, это смола и есть — жиже. Вот сейчас он перестанет существовать. Вот сейчас вместе с Лесом растворится, перед этим вкусно поев старой доброй земли, потому что Саша не дурак, Саша оставил ритуальный нож себе — точнее, Олег сунул его в карман Саше, пока обнимался. Сам Лес не пырнуть, это да, но Саша, видать, догадался, шо надо ткнуть — жаль, до этого не додумался Влад. Владу много чего жаль. Шо с Костей не увиделся перед смертью, например. Шо решил погеройствовать. Шо отказался от дачи, от собаки, от яблок. Заплакать бы, да некогда. Вроде как Владу прямо сейчас положено помереть, но перед тем, как отключаться, он внезапно понимает. У земли на языке есть вкус. У рук, которые обхватывают его поперёк тела, есть температура, и это температура огромной аланской печки. Судя по ощущениям, тащат Влада жопой по коряжкам и по веткам, сажая только на том месте, где уже не воняет гарью. Костя — а это ведь Костя — бьёт Влада по щекам и Влад чувствует каждый удар. Охуеть. – Олег? — хрипло спрашивает Влад, открыв глаза. – Олег, он... — Живой, — кивает Костя, и почему-то шмыгает носом. — Всё, всё, мой хороший, всё. Расскажу тебе всё, когда ты в себя придёшь окончательно. Я тебя люблю. Влад кивает и закрывает глаза. Терять сознание не по статусу бессмертным, но он почему-то именно этим и занимается.