новогодние подарки и где они обитают

      Нил никогда не придавал значения праздникам. Любым. Дни рождения, Дни благодарения, Рождество и прочее, прочее, прочее не имели значения, пока он не обрëл семью.       Настоящую, свою семью, своих Лисов.       Своего Эндрю.       Теперь у них есть собственная квартира. Только их пространство, безопасное и закрытое — нефигурально и фигурально на несколько замков, и здесь Эндрю чувствует себя дома. Настолько, что в предновогоднее утро, пребывая в замечательном настроении (что больше не редкость — теперь почти обыденность), выпроваживает хихикающего Нила «погулять».       Нил не знает, что Эндрю задумал, но это и неважно: он готов на всё, пока Эндрю тянет уголки губ в умиротворëнной улыбке, повыше наматывает ему вязаный (подарок Рене) шарф на шею, чмокая в лоб и засовывая в карманы куртки такие же вязаные перчатки, и говорит:       — Два часа, Кролик. Два. Не отморозь уши за это время.       Нил делает глубокий вдох, ощущая от мягких нитей шарфа аромат парфюма Эндрю (удивительное сочетание сандала, мёда и ванили, от которого голова идëт кругом), ощущая витающую в душном — натопленном обогревателями в каждой комнате — воздухе квартиры сладость коричных булочек, еловых веточек (только веток, потому что ëлочку кошки в покое бы не оставили) и цитрусовые нотки полных ваз мандаринов, стоящих в каждой комнате.       Это — всё это — заставляет уголки глаз щипать.       — Что-то не так? — спрашивает Эндрю, поправляя Нилу шапку. На нëм тëплая пижама, махровые носки и до нелепого милый кардиган, потому что он мёрзнет даже в жаре обогревателей, и Нил так безумно его любит, что на секунду забывает, как дышать.       — Всë отлично, любимый, — отвечает Нил, наклоняясь и чмокая разморëнного Эндрю в щëку.       — Иди, иди, — Эндрю шутливо, совсем легонько пихает его в плечо, и Нил, ещë раз вдохнув до боли любимый запах дома, разворачивается и шагает за дверь, ещë не придумав, чем собирается заниматься несколько часов.       На самом деле он не удивлëн. Несколько лет назад они с Эндрю начали устраивать друг другу «сюрпризы» (номинально, конечно), но оба пока в эффекте неожиданности не преуспели, и весь «сюрприз» обычно заключается в выпроваживании одного за дверь на достаточное количество времени, чтобы всë подготовить.       Так что Нил шагает по заснеженной улочке, улыбаясь в шарф, перебирает пальцами стежки варежек в карманах и представляет, чем Эндрю занят.       Вероятно, готовит что-то, потому что это классика. Хотя дома и так уже полно сладостей, включая утренние коричные булочки, но суть не в результате — суть в процессе. И, скорее всего, заворачивает что-то в нелепую подарочную упаковку или даже коробку. С каким-нибудь бантом, потому что они давно переросли топорное «на, это тебе» из колледжа, когда пихали друг другу подарки прямо в руки и быстро ретировались из комнаты.       Нил заходит в яркие магазинчики и бутики, встречающиеся на пути, чтобы скоротать время, но особо ни на что не засматривается, потому что подарок для Эндрю (дорогой — действительно дорогой — набор украшений для пирсинга из платины с инкрустированными бриллиантами, сделанный на заказ) уже красивенько упакован в маленькую коробочку и лежит на дне ящика с бельëм, ждëт своего момента.       Он идëт мимо застеклённых кафешек, окутанных тëплым светом ламп, с улыбкой наблюдая за праздничной суетой, декорациями и гирляндами-звëздочками; взгляд то и дело цепляется за семенящих рядом с родителями детей, и Нил так счастлив, искренне счастлив за всех, у кого было, есть и будет благополучное детство.       Он ускоряет шаг, чтобы не замерзать, пританцовывает в такт играющей отовсюду новогодней музыке, представляя, как вечером будет кружить Эндрю в танце по их кухоньке, за закрытыми плотными шторами окнами и дверьми, там, где никто больше не увидит их.       По дороге обратно он покупает цветы. Банально, но почему бы и нет?       Это букет белых роз. Не громадный и не вычурный — приятная мелочь. И, шагая обратно, думает об Эндрю, закатывающем глаза (который давно разучился притворяться недовольным), но быстро шагающим за вазой и ножницами.       Путь домой всегда быстрее, поэтому по истечении двух с половиной часов (он засекал время на телефоне) Нил открывает дверь квартиры, с порога крича:       — Дрю, уши на месте!       В ответ не слышно ничего, и Нил только пожимает плечами, потому что, как оно всегда и бывает, Эндрю наверняка суетится на кухне в наушниках, самозабвенно помешивая растопленный шоколад или замешивая сдобное тесто.       Нил снимает верхнюю одежду, сбрасывает свитер и тëплые штаны прямо в прихожей, потому что под ними домашняя одежда (дурацкая привычка зимой надевать тëплое поверх домашнего, за которую Эндрю вечно на него ворчит), и, положив цветы на тумбочку, направляется мыть и греть руки.       Когда он заносит букет на кухню, ощущая приятное покалывание на замëрзших и теперь горящих щеках, Эндрю там не оказывается. Зато на столе лежит бумажка, написанная очень и очень знакомым графичным почерком: «подарок в спальне».       Что ж. Букет остаëтся без внимания; Нил торопливо добирается до нужной комнаты, и дверь закрыта, так что он стучит, спрашивая:       — Детка? Можно войти? — и, в ответ получая приглушенное «мгм», заходит.       «Подарок в спальне» означает: «подарок на кровати». А ещë «у подарка тело перевязано красной подарочной лентой. С бантиком на груди», «подарок обнажëнный», «подарок лежит в постели, широко разведя ноги», «у подарка вниз по бëдрам текут растаявшие взбитые сливки».       Видит бог, Нил пытается дышать. Честно. А вот получается ли у него — уже другой вопрос.       Те две секунды, пока они просто смотрят друг на друга — Нил, старающийся проглотить полный рот слюны, и Эндрю, ведущий кончиками пальцев по абсолютно гладкой коже, дразнясь, — кажутся чëртовой бесконечностью.       — С Новым годом, — говорит Эндрю, улыбаясь с вызовом, и разводит ноги ещë шире. Блять.       Нил сглатывает. Наконец-то.       И в два шага оказывается на кровати, горячо тараторя:       — Детка, детка, да или нет? Да или нет?       И Эндрю просто тянет руку и вплетает пальцы в кудри на его затылке, притягивая к себе для поцелуя — такого же горячего, и Нил, пересиливая себя, чтобы на миг отвлечься, снова спрашивает:       — Где?       Эндрю вздыхает:       — Везде, Нил. Это да, — и это всё, что нужно Нилу, чтобы снова прильнуть к нему, положить ладони на талию — как раз туда, где им самое место, — и провести ниже, очертить бедренные косточки и наконец-то дойти до уже растаявших и оттого тëплых, согретых телом горок взбитых сливок.       Господи, блять.       Нил стонет в поцелуй, мягко подминая Эндрю под себя, и пачкается в сливках сам, пачкает Эндрю, пачкает простыни, но продолжает водить руками вверх и вниз, кончиками пальцев задевая ленты, слабо обвивающие рëбра и грудь.       Нил смакует, распаковывая свой подарок, когда зубами подхватывает край ленточки и тянет, а потом припадает губами к разгорячëнной коже — сладкой — и чмокает, чмокает, чмокает в ямку между ключицами, поднимается, чтобы прошептать: «с Новым годом, любимый» прямо в поцелуй и мазнуть губами по знакомой вдоль-поперëк шее, уже украшенной лиловыми разводами вчерашней ночи, где гулким стуком заходится яремная венка, ведëт поцелуями вниз по груди, широко лижет сосок, ловя первый звонкий в тишине комнаты стон, и улыбается, зная, какой Эндрю чувствительный.       Легонько прихватывает зубами мягкую кожу живота, втягивая, чтобы оставить розовый след, и сразу зализывает; Эндрю знакомо вплетает пальцы в его кудри, сжимая, и это правильно от и до, это бесконечное «да», и Нил устраивается меж его разведëнных ног, с восторгом глядя на блестящую, лоснящуюся от масел, гладко выбритую белоснежную кожу, и этот контраст — дикий загар его рук и молочное полотно, расчерченная укусами-засосами карта тела Эндрю — это невероятно.       — Ты прекрасен, — в забытье шепчет Нил, глядя на него такого: раскрасневшегося, доверчивого в его ладонях, льнущего и выгибающегося в пояснице навстречу. — Идеальный. Самый сладкий. Моя любовь. Мой Дрю, — он опаляет кожу бëдер дыханием, оставляя влажный поцелуй на излюбленной бедренной косточке, слизывает сливки, а потом втягивает губами налившуюся, ярко-алую головку, смешивая во рту сладость и естественный вкус Эндрю, слыша глухой всхлип.       — Дай мне тебя послушать сегодня, любимый, — просит Нил, ласково целуя дрогнувший под касаниями низ живота Эндрю. — Можно, детка?       И Эндрю кивает, зардевшись до самых плеч, а Нил улыбается ему в ответ и стягивает ленту, отбрасывая на пол, и снова укладывается так, чтобы удобно подхватить Эндрю под коленки, не забывая чмокнуть каждую по очереди, и поднять ноги, закинув себе на плечи.       — Прекрасный, — продолжает шептать Нил между поцелуями, осыпая ими кожу, куда только может дотянуться — расслабленные мышцы бëдер, складочку, переходящую в пах, живот, не может удержаться и чуть прикусывает мягкую кожу под пупком, и Эндрю резко втягивает воздух, на секунду приподнимая таз, так что Нил снова опускается ртом на его член, сосредотачивая движения языка на уздечке, держа меж губ только головку, не принимая плоть глубже, чтобы растянуть удовольствие, свой подарок, и чувствует, как в белье пульсирует собственный член.       Он уже слизал все сливки, но кожа у Эндрю всë равно сладкая — и это, наверное, магия, точно никак не прилив эндорфинов и прочих гормонов счастья. Эндрю произносит между вздохами:       — Нил. Нил, тумбочка.       И Нил поднимает взгляд, отрываясь от члена, а на тумбочке стоит банка взбитых сливок, и, о, боже.       Он тянется за ней, торопливо и неуклюже, а потом снова возвращается на своë место, там, где провëл бы всю жизнь,— меж раздвинутых бëдер Эндрю, и, наспех взболтнув, выдавливает первую горку сливок на живот, тут же подхватывая еë губами, пока не успела растаять, и Эндрю коротко и гортанно стонет от разницы в температуре, когда кожу опаляет холодом.       — Господи, — пьяно сипит Нил, и его ведёт до головокружения, когда он слизывает очередную порцию сладости с бедра Эндрю, — господи, детка. Я умру сегодня — и умру счастливым.       Эндрю, сипло хихикнув, сводит бëдра вместе так, как Нила сводит с ума: как бы обнимая его за голову, достаточно сильно, сжимая уши и виски, и Нил хнычет:       — Бля-я-ять, — в абсолютном восторге, впиваясь пальцами в мышцы, в липкую от сливок кожу, гладкую-гладкую, и просто не может насытиться, когда снова опускает голову и вбирает член по самое основание, знакомо расслабив горло, а Эндрю, не опуская его головы, сжимает только крепче, и — Нил клянётся — он в раю.       А потом ему приходит гениальная идея, одна на тысячу дурных, и он, взяв баллончик, выдавливает сливки по всей длине члена Эндрю, тут же слыша его громкий — действительно громкий стон, — и широко лижет от шва яичек до головки, мокро и беспорядочно, смешивая слюну, сливки и предэякулят, и Эндрю всхлипывает: «Нил», — и одного слова достаточно, чтобы Нил, в последний раз поцеловав головку, попросил:       — Детка, раздвинь для меня ноги пошире.       И Эндрю раздвигает, и, господи, он гладкий везде.       У Нила стоит так, что больно, но он не трогает себя, потому что сегодня его подарок лежит в их постели, зацелованный, заласканный и до одури сладкий, и Нил сегодня смакует исключительно его.       Он мокро чмокает внутреннюю сторону бедра, покусывая и прихватывая зубами кожу, а потом подхватывает Эндрю под поясницу и рывком укладывает как бы приподнимая над кроватью, чтобы — наконец-то — развести ягодицы ладонями и, не теряя больше ни секунды на поддразнивания, лизнуть колечко мышц, и, блять, высокий всхлип Эндрю, а потом: «Нил, ещë», — этого почти достаточно, чтобы Нил кончил нетронутым прямо в бельё.       Он снова лижет, широко ведя языком по промежности, по шву, втягивая в рот яички, плавясь от звуков сверху, оттого, как Эндрю выстанывает его имя, плавясь от сладости, от обожания, когда чмокает тугое кольцо мышц и стонет сам, потому что всё это доверие и любовь, витающие вокруг, просто невероятны.       — Детка, — зовëт Нил, чередуя поцелуи с движениями языка, кончиком толкаясь внутрь, стараясь расслабить мышцы, — блять, невероятный. Дрю, я с ума схожу, понимаешь? Какой же ты… — он оттягивает ягодицу, чтобы снова широко лизнуть, а вторую руку кладет на его член, лениво поглаживая — плавно и мягко даже без лубриканта.       — Не говори, — сипло отвечает Эндрю, прикрыв запястьем глаза и прикусив губу, — когда ты… там. Молчи.       И Нил, хохотнув, снова толкается языком в сфинктер, синхронизируя движения руки на члене и языка, неторопливо расслабляя Эндрю, самозабвенно погрузившись в аромат его тела, клубничного геля, душистых масел и ванильных сливок вперемешку, не смущаясь ни мокрых звуков, ни собственного обожания, ни опьяневшего голоса, полного восторга и любви, ни желания топить Эндрю в ласке и нежности, ни погружения в этот до боли в зубах приторный момент полного единения и безоговорочного, всеобъемлющего доверия, когда Эндрю открытый и не возводит стен, когда отдаëтся весь, без остатка, душой и телом, когда на выдохе просит ещë, ещë и ещë, а Нил счастлив послушаться и дать «ещë» — больше касаний, больше поцелуев, больше ласки и сокровенных слов, больше любви.       — Вот так, детка, — хвалит Нил, когда Эндрю жмëтся к нему бëдрами ближе. — Умница, такой умница для меня, — и Эндрю упирается пяткой в его поясницу, второй ногой скользит по шëлковым простыням, пальцами цепляется за кудри Нила, за собственные руки, за подушки и одеяло, за всë, до чего дотягивается, когда Нил, выдавив в рот сливки, прижимает язык к сфинктеру, посасывая губами, прикусывая нежную кожу ягодиц — совсем слабо, не до следов, а просто чтобы куда-то деть всё это обожание.       Эндрю хнычет, и Нил сходит с ума. Эндрю мечется по простыням, сбивая постель, пальцами впивается в дорогую тонкую ткань пододеяльника, выгибается в спине до хруста, когда Нил вылизывает его, влажно, громко и пошло, когда широко разводит ягодицы и целует расслабленное, покрасневшее кольцо мышц, а потом языком толкается внутрь и обводит мягкие стеночки, а Эндрю дрожит, податливый в его руках, и покачивается навстречу, стараясь почувствовать Нила глубже.       — Дрю, пальцы, да или нет? — спрашивает Нил, кое-как оторвавшись от него, и Эндрю осоловело кивает, неразборчиво мурлыча:       — Да, да, Кролик.       И Нил уже греет меж пальцев лубрикант — без отдушки и вкуса — и прижимает смазанный кончик пальца ко входу, и Эндрю нетерпеливо выгибается, раскрасневшийся и взмокший, и Нил его обожает, Нил от него с ума сходит, Нил его любит так, что зубы сводит, так обожает, что задыхается, и осторожно толкается до второй фаланги, и палец скользит легко и плавно, и Эндрю — даже ещë без стимуляции простаты — уже стонет протяжно и высоко, пальцами сжимая член у основания, чтобы не кончить.       — Отпусти себя, детка, — подбадривает Нил, гладя подрагивающего Эндрю по бедру, чтобы успокоить. — Кончи для меня, если хочешь.       Эндрю, звонко сглотнув, отвечает, глядя Нилу глаза в глаза:       — Хочу кончить от твоих пальцев.       Глаза у него — лес в предрассветном тумане, заволоченный дымкой хрупкого желания, ветер обещаний меж ветвей ложится изумрудными крапинками в ореховых пожарах радужек, и Нил тонет, сгорает и задыхается, Нил дышит и не может надышаться, всё его существо сводится до Эндрю, Эндрю, Эндрю.       Он легко принимает два пальца, и, когда Нил находит и первый раз гладит кончиками бугорок нервов внутри, Эндрю подкидывает на кровати с хриплым именем на губах, и Нил безумно хочет его поцеловать, но оторваться от его бëдер, сплошь в акварельно-розовых разводах поцелуев — это выше его воли. Поэтому он чмокает Эндрю в коленку, успокаивающе нашёптывает похвалы и нежные глупости, второй рукой ведëт по гладкой голени, прижимаясь к ней щекой, снова хвалит:       — Замечательно, ты так замечательно справляешься, любимый, — а когда Эндрю мотает головой, пряча лицо в подушке, продолжает: — не прячься от меня, детка. Погляди только, какой ты умница. Я так тобой горжусь. Так тебя люблю, — и каждое слово сопровождается поцелуем-заверением; Нил гладит нежные стеночки внутри, легонько раздвигает пальцы, переводя взгляд от растянувшегося вокруг его фаланг колечка мышц на лицо Эндрю, всë такое же разомлевшее, пылающее и великолепное, такое красивое, от и до знакомое; Нил снова пересчитывает редкие зимой веснушки на его скулах, следит за катящейся от виска по шее вниз до ключицы капелькой пота, жадно облизывает взглядом адамово яблоко, где уже цветëт засос, и Эндрю отдается ему — весь, весь, весь, и каждая клеточка в теле у Нила вибрирует от всепоглощающего удовольствия и удовлетворения, когда он знает — видит — в каком Эндрю состоянии, что это — это его заслуга, заслуга взращëнного доверия, долгих-долгих лет и несмелых шагов, приведших в здесь и сейчас.       Здесь и сейчас, где он шепчет: «раздвинь для меня ноги», и Эндрю послушно раздвигает, доверчиво закрывая глаза, не нуждаясь в постоянном визуальном напоминании, зная Нила до единого вздоха, зная по силе касания, по голосу, поцелуям и даже запаху — не аромату парфюма, а запаху тела, особенно яркому в душной комнате, пропахшей сексом, ванилью взбитых сливок и теперь едва ощутимому аромату геля, потому что Нил собрал его губами и слизал, сцеловал, оставив только сладость на корне языка.       Нил добавляет третий палец, и Эндрю сжимает его кудри, скулит и шепчет что-то неразборчиво, опьяневше, на грани сознания, и Нил в последний раз выдавливает уже растаявшие сливки на его бëдра, наклоняясь, чтобы слизать, и не знает что слаще: кожа Эндрю или сливки, не знает что вкуснее: сладость или стоны Эндрю, не знает как облечь в слова все чувства и все эмоции, не знает как сказать «я люблю тебя» как-то иначе, так что шепчет свое «люблю» на всех знакомых языках: на испанском, французском и немецком, на японском, на русском зовёт Эндрю «Любовью» и снова хвалит, потому что русский понимают они оба, и Эндрю сжимается вокруг его пальцев на ласковом: «ты лучшее, что было в моей жизни, Любовь», и изливается себе на живот, густо и сильно, содрогаясь, пока Нил поглаживает его внутри — медленно, чтобы не довести до сверхчувствительности, пока ведёт ладонью по дрожащим бëдрам, достаточно сильно, чтобы не щекотать, пока продолжает хвалить и голосом помогать Эндрю оставаться с ним, как и всегда во время всех его сильных оргазмов, когда Эндрю на пару секунд отключается, пребывая в сабспейсе, чтобы потом он не вздрогнул.       Нил вынимает пальцы, напоследок ещë раз лизнув ягодицу и поцеловав в острую косточку бедра, и отставляет бутылëчек лубриканта и сливки на тумбочку, пока Эндрю всë ещë старается отдышаться; кожа блестит испариной в тëплом-тëплом свете ламп и сверкает от влаги, слюны и оставшейся липкой сладости.       Нил ложится рядом, на живот, игнорируя болезненную тесноту в белье, и просто гладит Эндрю по волосам, зачëсывая за ухо длинную прядку отросших светлых волос, просто любуясь им, линией его челюсти, едва заметной горбинкой на носу, искусанной и алой нижней губой, приоткрытой в хриплых вдохах; любуется самим моментом, идеальной картинкой, стараясь осознать, что это — это его жизнь, его Эндрю, его судьба и его реальность, пытаясь свыкнуться с мыслью, что прямо сейчас ничего не растает, что Эндрю останется с ним, в его руках, и через десять минут, и через двадцать, и через час, месяц, год и десятилетие.       Это его.       Эндрю смотрит в ответ — чуть более осознанно, сонно и лениво моргая, и на щëки, где только сейчас Нил замечает влажные дорожки слёз удовольствия, падают длинные тени от светлых-светлых ресниц, и Эндрю идеален, Нил шепчет:       — Можно поцеловать тебя, любимый? — и получает своë заветное: «конечно да, Нил», и целует, целует, целует, кончиками пальцев лаская всë ещë пылающее тело, большим пальцем поглаживая тонкую кожу под глазом, чмокая в веко, заставляя Эндрю поморщиться и вдохнуть, запуская ладонь ему в кудри, целует в щëку, острую скулу, кончик носа, снова в веко, собирает губами веснушки в созвездия и шепчет на французском самые сладкие слова, потому что он влюблëнный дурак, потому что Эндрю млеет под ним, потому что на языке у него всë ещë сладость исполненных обещаний и оправдавшегося доверия, потому что Эндрю едва слышно шепчет ему на ухо:       — Я тебя тоже, — и это весь его мир, это душа нараспашку и боль в щеках от улыбки.       — Пойдëм в ванную, детка, — зовет Нил, потому что в самом деле пора смыть всю липкость, но Эндрю недовольно хмурится, покрепче сжимая его ладонь в своей, и Нил, не в силах перестать улыбаться, просто подхватывает и несëт его, всë ещë обнажëнного, а на пороге ванной в ногах у него путаются кошечки, мяукая и тоже требуя внимания, и Нил клянëтся поиграть с ними чуть позже, но оставляет дверь открытой, когда усаживает Эндрю на бортик ванной, которую тут же принимается наливать.       Он смачивает губку, ласково обтирая живот Эндрю от семени, бëдра от смазки и постепенно засыхающей слюны и сливок, когда Эндрю сонно кладёт голову ему на плечо и просто лениво чмокает куда придëтся, щекоча кожу ресницами, и Нил снова смеëтся, обнимая его за талию, и между ними больше нет чувства уязвимости оттого, что один полностью обнажëн, а второй не снял ни единой вещи. Это нормально. Это безопасно.       Это просто они.       Когда ванная набирается, Нил льëт немного розового геля, чтобы взболтать совсем чуть-чуть пены — больше для аромата, который, он знает, успокаивает Эндрю, — и помогает ему усесться, ласково облокачиваясь спиной о заранее политый горячей водой и согретый бортик ванной.       Эндрю откидывает голову назад, всë ещë не открывая глаз, спрашивает:       — А ты?       Но Нилу больше ничего не нужно, только заботиться о нëм, любить и лелеять, и это уже делает его невероятно счастливым.       — Я сполоснул руки, любимый, — уверяет Нил, мягко целуя Эндрю в щёку и усаживаясь на колени на полу около ванной. Здесь душно, но всë хорошо, пока Эндрю комфортно. На руки Нилу сразу запрыгивает мурчащая Сэр, и Нил неторопливо, бездумно гладит еë от холки до хвостика, просто глядя и наслаждаясь расслабленным, разнеженным Эндрю.       — Можно помыть тебя? — спрашивает Нил. Они почти всегда купаются вместе, но мыть друг друга вот так — это отдельная любимая практика, и Эндрю соглашается, всë ещë разморенный и сонный, и Нил берëт мягкую-мягкую губку, вспенивая душистый гель, и осторожно берëт запястье Эндрю, приподнимая над водой, чтобы провести по руке, особенно осторожно проходясь по шрамам, подмышкой, выше к плечу, легонько массируя, и то же самое со второй рукой, всë время сохраняя силу нажатия равномерной и достаточно ощутимой.       Эндрю опускается под воду ещë глубже, уже весь раскрасневшийся от кипятка, клубящегося паром в воздухе; рядом балуются кошки, и звук их мурлыканья разносится по ванной знакомым, любимым звуком. Нил обмывает грудь Эндрю, добавляет ещë геля и просит немного приподняться, проводит по спине сначала губкой, а потом ладонью смывает пену, зачерпнув немного воды, и обводит рельеф позвонков, лопатки, ведëт ниже, очерчивая талию, чередуя касания мягкого материала губки и собственной руки.       — Встанешь для меня, детка? — просит Нил, и Эндрю, для равновесия и поддержки держась за его руку, встаëт на ноги, без толики стеснения или неловкости, и из-под полуприкрытых век наблюдает, как осторожно Нил моет его бëдра, живот и ноги, как клинически и аккуратно — руками, не губкой — споласкивает мягкий член, смывая всю липкость, отодвигает плоть, чтобы так же помыть промежность, где тоже были взбитые сливки, чтобы кожа потом — особенно явно после бритья — не покрылась раздражением.       — Повернись? — Нил спрашивает, но не давит. Каким бы хорошим ни был день, Нил никогда не ждëт, что день не закончится в любую секунду, но Эндрю просто угукает и разворачивается, облокачиваясь на стену грудью и руками, и Нил ещë раз уточняет: — Можно?       — Можно, — вздыхает Эндрю и сам расставляет ноги пошире, так что Нил улыбается, чмокает его между лопатками и, вспенив в руках гель, осторожно проводит пальцами между ягодицами, кружит по колечку мышц, всë ещë расслабленному и немного припухшему, обводит подъягодичные складочки, целует в поясницу, слыша мягкий хмык от Эндрю сверху, поливает кожу тëплой водой с ладоней, чтобы не замëрз, и разрешает снова сесть.       Эндрю усаживается, притягивает Нила к себе и целомудренно, сладко-сладко, долго целует, придерживая за шею, совсем не заботясь о катящихся с мокрой руки за шиворот домашней футболки капельках воды, да и Нилу до этого никакого дела, честно.       — Спасибо, — довольно говорит Эндрю, немного отодвигаясь, и Нил по инерции тянется за ним, ещë раз чмокая напоследок в ямку над верхней губой.       — Тебе спасибо, любимый, — отвечает Нил, снова садясь на колени у ванной и укладывая голову на руки на бортике. — Это был лучший Новый год в моей жизни, — а потом, помолчав пару секунд, добавляет: — Нет, неправда. Каждый Новый год, проведенный с тобой, — лучший.       Эндрю закатывает глаза, говорит:       — Дурак.       А потом, тоже через пару секунд:       — Но у меня тоже так, Нил. Каждый год, встреченный с тобой, — лучший.       И Нил так его любит.       Нил положил бы весь мир к его ногам.       Но пока к ногам Нила ревнивая Сэр тащит игрушечную мышку-пищалку, Кинг притаскивает лакомство, и они сидят, вчетвером, тихонько дышат и просто любят друг друга.       А букет на кухне ещë обязательно поставят в вазу.