Травма 2.0. Омут

      Со стороны чья-то совместная жизнь часто выглядит идеальной и беспроблемной, но на деле выстраивание совместного быта требует немало сил и терпения. К счастью, Симонова и Мельцаж прошли этап первоначального притирания и успели привыкнуть друг к другу. Хотя была вещь, которая всё ещё доставляла определённые неудобства — их распорядки дня. Смены Симоновой в больнице никогда не имели постоянного графика, а помимо этого периодически она могла срываться на работу и в выходные. Ещё был маленький человечек, которого нужно было водить в садик, на дополнительные занятия и активно заниматься его воспитанием. Катин фриланс вообще не имел чёткого графика. Иногда она проводила за компьютером лишь по несколько часов в день, а иногда, работая над особенно интересными и сложными заказами, могла сутками не выходить из комнаты. Плюсом к этому были частые репетиции с группой и их выступления, которые обычно заканчивались глубокой ночью. А ещё был Спейс, с которым нужно было регулярно гулять и заниматься воспитанием не меньше, чем с Василисой.              Кажется, если бы не умение Мельцаж всё структурировать и упорядочивать, их отношения могли бы зайти в тупик на начальных этапах только потому, что им было бы сложно находить время друг на друга. Или они бы настолько увязли в бытовухе, что ни на какие высокие чувства попросту не хватало сил. Периодически, пока Симонова готовила ужин, Катя садилась с ноутбуком за кухонный стол и планировала их жизнь на ближайшие дни. Это выглядело как рабочее совещание, лишённое и намёка на романтику, но для Светы это означало куда больше любых подарков и слов о любви. Глядя на Катю, она чётко понимала, что в её жизни наконец есть человек, который каждодневными поступками доказывает, что разделяет ответственность за их настоящее и будущее.              Планирование очень помогало не превратить их жизнь в хаос. Даже проснувшись в десять утра Симонова не подскочила с кровати как ужаленная, в ужасе из-за того, что проспала и не отвела Василису в садик. Ведь рядом мирно спала прекрасная девушка, которая сделала это за неё, несмотря на то, что у самой было ночное выступление в клубе, закончившееся под утро. И всё это для того, чтобы Света смогла как следует отдохнуть перед предстоящим дежурством в больнице. Как бы Симоновой не хотелось притянуть Катю к себе и зацеловать, давая волю чувствам, она сдержалась, понимая, что лучше дать Мельцаж спокойно поспать. Плотнее задёрнув шторы и настроив кондиционер, Света покинула комнату, чтобы приступить к утренней рутине: привести себя в порядок, убедиться, что Спейс накормлен, отправить Катины вещи, в которых та выступала, в стирку.              Мельцаж появилась на кухне на этапе приготовления будущего ужина для неё и Василисы, чтобы в отсутствии Светы маленький человечек не мог воспользоваться возможностью надавить на Катю и выпросить доставку пиццы. Через это они уже проходили. От Кати пахло зубной пастой и пенкой для умывания, но вид у неё был всё ещё сонный, что не удивительно, учитывая четырёхчасовой сон после энергозатратного ночного выступления.        — Не спится? — бросив взгляд через плечо, спросила Симонова, и Катя на мгновение замерла, начиная судорожно прикидывать где успела провиниться, потому что по тону Светы уже знала, что что-то не так.        — Не хочу проспать время, которое могу провести с тобой, пока ты не уехала на работу, — всё же ответила Мельцаж, в душе надеясь, что неправильно распознала настроение Симоновой.        — М-м-м, — протянула Света, излишне громко постукивая деревянной лопаткой о край сковороды, отчего Катя благоразумно остановилась, решив сохранить между ними безопасную дистанцию до выяснения обстоятельств. — А я подумала, что тебе не терпится совершить судьбоносный звонок.              Мельцаж непонимающе нахмурилась, собираясь спросить, что это значит, но потом её взгляд зацепился за салфетку, которая, как улика, была магнитом прикреплена к холодильнику. На ней был старательно выведен номер телефона с подписью: «Что если я твоя судьба? Позвони. Илья». И как бы сложно не было в это поверить, но Катя понятия не имела, кто такой Илья. Ситуации, когда к ней пытаются подкатить во время или после выступлений, выпрашивают номер или дают свой, были стандартным явлением. Вот только её это не интересовало, а потому она даже не запоминала тех, кто к ней подходил. Возможно, это было высокомерно и неправильно, но все люди на выступлениях в клубах были для неё одной обезличенной массой. Она могла тактично отвечать на чужие вопросы и вежливо улыбаться, но на этом всё. Когда ей предлагали познакомиться, она ясно давала понять, что ей это не интересно. Видимо, этот самый Илья сунул ей салфетку, когда она собиралась уходить или разговаривала с кем-то из знакомых, и она на автомате убрала её в карман, а потом забыла выбросить.              Катя могла бы начать объяснять всё это Симоновой, если бы не была уверена, что та и так это понимает. Иногда Свете просто были необходимы вот такие небольшие вспышки ревности, в которых она могла без вреда для их отношений выпустить пар. Мельцаж это устраивало, и вроде как даже немного нравилось. Тем более, что она знала, как с этим справляться.              Без единого слова Катя подошла к Симоновой и выключила плиту, а когда Света повернулась, чтобы возмутиться, заткнула её уверенным глубоким поцелуем. Чтобы не рисковать стоя рядом с раскалённой сковородой, Мельцаж сделала несколько шагов назад, увлекая Свету за собой, и лишь потом, развернувшись, прижала её к столешнице, не особо элегантно отталкивая в сторону мешающий стул. Катя попыталась переместить руки на грудь Симоновой, но та перехватила их и сбросила со своего тела, параллельно ощутимо прикусывая губу Мельцаж, играя в неприступность и непокорность. Катя ненадолго отстранилась, чтобы взглянуть на Свету. Симонова старательно отыгрывала злость и обиду, но во взгляде легко читалось озорство, так что Мельцаж уверенно вернулась к начатому, на этот раз наклоняясь, чтобы оставить несколько поцелуев на Светиной шее, которую та охотно подставляла.        — Неужели ты собираешься разбить бедному Илюше сердце? — иронично спросила Света, продолжая удерживать запястья Мельцаж. — Он ведь наверняка так ждёт твоего звонка.              У Кати не было желания тратить время на ответ, потому что она была занята гораздо более приятным делом. Выдернув свои руки из не особо сильной хватки, Мельцаж взяла Симонову за бёдра, достаточно жёстко их сжимая. Света удивлённо ахнула, но звук этот перерос в нечто больше похожее на стон, потому что Катя наклонилась ещё ниже и прикусила её напрягшийся от возбуждения сосок прямо через ткань шёлкового халата и лёгкий кружевной топ, который был под ним.        — Кис, — предупреждающе выдохнула Света, упираясь ладонями в Катины плечи, чтобы остановить. Игра начала заходить слишком далеко, а помимо приготовления будущего ужина у Симоновой было запланировано ещё несколько дел.        — Ты же понимаешь, что я уже не могу остановиться, — выпрямившись, чтобы заглянуть Свете в глаза, ответила Мельцаж, и от того, каким тоном она это произнесла, Симонова возбудилась едва ли не больше чем от касаний к её бёдрам и груди.        — Мне нужно закончить… — начала было Света, но Катя не стала её слушать, снова вовлекая в поцелуй и сильнее прижимаясь.              Симонова не успела отследить момент, когда ловкие руки Мельцаж успели развязать её халат, а затем, задрав топ, принялись ласкать её грудь. Когда Катя начала большими пальцами выводить круги на Светиных сосках та чертыхнулась, понимая, что все её планы отменяются. Симонова сама начала двигать бёдрами, ища контакт с Катиным телом, и та, заметив это, сильнее вжалась в неё, подстраивая движения своих бёдер под правильный ритм.              Несмотря на то, что Света всё больше заводилась, окончательно расслабиться и наслаждаться процессом у неё не получалось. То ли дело было в том, что столешница слишком больно упиралась сзади. То ли в том, что Симонова отвыкла от секса в спонтанных местах квартиры, потому что чаще всего они занимались им в спальне, убедившись, что Вася спит и заперев на всякий случай дверь. А может мысли о том, что нужно будет всё равно успеть помыть пол и написать список продуктов, которые Катя должна купить, витали на задворках сознания, перетягивая на себя часть внимания.        — Расслабься, — чувствуя скованность Симоновой, прошептала Катя, отодвигаясь назад, чтобы сменить их положение.              Мельцаж больше не давила на Свету своим телом, вместо этого побуждая Симонову слегка откинуться назад и упереться руками в столешницу. Она не стала снимать со Светы короткие шёлковые шорты и трусики, просто скользнув под них рукой и шумно выдыхая, ощутив, насколько влажной и разгорячённой была Симонова.        — Просто расслабься, — продолжала нашёптывать Мельцаж, начиная неспешные движения пальцами. Они обе давно успели изучить предпочтения друг друга, так что Катя прекрасно знала как, что и с какой интенсивностью нужно делать, чтобы Света наконец смогла отключить все мысли. В такие моменты тело Симоновой было самым прекрасным инструментом, на котором Мельцаж умело играла. — Мы дома одни, ты можешь не сдерживаться, — напомнила Катя, замечая, как Симонова прикусывает нижнюю губу, чтобы удержать стон.        — Быстрее, — простонала Света, стараясь удерживаться в одном положении, но руки и спина начинали затекать, да и ноги предательски дрожали.              Катя придвинулась чуть ближе и подхватила Симонову под колено правой ноги, поднимая её вверх. Вопреки ожиданиям, это лишь ухудшило положение Светы, да и самой Мельцаж стало сложнее двигать ладонью под бельём Симоновой. Оттолкнувшись от стола, Света обняла Катю за плечи, обретая большее равновесие и разгружая спину.              Хоть в комнате было не так уж и жарко, они обе вспотели и запыхались, будто участвовали в изнурительной тренировке, которую ещё предстояло закончить.        — Да… Вот так… Да… Боже… Глубже… — сумбурно выдыхала Света. Её ногу начинало сводить судорогой, а о том, насколько сильно затекла кисть Кати приходилось лишь догадываться. Симонова чувствовала, что ходит по краю, но оргазм всё время ускользал. Она была готова остановиться и закончить на этом, потому что даже без оргазма близость с Мельцаж приносила ей удовольствие. Но Катя сдаваться явно не собиралась.        — Повернись, — приказала Мельцаж, отступая назад и побуждая Симонову повиноваться её словам.              Теперь Света снова упиралась в столешницу, но на этот раз локтями, что требовало гораздо меньше физических сил. Катя тем временем одним движением спустила с неё шорты и бельё и резко вошла на всю длину среднего и безымянного пальцев. Вторая рука скользнула вокруг талии Симоновой и пальцы безошибочно нашли клитор, создавая давление на него и усиливая ощущения. Света сама испугалась от того, насколько громкий стон вырвался из её груди, но ничего не могла с собой поделать. Так долго подкатывающий оргазм начал концентрироваться в один большой сгусток жара, который спустя несколько минут её метаний, резко разорвался внизу её живота, волнами проходя по всему телу.              Свете потребовалось время, чтобы начать нормально дышать и собрать мысли в кучу, лёжа животом на столешнице. Сначала Катя прижималась к ней сзади, осыпая её шею и плечи неспешными поцелуями, но потом отстранилась, давая Симоновой больше пространства. Когда Света нашла в себе силы оторваться от стола и обернуться назад, Мельцаж демонстративно сняла с холодильника салфетку с чужим номером телефона, вытерла пальцы и выбросила её в мусорное ведро. Симонова бы обязательно остроумно это прокомментировала, если бы всё ещё не отходила от неожиданного утреннего секса. Её халат был по-прежнему распахнут, бельё спущено, топ смят и задран на груди, а волосы, до этого собранные в удобный пучок, теперь были в полнейшем беспорядке. Она выглядела как хорошо оттраханная женщина, и именно так себя и ощущала. У Мельцаж же от одного взгляда на неё одновременно перехватывало дыхание и сжималось сердце. В таком виде Симонова была олицетворением слова порочность, но в Катиных глазах она была едва ли не божеством. И теперь Мельцаж начинала переживать, не перегнула ли она палку, не была ли слишком груба, не обидела ли Свету своими действиями. Снова приблизившись к Симоновой, Катя мягко коснулась её подбородка и поцеловала с необычайной нежностью, выражая этим поцелуем своё искреннее отношение к женщине, которая так легко забрала себе её сердце.        — У нас всё хорошо? — на всякий случай тихо уточнила Мельцаж, разрывая поцелуй, но продолжая слегка касаться своим носом кончика носа Симоновой.              Зажмурившись, Света крепко обняла Катю и опустила голову на её плечо. Ей бы хотелось остаться навсегда. Не конкретно в этом моменте, а в той атмосфере, чувствах и взаимопонимании, которые они обрели за последнее время. Кажется, прожив не мало лет и повидав не мало всего, Симонова наконец смогла понять, что такое то самое дурацкое женское счастье, о котором пишут в бульварных романах.        — Мне так хорошо, что становится страшно, — прошептала Света, обнимая Катю ещё крепче.        — Я сделаю всё, чтобы хорошо было всегда, — серьёзно отозвалась Мельцаж.              И это были не просто слова, сказанные потому что их было правильно сказать. После того, как Симонова приняла кольцо, мозг Кати окончательно перестроился. Как бы банально не звучало, но для неё «мы» стало гораздо важнее «я». Кому-то это может показаться ущемлением личных границ или какой-то жертвой во благо семьи, но для Мельцаж это была сбывшаяся мечта. Она хотела быть нужной, хотела заботиться и оберегать, и даже взамен ничего не собиралась просить, но ей и не приходилось, потому что Света делала тоже самое по отношению к ней. А Васька была их общим подарком судьбы и утешением в любых невзгодах, хоть порой и сама являлась причиной сильного стресса.              Пожалуй, именно безоговорочное понимание того, что Василиса является главным человеком, ради которого они сделают что угодно, стало отправной точкой для кардинальных изменений в их жизни.              Ситуация была в общем-то банальной и в какой-то степени ожидаемой. Однажды после работы Симонова заехала за дочерью в детский сад. У группы Василисы были какие-то весёлые старты на игровой площадке, так что Света решила немного подождать, пока они закончат. Прячась от летнего солнца, Симонова зашла за угол здания и опершись о него спиной погрузилась в изучение статьи из медицинского журнала. Несколько других мамашек разместились около входа в детский сад, видимо, тоже решив подождать, а заодно обсудить все насущные проблемы декретных будней. Света их не видела, как и они её, но прекрасно слышала. Какое-то время ей успешно удавалось воспринимать их болтовню как фоновый шум и концентрироваться на чтении, но потом мозг стал выхватывать отдельные фразы, и у Симоновой перехватило дыхание от осознания того, что предметом разговора является она сама.        — … она же врач, что-то сомневаюсь, что такую машину можно купить на зарплату. У меня сестра в восьмой больнице уже лет десять горбатится, не то что на машину, на коммуналку и то не хватило бы, муж на вахту ездит зарабатывает…        — Да там и без машины. Шмотки тоже не из дешёвых. И у Василисы чуть ли не каждый месяц новая одежда. Я вот вообще не понимаю, нафига деньги тратить детям на одежду, если они из неё завтра всё равно вырастут.        — Ой, вот да. Мой за старшими донашивает и ничего, нормально, ещё и младшему останется…        — Ну если денег куры не клюют, то можно и на ерунду всякую тратить. Может, там папаша-миллионер.        — Там вообще нет никакого папаши. Она же из этих. Они живут вместе с девушкой, которая тоже Василису приводит и забирает часто.        — Да ну хватит ерунду говорить. Девушка — сестра.        — Никакая не сестра. Я у Анны Павловны специально узнавала. Она им вообще не родня. Но живут все вместе. И отдыхать вместе ездят. И Василиса про неё вечно болтает. А ещё они как-то вместе заезжали сюда, и я сама лично видела, что они чуть ли не целовались в машине. Сидели сюсюкались друг с другом. Там к бабке не ходи, и так видно, что они и живут вместе, и спят, и всё на свете. Девушка молодая, вся из себя такая модная и тоже на машине. Вот уж интересно, чем они зарабатывают и законно ли это.        — Боже, какая мерзость. Бедный ребёнок. Как же она живёт с ними в таких условиях? А воспитатели куда смотрят? И соседи. Вот уж точно, что всем на всех плевать стало, убивать будут и не поможет никто. Ребёнку психику ломают, неизвестно что там дома творится, а все молчат. Надо же в какие-то органы обратиться. Может, Василису отцу бы передали или ещё что сделали.        — Да никто не будет этим заниматься. Сейчас оно как? Дитё сыто, обуто, одето — значит семья благополучная. А уж чего там у них творится никто и не вникнет.        — Ну я даже не знаю. Это же не нормально. Должны же быть методы…        — Можно попробовать коллективное обращение написать.        — Не сходите с ума, без доказательств того, что ребёнок в опасности, никто и пальцем не шевельнёт.        — Господи, что за время сейчас. Раньше такого не было. У меня первый сын в сад из дома бывало сам ходил. Один. И не страшно было. А теперь что? Кругом одни пидерасты и извращенцы, глаз да глаз за детьми нужен. И то вот даже здесь никакого покоя нет. Надо своему сказать, чтобы подальше держался от Василисы. Мало ли что. Может они ещё и болеют там чем. У этих же там сплошь и рядом и ВИЧ и СПИД, и сифилисы эти всякие.        — Ну вы уж прям загнули.        — Нет, ну, а что? Кстати, а педагога по танцам вы нового видели? Совсем молоденькая. Говорят, что у неё татуировка на руке есть. Надеюсь, что это неправда. Иначе пойду к директору выяснять, почему они допускают к детям кого попало…              Очередь на перемывание костей перешло к новому педагогу — очень милой девушке, которая недавно закончила хореографическое училище и её упросили занять эту должность на полставки, так как сотрудник требовался очень срочно. И да, татуировка у неё точно была и не одна, но Симонову это мало волновало. Сейчас её вообще ничего не волновало, потому что она едва могла нормально дышать, находясь на грани приступа паники. Она знала, что сплетни неизбежны, но всё равно оказалась не готова столкнуться с ними лицом к лицу.              Услышав, что дети начали активнее кричать, спеша с площадки к садику, Света заставила себя сделать несколько глубоких вдохов. Спустив с макушки на глаза солнцезащитные очки, она вздёрнула подбородок и вышла из-за угла настолько уверенной походкой, насколько могла. Годы практики позволили Симоновой надеть на лицо свою лучшую маску суки, которой плевать на чужое мнение. В туфлях на высоком каблуке, лёгких летних брюках и тонкой блузе без рукавов она выглядела как особа благородных кровей и явно давала фору декретным мамашам, части из которых не мешало бы хотя бы помыть голову, вместо того, чтобы тратить время на обсуждение других людей.        — Надеюсь, однажды в ваших скучных жизнях произойдёт хоть мало-мальски интересное событие, которое заставит вас сфокусироваться на себе, а не обсуждать чужие жизни, за неимением разнообразия в своей, — с наигранной жалостью произнесла Симонова, проходя мимо кружка сплетниц, не удостоив их даже взгляда. Но гробовая тишина, в которую они погрузились, была признаком того, что должный эффект произведён.        — Мамочка! — раздался радостный голос Василисы, которая со всех ног мчалась навстречу Симоновой. И одно это слово смогло Свете помочь начать легче дышать.              Присев, Симонова раскрыла объятья и едва удержалась на ногах, когда Вася с разбега в неё врезалась, обвиваясь ручками вокруг шеи и звонко чмокая в щёку. Хоть Света сама старалась отучить дочь виснуть на руках, на этот раз она крепко прижала Василису к себе, будто её кто-то мог отнять, и поднялась, не собираясь её отпускать.        — Повеселилась сегодня? — стараясь придать голосу обычное звучание, спросила Симонова, шагая к выходу с территории детского сада, желая лишь как можно скорее оказаться дома, внутри их собственного мира.              Вася принялась оживлённо рассказывать о том, как прошёл её день, по ходу вспоминая, что они не забрали из садика её рюкзак. Но Симонова не могла заставить себя туда вернуться, так что ей пришлось соврать о том, что они слишком спешат, ведь дома по ним так сильно скучают Спейс и Катя.        — И рыбки! — добавила Вася, вызывая у Светы искреннюю улыбку.              Оказавшись дома, первое что хотела сделать Симонова — броситься Кате на шею и расплакаться, но Мельцаж сидела на балконе с ноутбуком, разговаривая по видеосвязи с кем-то из своих зарубежных заказчиков и обсуждая детали нового проекта. Да и давать волю эмоциям при Василисе Света не собиралась. У них с Катей было негласное правило не обсуждать проблемы и не ссориться на глазах маленького человечка.        — Вась, помой, пожалуйста руки и переоденься, — попросила Симонова, отвлекая дочку от сеанса обнимашек со Спейсом.              Заметив их возвращение Катя поспешила закончить свой разговор и выйти с балкона. Она даже не успела спросить, как у Светы прошёл день, когда та подошла к ней и крепко обняла. Мельцаж напряглась всем телом, ощущая, как Симонову слегка потряхивает и понимая, что это не простое приветственное объятье. Посчитав, что это связано с каким-нибудь неприятным инцидентом на работе, Катя прижала Свету к себе, успокаивающе поглаживая по спине.        — Тяжёлая смена? — немного подождав, осторожно спросила Мельцаж. Иногда Симонова делилась с ней жёсткими больничными историями, а иногда предпочитала хоронить их внутри себя, надеясь, что если не облекать их в слова, то они быстрее сотрутся из памяти.        — Поговорим потом, — пробормотала Света, давая себе ещё несколько мгновений, чтобы побыть рядом с Катей, а затем поцеловать её в щёку и направиться в ванную, откуда доносилось подозрительное хихиканье Василисы. Меньше всего ей хотелось разбираться ещё и с очередным потопом, который могла устроить дочка, заручившись поддержкой Спейса.              В конечном итоге Света оказалась даже рада тому, что разговор с Катей отложился до момента, когда Василиса отправилась спать. За обычной домашней рутиной в виде приготовления ужина, совместной вечерней прогулки, разговоров о ерунде и подшучиваний Симонова успела переварить произошедшее и успокоиться. Но ей всё равно нужно было поделиться этим с Катей, чтобы та своим ясным рассудком сказала что-нибудь, что окончательно привело бы её в норму. Чего меньше всего ожидала Света, так это того, что ей придётся утихомиривать Мельцаж. Обычно спокойная и рассудительная, Катя вспыхнула как спичка, когда Симонова почти дословно пересказала ей услышанный разговор сплетниц. «Мерзкие базарные бабы» — самый невинный эпитет, вылетевший из уст Мельцаж в тот вечер. Света не могла припомнить, когда в последний раз Катю настолько сильно распирало от злости. Зато, пока Симонова придумывала аргументы, чтобы её успокоить, смогла успокоиться и сама. Так или иначе, они пришли к выводу, что лучшая стратегия — игнорирование идиотов. А ещё Света узнала о том, что познания Кати в ненормативной лексике гораздо обширнее, чем она могла представить, и это неожиданно позабавило её.              Чай с ромашкой, нежные поцелуи Симоновой и долгие объятья перед телевизором притупили Катино желание позвонить Мирону, которого давно не было видно, и попросить того взломать все аккаунты этих пришибленных жизнью людишек и устроить им какие-нибудь проблемы, а лучше самой сесть за руль и случайно наехать на них где-нибудь. Мельцаж и сама удивлялась тому, какие жестокие мысли прокрадываются в её голову, но ничего не могла с собой поделать.              Кате нужно было поработать, поэтому Симонова легла спать одна, а Мельцаж засела за компьютер, надев наушники, чтобы не мешать ей. Работа, как обычно затягивала, так что Катя не могла точно сказать, сколько прошло времени, когда её отвлёк посторонний звук. Света не кричала, а скорее болезненно стонала, прежде чем резко приняла сидячее положение, шаря взглядом по сторонам. Когда она соскочила с кровати и вылетела из комнаты, Катя была уверена, что она направляется в ванную, потому что ей вдруг стало плохо.              Сбросив с себя наушники, Мельцаж рванула следом за Светой, но обнаружила её не в ванной, а в комнате Василисы. Симонова сидела на полу рядом с кроватью мирно спящей дочери и смотрела на неё так, будто боялась, что она вот-вот исчезнет. А потом она зарыдала. Беззвучно, но так горько, что её согнуло пополам, и Катя неосознанно упала на колени рядом с ней, ощущая себя абсолютно беспомощной. Мельцаж хотелось заколотить окна и дверь досками, чтобы оградить их от всего окружающего мира. Чтобы никто и никогда больше не смог их ранить. Но она не могла. Она ничего не могла. И это убивало её. Кровь в её жилах буквально закипала от ярости, которую было некуда деть и не на кого выплеснуть.              Заставив себя собраться, Катя поднялась сама и помогла подняться Свете, выводя её из комнаты Василисы и закрывая за ними дверь, командуя взволнованному Спейсу остаться с маленьким человечком. Молча Мельцаж усадила Симонову на диван и принесла ей воды, но это не помогло.        — Мы уедем, — нарушая молчание, твёрдо произнесла Катя, сжимая руки Симоновой в своих ладонях. — Я увезу вас отсюда, слышишь?        — Думаешь, что-то изменится, если мы переедем в другой город? — сквозь всхлипы отозвалась Света.        — Изменится, — уверенно заявила Мельцаж, перемещаясь, чтобы опуститься на колени перед Симоновой. — Я клянусь, что разберусь со всем, если ты мне позволишь. Просто доверься мне. Хорошо? Мы уедем далеко отсюда, туда, где никому не будет дела до того, что две женщины любят друг друга и воспитывают своего ребёнка. Туда, где на Васю не будут тыкать пальцем, и где над ней не будут смеяться из-за того, что она понятия не имеет, где её папа. Я всё спланирую и всё решу. Просто не отказывайся от этого. Да, какое-то время будет сложно, но клянусь, я смогу позаботиться о вас, и вы не будете ни в чём нуждаться. Обещаю, что смогу сделать так, что ты будешь счастлива, и тебе больше не будут сниться такие кошмары.              Симонова понятия не имела, на что именно она соглашается. Но она слишком устала бояться за будущее Василисы, поэтому просто кивнула и прижалась к Кате, когда та обняла её. Она устала быть сильной. Устала притворяться, что может решить любую проблему. Они с Мельцаж решили, что будут одним целым, и раз Катя обещала, что позаботится о них, Света ей верила.              Со следующего дня Катя всерьёз занялась вопросом их будущего переезда. По началу Симонова даже не относилась к этому серьёзно, потому что в её голове не укладывалась, что они действительно вот так возьмут и уедут в другую страну. Ей казалось, что это какая-то фантастическая идея, которой загорелась Мельцаж и постепенно зажгла и её саму. Катя ограждала её от большинства забот, а ей самой круговорот дел, какими бы сложными они не были, приносил скорее удовольствие, чем выматывал. Ведь она старалась ради тех, кого любит, а это было едва ли не главной мечтой её жизни. Занимаясь переездом, Катя даже ещё больше сблизилась с отцом, потому что он стал первым человеком, к которому она обратилась за советом, признавая, что ей нужна здравая оценка со стороны. Андрей Войтекович спокойно выслушал её аргументы, а спустя время приехал со своими вариантами, дополняя уже имеющиеся Катины идеи. Что касается Елены Александровны — её холодность и отстранённость стали лишь ещё очевиднее, после того, как она узнала, что дочь собирается переехать не ради музыкальной карьеры или открытия новых горизонтов, а ради спокойной семейной жизни с женщиной. Как не странно, Катя почти не переживала из-за поведения матери. Она больше не нуждалась в её одобрении и не стремилась доказать, что её есть за что любить, ведь в её жизни был человек, который смог донести до неё, что любовь не нужно заслуживать.       

***

             Спустя несколько дней после возвращения от Катиных родителей произошла ситуация, которая быстро вылетела у Симоновой из головы. В те дни она сильно переживала из-за отношений Кати с её родителями, да и ситуация с непонятным похищением всё ещё оставалась свежа в памяти, хоть Рита и заверила, что им больше не о чем волноваться. Да и ничего такого в общем-то не произошло.              Романцевой нужно было получить от Кати несколько подписей на документах фирмы, но им никак не удавалось пересечься. Мельцаж нужно было разобраться с группой, которая снова начала выступать в полном составе, включая раскаявшуюся Ярославу, и отправилась на фестиваль в другой город. Не придумав ничего лучше, Рита договорилась, что передаст документы через Симонову, чтобы Катя подписала их сразу после возвращения, а потом вернула сама или позвонила в офис, чтобы за ними заехал какой-нибудь мальчик на побегушках.              Хоть Света и начала относиться к Рите гораздо лучше, но не сказать, что она горела желанием лишний раз с ней пересекаться. Поэтому Симонова была даже рада увидеть Мирона, ожидавшего около её машины на парковке за больницей.        — Добрый день, Светлана Викторовна, — вежливо поздоровался Мирон.        — Привет, — устало кивнула она в ответ, снимая сигнализацию с машины, чтобы закинуть на заднее сиденье свои вещи. Телефон пиликнул, оповещая о новом сообщении. Она надеялась, что это Катя прислала видео с их разогрева перед вечерним выступлением или селфи на фоне какого-нибудь красивого вида. Они не виделись чуть больше суток, но Света уже скучала.        — Мне нужно, чтобы вы проехали со мной, — попросил Мирон, вырывая Симонову из фантазий о том, что она сделает с Катей, когда та вернётся.        — Я не думаю, что у меня есть время… — нахмурилась Света, бросая взгляд на наручные часы. Ей нужно было забрать Василису из садика и погулять со Спейсом, который не привык так долго оставаться дома в одиночестве. Да и ей казалось, что они с Ритой чётко обговорили, что документы привезут ей на работу, и ей самой не нужно будет мотаться за ними по городу.        — Вам нужно проехать со мной, — твёрже повторил Мирон, опуская руку на водительскую дверь машины Симоновой, давая понять, что она не сможет её открыть, даже если захочет попытаться. — Это не займёт много времени, — мягче добавил он.        — Что происходит? — начала беспокоиться Света, машинально доставая из кармана брюк телефон, чтобы найти контакт Кати и убедиться, что с той всё хорошо.        — Я вам всё объясню по дороге. Просто сядьте в мою машину, — ответил Мирон. Заметив телефон в руке Симоновой, он неожиданно жёстко накрыл его своей рукой, пытаясь выхватить. — Не нужно никому звонить и писать.        — Мне нужно забрать дочь из детского сада, — инстинктивно пятясь назад пояснила Симонова. Перед ней был Мирон. Она неплохо знала этого парня и давно к нему привыкла, но отчего-то глядя сейчас в его глаза совершенно не узнавала. В его взгляде было что-то незнакомое. Безумное. Какой-то тревожный звоночек в глубине сознания безостановочно вопил, предупреждая об опасности.        — Мы заедем за ней по дороге, — заверил Мирон, дотягиваясь до предплечья Симоновой и сжимая на нём свою ладонь в стальной хватке.              Как бы Света не упиралась, вряд ли бы ей удалось противостоять Мирону, который оказался гораздо сильнее, чем можно было подумать, глядя на него со стороны. Он протащил её несколько метров за собой, когда на парковку въехала новенькая БМВ Романцевой. Видимо заметив их, Рита прибавила скорость, вместо того, чтобы замедлиться, и со свистом затормозила прямо перед ними, выходя из машины и упираясь в Мирона тяжёлым взглядом. Он моментально отпустил Симонову, и та шагнула назад, создавая между ними безопасную дистанцию и пытаясь осмыслить что только что произошло.        — В машину, — коротко бросила Рита Мирону, кивая на своё пассажирское место. Это не было просьбой. И это был даже не приказ. Строгая команда, брошенная будто собаке.        — Что с вами со всеми не так? — выдохнула Симонова, потирая свою руку.        — Он немного заработался, — очаровательно улыбнулась Рита, спешно передавая Свете папку. — Спасибо. И передавай Василисе привет, — буднично добавила она, прежде чем вернуться в машину и с рёвом сорвать её с места. Симоновой оставалось лишь покачать головой и постараться выбросить произошедшее из головы. Должно быть, Мирон просто неправильно понял приказ своей властительницы.              В машине царила гробовая тишина. Здоровой рукой Рита до побеления костяшек сжимала руль, а пальцы на травмированной руке, зафиксированной бандажом, подрагивали от напряжения. Пришлось выехать на оживлённую трассу, чтобы развернуться и съехать в лес. Машина жалобно скрипела, когда Романцева, почти не сбавляя скорости, пронеслась по ужасной грунтовой дороге, углубляясь всё дальше, пока они не оказались у обрывистого берега реки. Остановив машину, Рита вышла и сразу закурила, устало опёршись о капот. Она ненавидела ошибаться в людях. Особенно в тех, кому доверяла, и кто ей нравился.              Мирон тоже вышел из машины и прошёл к обрыву, задумчиво глядя на воду внизу.        — Какого хера? Вот просто… какого хера? — не выдержав, нарушила тишину Романцева, отбрасывая окурок в сторону и выуживая из кармана пачку сигарет, чтобы сразу закурить следующую.        — Я защищаю её, — тихо, но уверенно проговорил Мирон, не оборачиваясь.        — От кого? — холодно хмыкнула Рита.        — От всего! — огрызнулся Мирон.              Романцева знала, что очень сильно облажалась. Увлеклась личными делами и впервые в жизни решила спустить работу на тормозах. Было так удобно поверить в то, что погибший бармен и был тем, кто хотел похитить Катю. Разумеется, она сразу поняла, что его смерть не была совпадением, но у неё не было ни сил, ни времени на то, чтобы разбираться из-за этого с Мироном. В конце концов, он сразу сказал, что убьёт того, кто хотел похитить Катю, и Рита дала себе принять этот факт и мысленно вычеркнуть хоть одну проблему из головы. Да и если быть откровенной, Мирон ей нравился. В нём было идеальное сочетание профессионализма и простоты. Не то, чтобы они стали близкими друзьями, но он был тем, кто больше всех возился с ней после ранения, контролируя, что она посещает врача и не переусердствует с тренировками. Он был её спарринг-партнёром, когда ей требовалось выпустить пар, а пару раз они составляли друг другу компанию в том, чтобы изрядно напиться без попыток влезть собутыльнику в душу или в трусы. В их взаимодействии никогда не было сексуального подтекста и, наверное, это тоже было тем, что нравилось Романцевой. Не то чтобы для неё было проблемой переспать с кем-нибудь из подчинённых, а потом делать вид, что ничего не было, но это всегда создавало определённую неловкость. С Мироном ей было легко, потому что в душе они были одинаковыми: люди, которые добровольно сделали из себя машины для служения поставленным целям.              Но, может, всё не так уж плохо? Может, она сделала поспешные выводы? В любом случае, она больше не собиралась идти на поводу эмоций.        — Что ты делал на парковке больницы? — отбросив очередной окурок, спросила Рита. Ответом ей была тишина. Мирон продолжал неподвижно стоять у обрыва, глядя вперёд. Это злило. А если Рита была зла, могли случаться непоправимые вещи.              Вздохнув, Романцева вернулась к водительской дверце и, заглянув в машину, достала из подлокотника пистолет. Она не собиралась стрелять в Мирона, но отчего-то люди становятся разговорчивее, если пустить пару пуль над их головой.              Рита как раз собиралась обернуться, когда в отражении стекла заметила силуэт, который бесшумно возник за её спиной. На то чтобы элегантно увернуться от удара, у неё уже не было времени, поэтому она резко бросилась в сторону, сдерживая стон, когда пришлось перекатиться по земле, используя травмированное плечо. Вряд ли бы она успела вскочить на ноги, если бы Мирон не замер около машины, глядя на неё исподлобья совершенно безумным взглядом. Рита повидала в жизни не мало дерьма, но ещё никогда чужой взгляд не вызывал в ней такую неконтролируемую волну паники.        — Ты не понимаешь, — прерывисто прорычал Мирон. И вот тут он ошибался. К своему ужасу, кое-что Романцева поняла совершенно ясно.        — Ты просто псих, — не удержавшись, озвучила свою мысль вслух Рита.              Оскалившись, Мирон снова рванул в её сторону, но на этот раз она была готова к тому, чтобы дать ему отпор. У них было бессчётное количество спаррингов, и Романцева научилась даже с одной здоровой рукой выходить из них победительницей. Она могла наперёд предсказать каждое его движение. Вот только теперь перед ней как будто был кто-то незнакомый. У его боя не было никакой последовательности или стратегии. Чистейшая животная ярость, против которой Рите было сложно выстоять. Если бы она могла пользоваться левой рукой, она бы размазала Мирона по земле. Во всяком случае, ей хотелось в это верить.              Будучи ограниченной в действиях, Романцева то и дело пропускала ощутимые удары пока, ожидаемо, не оказалась на земле. Пистолет вылетел из её рук ещё во время первого падения на землю. Она метнулась взглядом по сторонам, находя его и протягивая руку, пока Мирон, тяжело дыша, медленно подходил, потратив несколько мгновений на то, чтобы взять с земли увесистый камень.              Пиф-паф и дело сделано. Что может быть проще? Но Романцева напрасно тянулась к пистолету. Делала она это скорее от отчаяния, потому что он валялся в нескольких метрах от неё, и дотянуться не было никакой возможности. Сил на то чтобы встать или хотя бы перекатиться тоже не было. Голова гудела от пропущенных ударов, во рту стоял металлический привкус, плечо адски пульсировало.        — Я никому не позволю встать между нами, — больно ударяя Риту ногой в живот, выплюнул Мирон, опускаясь на колени.              Романцева вскрикнула, когда он жёстко схватил её за плечо и развернул так, чтобы ему было удобнее занести камень и размозжить ей голову, глядя прямо в глаза. Забавно, но Рите не было страшно умирать. Ужас охватывал её лишь от осознания, что она не сможет защитить Катю. Она всех подвела. Хотелось бы ей быть смелой в этот момент. Плюнуть Мирону в лицо или сказать что-то дерзкое. Но она так устала. Возможно, смерть для неё сейчас было спасением. Когда камень начал опускаться вниз, она трусливо зажмурилась, неосознанно дёргая головой в сторону.              Левый висок обожгло болью, но не той, которую она ожидала. Вместо того, чтобы проломить ей череп камень прошёл по её коже по касательной, царапая её, но не нанося смертельного урона. Романцева нерешительно распахнула глаза, ожидая ещё один удар, но его тоже не было. Мирон нависал над ней, глядя широко распахнутыми глазами, полными ужаса, будто он только сейчас очнулся ото сна и увидел что творит. Отшатнувшись назад, он неловко упал на задницу и отполз по земле ещё дальше, сжимая голову руками и издавая пугающий звук, похожий на жалобный звериный вой.        — Я не могу это контролировать, — отняв руки от головы, сказал он, с сожалением глядя на Риту. — Я не знаю, откуда это берётся. Оно просто сидит во мне. Оно сильнее меня. И когда я вижу Катю… Она моя. Понимаешь? Должна быть моей и больше ничьей. Иначе никак. Я знаю, что это неправильно, но я не могу остановиться. Просто не могу. Чем больше я об этом думаю, тем дальше всё заходит. Ты даже представить себе не можешь, что я хочу с ней сделать. И я это сделаю. Рано или поздно сделаю, потому что не смогу себя остановить.        — Я могу тебе помочь, — выдавила Рита, заставляя себя сесть. — Есть клиники…        — Мне не нужна помощь, — покачал головой Мирон. — Я не хочу причинять ей боль, но причиню. Потому что оно прямо вот здесь, — ударяя себя по голове, добавил он.              Он бросил на Риту ещё один сожалеющий взгляд, а затем медленно дошёл до того места где на земле лежал пистолет и поднял его.        — Я ведь обещал, что убью того, кто её похитил, — на его лице появилась едва уловимая улыбка.              Рита не успела вымолвить и слова, когда Мирон уверенно вскинул пистолет, приставляя дуло под нижнюю челюсть, а затем без промедления нажал на спусковой крючок. Оглушённая выстрелом и произошедшим, Романцева долго сидела на одном месте, почти не мигая глядя на тело Мирона, лежащее совсем рядом. С её подбородка капала кровь, вытекающая из разбитого носа и сочащаяся из царапин, но всё её внимание было сконцентрировано на другом кровавом месиве.              Сложно сказать, сколько времени прошло, пока она смогла заставить себя подняться, и сколько времени ещё она просидела в машине, собирая мысли в кучу. Чудо, что никто больше не заглянул на эту уединённую поляну, пока Романцева была там. Раздавленная произошедшим, она была вынуждена решать, что делать с телом Мирона, потому что оставить его вот так она не могла. Запихнуть его в машину ей бы не хватило сил, так что всё, что она смогла сделать — подтащить его к краю обрыва и сбросить вниз, едва не падая следом. Следовало бы разрыдаться, но внутри была лишь всеобъемлющая пустота.              Ничего страшного. Они ведь не были друзьями. У неё нет ни друзей. Ни любви. Никого. Есть лишь она одна и её память, и так будет всегда.              Дома у неё тоже не было, поэтому она предпочла поехать в здание фирмы Мельцаж. И ей было плевать, каким взглядом на неё смотрел охранник, когда она вся перепачканная кровью прошла мимо него по подземной парковке для сотрудников, чтобы добраться до душа в их импровизированном тренажёрном зале. Больше всего на свете она хотела смыть с себя кровь Мирона, переодеться, а затем запереться в кабинете и хорошенько обо всём подумать.              В свежих брюках и рубашке, с двойной порцией обезболивающего в пустом желудке, чувствовать она стала себя немного лучше, но голова по-прежнему гудела, а тело ныло. Наверное, следовало поехать в больницу или хотя бы вызвать частного доктора, но прямо сейчас она не была готова думать ещё и об этом.              Сотрудники давно разошлись по домам, Рита же понятия не имела, куда ей идти и что делать. Всё что ей оставалось — смотреть в окно на огни ночного города, мечтая о том, что вместе с рассветом растворятся все проблемы. Звонок рабочего телефона она проигнорировала, а может и вовсе не услышала, находясь в лёгкой прострации. Стук в дверь игнорировать оказалось сложнее.        — Простите, Маргарита Витальевна, к вам посетительница, — заглядывая в кабинет, виновато проговорил охранник, которому пришлось подниматься к ней с первого этажа. — Я пытался ей объяснить, что уже поздно, но у неё корочка при себе…        — Всё нормально, Денис, — устало кивнула Романцева, давая понять, что он может пропустить посетительницу.              Ни черта не было нормально. Вот только Волковой ей для полного счастья сегодня не хватало.              Она слышала, как Оксана вошла в кабинет и за ней закрылась дверь, но не отошла от окна и даже не обернулась.        — У меня был не лучший день, так что, если возможно, я бы перенесла наш разговор на другое время, — без приветствий проговорила Рита.        — Не лучший день? — хмыкнула Волкова. Её голос звучал где-то рядом. Видимо, она успела пересечь кабинет, и остановиться в паре шагов от Романцевой. — Тебе сказать, сколько не лучших дней у меня было в последнее время? Мой отец мёртв, хотя ты наверняка это и так знаешь. Я похоронила его на прошлой неделе. А теперь мне приходится разбираться с тем дерьмом о нём, которое было в твоей папке.        — Чего ты от меня хочешь? — поморщилась Романцева, ощущая, что голова начинает болеть сильнее.              Она должна была позвонить Волковой и выразить соболезнования, после того, как прочитала о самоубийстве её отца? Предложить ей помощь с похоронами? Но она не соболезновала, а врать не могла. Ей не было жаль этого урода, и окажись она на его похоронах, то едва ли смогла бы сдерживать улыбку, а, может, даже сплясала бы на его могиле.        — Я хочу понять, как ты можешь продолжать спокойно жить после всего того, что сделала, — отчеканила Волкова. — А ещё очень хочу узнать, кто ты вообще такая. Потому что Маргарита Витальевна Романцева неожиданно появилась в списках студентов одного из институтов, но она никогда на самом деле не училась в школе, диплом которой у неё есть, и уж тем более никогда не рождалась.        — Интересно получается, — почти рассмеялась Рита. — Я выложила тебе кучу доказательств того, что твой отец замешан в очень грязных делах, но вместо того, чтобы как следует порыться в этом, ты решила вцепиться в моё прошлое? Не можешь смириться с тем, что твоя великая династия служителей закона, на самом деле, ничем не отличается от всех остальных хапуг в погонах?        — В той папке, что ты мне дала, действительно много интересной информации, но кое-каких имён явно не хватает. Роман Царёв. Он ведь был твоим отцом, не так ли? А его брат Виталий — твой дядя, — проигнорировав слова Романцевой, продолжила Волкова. — У них была своя преступная группировка, которая занималась рэкетом и вымогательствами. Мой отец потратил немало времени, чтобы собрать доказательства против них и упечь за решётку. Роман Царёв оказал сопротивление при аресте и был убит, а его брат погиб во время тюремного бунта, который сам же и устроил.        — Какая очаровательная история, — покачала головой Рита. — Запиши, чтобы потом экранизировать.        — Ты убила моего отца? — вопрос прозвучал скорее как утверждение. — Он бы никогда не покончил с собой. Ты была у него. И, возможно, не раз. Соседка довольно детально описала тебя…        — Твой отец был жалким слизняком, выезжающим лишь на своей фамилии, — сорвалась Романцева, резко оборачиваясь, чтобы встретиться с Оксаной взглядом. Волкова отшатнулась от неожиданности, когда увидела, что висок и часть щеки Риты покрыты кровавой корочкой, да и остальная часть лица выглядит не лучшим образом. — Думаешь, почитала несколько официальных бумажек и теперь знаешь всё о моей семье? Ты нихрена не знаешь. Если бы я хотела убить твоего отца, я бы могла переломить ему хребет очень давно, а не ждать столько лет. Я хотела, чтобы он заплатил за всё, что сделал, чтобы потерял, всё что у него есть, чтобы от него отреклись все, кого он считал своими друзьями и семьёй, и чтобы в конечном счёте он сгнил за решёткой. Где бы его каждый день опускали сокамерники. Вот чего я действительно хотела и ради чего жила. Но у твоего отца не хватило смелости прожить и несколько дней, зная, что скоро вся его жизнь посыплется. Никчёмный трус. Всегда им был и останется даже после смерти.        — Заткнись, — выкрикнула Оксана, шагая вперёд, чтобы схватить Риту за ворот рубашки и встряхнуть. — Ты не имеешь права говорить…        — Я не имею? Ты ведь сама хотела знать правду о своём папаше. Так что же изменилось? Не нравится правда? — Романцеву начинало немного потряхивать из-за переизбытка эмоций, которые так и рвались наружу. Она годами сдерживала в себе боль и ярость и теперь уже не могла остановить поток слов, уверенно глядя Волковой в глаза. — Роман Царёв был моим отцом. Возможно, когда-то он и был замешан в чём-то незаконным, но завязал со всем этим ради меня и моей матери. И да, её звали Марго, если тебе интересно. Имя, которое у меня появилось после того, как вся моя семья погибла — главное напоминание о них. Каждый день я просыпалась и засыпала с мыслью о том, что однажды отомщу за них. И да, я бы не выжила и не смогла встать на ноги, если бы не Мельцаж. Андрей Войтекович был верен моей семье до последнего, поэтому я точно так же верна ему. И мой отец не погиб во время задержания. Твой папаша застрелил его на моих глазах. А потом посадил дядю за решётку, чтобы отжать бизнес в пользу тех, кто больше платил. А знаешь, что самое смешное? Моя семья считала твоего отца другом. Вот ещё один уморительный факт: много лет назад мы с тобой уже виделись, потому что родители брали меня с собой, когда твой папаша приглашал их в гости. Сама я этого особо не помню, но разве это не иронично? А знаешь, что ещё было уморительно? Вернуться со школы и найти свою мать в петле посреди кухни, потому что она не смогла справиться с давлением, которое на неё оказывали. И да, Маргарита Витальевна Романцева появилась только потому что Марине Романовне Царёвой нужно было исчезнуть. Новые документы стоят не так уж дорого. Мы с Андреем Войтековичем накинули мне несколько лет сверху, чтобы я могла быстрее поступить в институт и начать жизнь с чистого листа. Но независимо от того, чем я занималась, от своей главной цели я не отказывалась никогда, — у Риты даже перехватило горло от того, как эмоционально она всё это произнесла. — Так что, да, я имею право говорить о твоём ублюдке-отце всё, что посчитаю нужным, солнышко, — губы Романцевой растянулись в жестокой улыбке, пока она продолжала уверенно смотреть Волковой в глаза стоя так близко, но ощущая, как пропасть между ними всё разрастается.        — Всё, что между нами было — только ради того, чтобы добраться до моего отца? — тихо спросила Волкова, стараясь, чтобы голос не дрогнул.              С самого начала Рита знала, что однажды услышит этот вопрос. Оксана никогда не была частью её плана по мести Александру Волкову. Романцева не собиралась впутывать в это никого из его семьи. Единственной целью всегда был он. Но сказать, что она не использовала Оксану Рита не могла. Благодаря Волковой ей удалось узнать много подробностей о пристрастиях своего врага, а ещё добыть ключи от его квартиры и сделать дубликат. Пользуясь этим дубликатом Мирон по просьбе Романцевой забрал пистолет, который на самом деле принадлежал ей. Так что Рита использовала Оксану и не хотела врать.              Поняв, что Романцева не собирается оправдываться, и прочитав ответ на свой вопрос в её надменном взгляде, Волкова залепила ей звонкую пощёчину, не беспокоясь о том, не потревожит ли это свежие ссадины. Рита смиренно приняла удар, потому что он причинил гораздо меньше боли, чем слова, брошенные Оксаной перед тем, как она ушла. Волкова сказала, что ненавидит её. А Романцева так и не смогла выдавить из себя ни слова. Продолжала стоять, глядя в одну точку. Израненная и поломанная снаружи и внутри. Какой-то части внутри неё было жаль, и она хотела вымаливать прощение, но была и другая часть, та что испытывала садистское наслаждение из-за страданий кого-то, кто был кровным родственником её врага.              Через два дня Волкова передала своему начальнику все документы, которые обличали её отца, попросив дать расследованию ход, а вместе с ними рапорт об увольнении по собственному желанию и навсегда покинула город.              После того как Романцева узнала, что дело её отца и дяди было пересмотрено, и они оба были оправданы, она поехала на кладбище и несколько часов рыдала у их могил, стоя на коленях. Она сделала всё, о чём когда-то клялась. Но чего ей это стоило? И ради чего жить дальше, ведь кроме жажды мести у неё не было абсолютно ничего?       

***

             Глядя на квартиру, в которой практически не осталось их вещей, Света в который раз подумала, насколько же странная штука — жизнь. Могла ли она представить, что пьяные поцелуи с симпатичной девчонкой в клубе приведут её к семейному комфорту, о котором она и не мечтала. А теперь у них куплены билеты, и они собираются начать новую страницу их жизни.        — Всё хорошо? — вывел Симонову из раздумий Катин голос.        — Может, мы зря всё это затеяли? — нерешительно произнесла Света.        — Это не билет в один конец, — напомнила Мельцаж, подходя, чтобы успокаивающе обнять свою любимую женщину. — Если что-то пойдёт не так, мы всегда можем вернуться.              Вздохнув, Симонова кивнула. Она не была уверена, что хочет переезжать, но видела, насколько сильно Катя горит этой идеей, а потому безоговорочно её поддерживала.              Их переезд не был авантюрой и шагом в никуда. В каком-то смысле они были застрахованы со всех сторон. Узнав о намерениях дочери, Мельцаж-старший сделал всё возможное, чтобы за год открыть новый филиал фирмы за рубежом и вложил достаточно инвестиций, чтобы обзавестись там нужными связями. Даже Катя не подозревала о том, насколько дотошно отец готовился к их переезду, прикидывая, как может им помочь и перестраховаться. Но главное, чего смог добиться Андрей Войтекович после упорных споров с дочерью — оплатить аренду дома, в котором они должны были жить. Хотя, на самом деле, он полностью выкупил его, но об этом Кате знать не стоило. От любой другой помощи Катя категорически отказалась. Ей было важно сохранять хоть какую-то независимость от родителей. Впрочем, Елена Александровна не особо проявляла интерес к происходящему. Её отношение к личной жизни дочери изменилось гораздо позже под влиянием особых обстоятельств.              Самым сложным в переезде оказалось смириться с тем, что они не смогут видеться с близкими людьми. Как бы ужасно это не звучало, но Света не так сильно переживала из-за того, что будет далеко от своей матери, сколько из-за того, что не сможет сесть в машину и поехать к Надежде Петровне, чтобы получить от неё мудрый совет. Не сможет шуточно ворчать на Георгия Константиновича из-за того, что он слишком балует Василису. Не сможет пить с Беловой кофе, выкроив свободную минутку и жаловаться на ужасных пациентов. Не соберётся в кафе с институтскими подругами, слушая последние новости из их несчастных браков. Вероятно, если бы вместе с ними не переезжала вся Катина группа Симонова бы не смогла справиться с такими радикальными переменами. Какое-то время они все даже жили в одном доме, пока ребята не встали на ноги достаточно крепко для аренды собственного жилья. Весёлое было время.              Для группы переезд дался на удивление просто. В цифровой век гораздо проще заявить о себе, если ты по-настоящему талантлив. Через пару месяцев у них уже было несколько площадок, на которых они стабильно выступали. Был период, когда они даже принимали участие в местном шоу-талантов, которое транслировали по телевизору. Катя фыркала и психовала из-за показушности и нечестности организации, но вообще-то группа отлично себя показала, и с работой у них дела начали обстоять ещё лучше.              Имея возможность наблюдать за ребятами со стороны, Симонова часто ловила себя на мысли о том, что ей жаль Максима. Для Ярославы и Димы переезд с другую страну стал интересным приключением, а для Макса это была попытка сбежать от самого себя. Во всяком случае, так казалось Свете. Наверное, он правда любил Ясю, но глядя на них, Симонова не видела того блеска, что был в его глазах, когда рядом с ним была Аня.              У Максима с Аней не было трагичного расставания с рыданиями и клятвами. Однажды вечером она просто сказала ему, что завтра уезжает, и запретила приезжать на вокзал, потому что знала, что не сможет сесть в поезд, если он будет там. У них был фееричный прощальный секс, а потом, всё ещё не отдышавшись после оргазма, Аня заставила Максима поклясться, что после её отъезда он перестанет тупить и перейдёт к активным действиям в отношениях с Ярославой, ведь им суждено быть вместе.              Ни к каким действиям Макс не перешёл. Вся инициатива исходила от Ярославы, а он просто решил плыть по течению и убедил себя в том, что так будет правильно. Ведь когда-то Яся была той, о ком он мечтал. Если Мельцаж и нашла его в дальнем конце парковки на грани слёз во время празднования свадьбы, никто кроме них об этом никогда не узнает.              Точно так же, как никто никогда не узнает о том, насколько тяжело Свете было в новой стране. Другой язык, другая культура, другие стандарты на работе. Каждый день она просыпалась с желанием начать умолять Катю бросить всё и вернуться домой, но стискивала зубы и заставляла себя попробовать привыкнуть. Постепенно, шаг за шагом, ей это удалось, во многом потому что она видела, что Мельцаж и Вася хорошо вписались в новое общество. Гораздо легче стало после того, как Симонова перешла работать в частную клинику, где большая часть персонала и пациентов были выходцами из СНГ. Но тоска по дому так никуда и не делась. Она подозревала, что переезд не станет волшебной пилюлькой, которая решит все проблемы, что разобраться нужно в первую очередь внутри себя, и окончательно в этом убедилась. А потом все мысли ушли на второй план, потому что на первый вышла другая. И конечно же причастна к этому была Мельцаж. Эта девчонка постоянно переворачивала её жизнь с ног на голову.       

***

             За свою жизнь Катя Мельцаж научилась справляться со многим. Она прошла огромный путь, во время которого ей пришлось бороться с зависимостями, психологическими проблемами, непониманием окружающих, пару раз даже со смертью. Ей ошибочно начало казаться, что нет ничего, с чем она бы не могла справиться, будто она всесильна. Но оказалось, что слезы женщины, которой она когда-то отдала своё сердце, по-прежнему остаются тем, что она не способна видеть, не поддаваясь панике.        — Света, пожалуйста… — беспомощно прошептала Мельцаж, боясь даже прикоснуться к Симоновой, не смея пошевелиться под её испепеляющим взглядом, полным слез.        — Не говори сейчас со мной, — гневно процедила сквозь зубы Света. — Как же я тебя ненавижу. Боже!              Это были просто слова, но для Кати они ощущались как удар в грудь, от которого она неосознанно отшатнулась, делая шаг назад. Мельцаж умела справляться со многим. Но как справиться с тем, что привычной, налаженной жизни с Симоновой пришёл конец, она не имела ни малейшего понятия.        — Как же я тебя ненавижу… — уже тише прошептала Света, почти задыхаясь от эмоций, заставляя память Мельцаж промотать картинки из прошлого. Пять лет. Целых пять лет они шаг за шагом выстраивали свою жизнь, чтобы, в конечном итоге, вернуться к тем же самым словам, которые теперь звучали совсем иначе.              Когда-то давно, кажется, что в прошлой жизни, Симонова уже говорила, что ненавидит её, после того, как Катя заставила её верить в собственную смерть. Теперь же слова звучали совсем по другому поводу, и Мельцаж растерялась, не зная как на них реагировать.        — Боже, — снова болезненно простонала Симонова, протягивая руку, чтобы ухватиться за Мельцаж, потому что осознала, что именно говорит и как это действует на Катю. — Мельцаж, только попробуй сейчас сбежать.        — Я никуда не уйду, — сглотнув, заверила Катя, стоически выдерживая болезненную хватку на своей руке.        — Отлично. Потому что я тебя убью, если попробуешь, — стараясь выровнять дыхание, серьёзно проговорила Света. — И не молчи, Бога ради, отвлеки меня чем-нибудь!        — Ты же сама сказала, чтобы я не говорила с тобой, — защищаясь, напомнила Катя. Она понимала, что Симонова не совсем в себе, но это не мешало панике всё нарастать. Мельцаж ощущала, как по спине стекают капельки пота, хоть в комнате и была комфортная температура.        — Мало ли, что я сказала! Я вообще-то тут рожаю! — резко ответила Света, ещё сильнее сжимая руку Мельцаж во время очередной схватки. — Боже… если бы я знала, что это будет так, я бы ни за что не позволила тебе уговорить меня…        — Всё будет хорошо, — тихо пообещала Катя, очень на это надеясь.              Как и все невероятные планы Мельцаж, идея о том, чтобы завести второго ребёнка не была спонтанной. Сначала она очень долго изучала этот вопрос и рассматривала разные варианты. Ну и если проследить всю историю от начала, то главным идейным вдохновителем Кати была Василиса, которая мечтала стать старшей сестрой. Когда-то давно Мельцаж и не думала о материнстве, но с появлением в её жизни Васьки поняла, что дети - это хоть и очень нервно, но прекрасно. К тому же ей не удалось поняньчить Василису, когда та была совсем крохой, и она хотела восполнить этот пробел.              Говорить о втором ребёнке с Симоновой оказалось непросто. Когда Катя озвучила эту мысль впервые, Света просто встала из-за стола, и бросив: «Если ты хочешь детей, то тебе стоило выбрать женщину, которая способна их родить», вышла из комнаты и заперлась в своём кабинете на несколько часов. Разные вариации этих слов звучали потом ещё не раз. Для Симоновой тема материнства была слишком болезненной. Она была уверена, что не может родить ребёнка самостоятельно, а потому ощущала себя неполноценной. В этой ситуации, наверное, проще всего было бы Кате взять на себя эту ответственность, но она не могла, потому что боялась, что все те вещества, которые она когда-то употребляла, и разгульный образ жизни окажут влияние на ребёнка, если она будет его вынашивать. Им потребовался ни один месяц, чтобы прийти к окончательному решению и попробовать. А потом ещё несколько лет обследований, лечения и подготовки. Это было сложно. Иногда казалось, что это разрушит их семью. Но они справились, и, пройдя через всё, ни о чём не жалели.              Когда Елена Александровна узнала, что пусть и таким странным образом, но всё же станет бабушкой, это оказало на неё огромное влияние. Хоть она и так отлично общалась с Василисой, считая и её своей внучкой, но отношения Симоновой и Кати до этого момента по-настоящему не принимала. Беременность Светы проходила очень тяжело, и большую её часть Елена Александровна была рядом. Сначала она сама прилетала и подолгу гостила у них, а потом настояла на том, чтобы Симонова перебралась в Москву под наблюдение лучших докторов в частной клинике. Когда до назначенной даты родов оставалось несколько недель, Катя бросила все дела и вместе с Василисой тоже улетела в Москву, потому что не могла ни есть, ни спать, находясь так далеко от Светы. К этому времени группа из квартета давно превратилась в трио после развода Макса и Ярославы и её последующего ухода. Парни с пониманием отнеслись к отмене выступлений, используя паузу, чтобы побыть со своими семьями. Лосев совсем недавно остепенился, попав под чары весьма состоятельной француженки, с которой познакомился на выездном фестивале. А Макс, ожидаемо для всех, снова был с Аней, воспитывая их дочь.              Поддавшись влиянию всех этих миленьких сцен из романтических фильмов, Света и Катя согласились на партнёрские роды. Но если бы Симонова знала, что помимо самого процесса выталкивания из себя новой жизни ей придётся переживать из-за того, что Мельцаж так и норовит грохнуться в обморок, она бы возможно изменила своё решение.              Когда палату заполнил пронзительный детский плач, Симонова испытала одновременно какой-то невероятный шквал эмоций. У них получилось. Они смогли. Катя, всё это время стоящая рядом и сжимавшая её ладонь, едва дышала, неверяще глядя на крохотного человечка в руках доктора.              Спустя несколько часов, когда Симонову и младенца обследовали, чтобы убедиться, что с ними всё в порядке, в палату ненадолго пустили ещё несколько посетителей, помимо Кати, которая её и не покидала. Вряд ли бы кому-то удалось даже силой выпроводить её оттуда.        — Такой смешной, — улыбнулась Василиса, осторожно прижимаясь к Свете и издалека рассматривая брата, которого Катя держала на руках, сидя с ним в кресле.              Света, хоть и была слаба, но нашла в себе силы, чтобы погладить Василису по голове, приглаживая непослушные волосы.        — Ты точно уверена, что не хочешь остаться в Москве? — спросила Симонова.        — Ну, ма, — закатила глаза Васька. — Дедушка Гоша уже три раза мне позвонил. Они же меня ждут. Не переживай, ладно. Я же уже не маленькая. Я знаю, что вы меня любите, и что не станете теперь любить меньше. Мы же это обсуждали.              Переглянувшись с Катей, Симонова откинулась на подушку, признавая свою капитуляцию. Иногда Василиса была слишком рассудительна для своих неполных девяти лет, и во многом это было обусловлено влиянием семьи Мельцаж. У Васи присутствовала творческая часть её натуры, но с годами стало очевидно, что игра на укулеле и танцы занимают её гораздо меньше, чем точные науки и моделирование. Стабильно половину каникул она проводила у Громовых-старших, впитывая в себя специфическое чувство юмора Георгия Константиновича и душевность Надежды Петровны, а другую половину гостила у Катиных родителей, и Симонова боялась представить, сколько планов по захвату мира или строительству новых городов они успели построить.              Начитавшись книжек по воспитанию детей, Света очень боялась, что с рождением второго ребёнка Вася начнёт ощущать дефицит внимания. Тем более, что не за горами был подростковый возраст, который и без того непрост. Мельцаж же, вместо хождений вокруг да около, просто однажды усадила Ваську на диван и поговорила как со взрослой, обсуждая всё, что связано с рождением её брата и его воспитанием. Василиса и правда ощущала себя уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что малышу будет нужно гораздо больше внимания, чем ей, потому что он совсем ничего не умеет. Мысленно она пообещала, что непременно будет помогать в его воспитании, вместе со Спейсом разумеется.        — Лена, пойдём уже, — поторопил жену Андрей Войтекович, кивая на прощание Симоновой и ободряюще сжимая плечо дочери, которая почти не отводила взгляд от ребёнка, который был на её руках.        — Если вдруг что, сразу звони мне. А вечером позвони в любом случае, я буду ждать. Вещи я соберу и пришлю с водителем, Катя спустится и заберёт, — торопливо договаривала Елена Александровна, напоследок целуя Симонову в щёку. — Отдыхай и набирайся сил.        — Вась, я утром заеду и помогу тебе собрать вещи, — напомнила Катя. — И, проверю, чтобы у тебя не было целой сумки игрушек Спейса.        — Я возьму всего пять, — клятвенно пообещала Вася.        — Безумный день, — выдохнула Симонова, когда они с Катей, наконец, остались одни. Хотя нет. Теперь с ними был ещё один крохотный человечек. Они долго выбирали имя, в итоге решив, что назовут сына Арсением. Впрочем, Громова задолго до его рождения начала звать его никак иначе чем Сеня Екатеринович.        — Он такой маленький, — с трепетом произнесла Катя, боясь даже дышать на сына, который мирно дремал, слегка морщась во сне. — Я так сильно тебя люблю. Ты даже не представляешь насколько сильно, — переводя взгляд полный слёз на Свету, прошептала она.        — Представляю, Кис, — мягко улыбнулась Симонова. — Потому что люблю тебя так же.              Кроха на Катиных руках капризно закряхтел, привлекая к себе внимание. И когда Мельцаж взглянула на него, то увидела, что его глаза распахнуты и смотрят прямо на неё. Вся жизнь, которая вела их к этому моменту, обрела новый смысл. Стоило однажды опуститься на дно и выбраться оттуда, чтобы оказаться здесь и сейчас и попасть в плен омута, таящегося во взгляде крохотного человечка.              Укачивая малыша Катя тихо запела, глядя на Симонову с выражением абсолютного счастья на лице.              «Боже, пожалуйста, пусть она больше не придумывает ничего безумного», — вытирая слёзы умиления, не смогла не подумать Симонова, ведь с Мельцаж никогда не соскучишься. Кто знает, что ждёт их впереди…                                   За сотни километров от них Маргарита Романцева устало утирала пот со лба, заканчивая рыть глубокую яму. Ведь всем известно, что если хочешь спрятать труп, то лучше прикопать его как следует. Несмотря на это на её губах красовалась широкая улыбка, не сходящая с её лица с того самого момента, как она прочитала сообщение от Мельцаж.              «Ты стала тётей!»              Рите следовало быть рядом с ними. В последние годы она виделась с Катей слишком редко и иногда жалела, что не переехала вместе с ней, как планировала изначально. Андрей Войтекович просил Риту возглавить новый филиал, а заодно присмотреть за дочерью. И Романцева была этому только рада. Её всё равно ничего не держало.              До отъезда оставалось всего несколько недель, когда посреди ночи её мобильный ожил.        — Мне нужна твоя помощь, — всё что сказал звонивший, но Рите этого было достаточно, чтобы отменить все планы. Потому что звонила Волкова.              И к чему это в итоге привело? Ну да, она закапывает очередной труп. Зато делает это обеими руками.              Главное ведь во всём видеть положительные стороны.