Хороший брат

Когда Саша снова открывает глаза, за окном всё ещё светло, или уже светло — трудно определить. Хотелось бы это выяснить, но он перестал зачеркивать дни в календаре ещё зимой, когда впервые упал на пол, задыхаясь от желания новой дозы. Обычно Ульянский даже не пытался вспомнить, когда и при каких обстоятельствах он отключился — это случалось слишком часто. Но в этот раз он помнил: приходила Василиса, она сказала что-то о Косте, и почему-то Саша вызвался помочь младшему брату. Сестра тогда его высмеяла, прокричав что-то (наверняка обидное, вроде «идиота»), и ушла. Вряд ли это было что-то неважное. Будь это так, не было бы такой реакции. Поднявшись с дивана, Саша заметил валяющиеся на полу сигареты. Подняв одну из них, он начал шарить по карманам, ища зажигалку, но нащупал только ткань штанов. Видимо, снова где-то выронил. Со вздохом отбросив сигарету обратно на пол, Ульянский подошёл к окну. Серые улицы Петербурга, хочется сказать Ленинграда, когда-то сиявшие столичными огнями, сейчас выглядят слишком побито. Ульянский мысленно отметил их сходства с городом: оба имели прекрасное начало в прошлом, а в настоящем едва дышат — один крючится от ломки и страдает от зависимости, другой трещит по швам от преступности и переживает крах страны, которая существовала почти сто лет. Саша отошёл от окна, не желая больше смотреть на петербуржские улицы. Скоро начнётся ломка; Саша научился предугадывать её появление, благодаря выстроенному режиму. Он старался не употреблять на ночь, втягивая порошок ближе к полудню. Эйфория длилась пару часов: за это время Саша успевал помечтать, погружаясь в счастье, поболтать с часами, из которых выскакивала кукушка, поиграть с книгами, якобы играя в пионербол, и снова помечтать, разговаривая с вымышленными друзьями. Когда эйфория проходила, Саша вырубался или просто лежал, чувствуя себя абсолютным трупом, а потом, на следующий день, он употреблял и проводил наедине с собой ещё несколько забываемых часов. Иногда удавалось поспать. Сны были короткими, сумасшедшими, беспокойными, а порой и вовсе ничего не снилось. Но это был сон. Кинув взгляд на часы, стекло которых было треснуто — последствие яростного броска в них книгой, Саша устало сел на кровать и достал из-под матраса пакетик с белым порошком — пылью, которой пора было закинуться: короткая стрелка подползала к двенадцати, и трубочку… как вдруг в его голове всплыла мысль, причина их, если можно так сказать, размолвки с Василисой: «Костя в группировке!» В его голове что-то щёлкнуло, что-то, что заставило его бросить пакетик с трубочкой и кинуться к телефону. Дрожащими пальцами он набрал номер Василисы и стал слушать гудки. Трубку поднял Костя. — Константин Ульянский, чем могу помочь? — голос стал более низким, серьёзным. Как же давно Саша его не слышал… — Костя? … Костя, алло? Это я! Это Саша! — голос Саши тоже изменился, стал хриплым, тихим, уставшим… — Саша? … Где ты? — младший брат явно опешил. — Костя, где Василиса? — если сестра была рядом, то у старшего Ульянского было крайне мало времени, и нужно было действовать быстро. — Я первый задал вопрос. — Костя! Подожди… ты… Василиса сказала… ты влез в это… ты вступил в группировку? Влез в эту грязь? — Пришился, — поправил младший брат, — да, а что? Не тебе мне морали читать, братец. Василиса пришла сильно расстроенная вчера. И я знаю, что она была у тебя, придурок. Саша поморщился: сердце болезненно сжалось от слов брата. Он снова ранил сестру. Вспомнился вечер, когда сестре впервые пришлось вытаскивать его из какой-то подворотни, в стельку пьяного. Он не помнил, как она его нашла, но это был последний раз, когда Саша видел её слёзы. Василиса кричала, обвиняла, трясла его за плечи и била в грудь: его милая младшая сестрёнка, которая всегда была чуть сильнее остальных, которая возненавидела даже мысль о замужестве из страха стать слабой и зависимой от мужа, не позволяла себе впадать в отчаяние, всегда борясь до последнего, плакала навзрыд. За всю жизнь она чувствовала уязвимость крайне редко: даже стоя перед матерью, которая смело поднимала руку на дочь, Василиса держала голову высоко, сохраняя своё достоинство. И Саша, человек, который всегда должен был защищать её, стал причиной её полной разбитости. — Саша? Ты тут? — младший брат нагло выдернул его из собственных мыслей. — Саша, алло? Так, я кладу трубку… — Костя… — Ульянский вовремя опомнился. Он прокашлялся, пытаясь придать голосу бодрость. — Костя, надо встретиться. Решение поговорить с младшим братом пришло само собой, казалось единственным решением: Костя всегда видел в Саше пример, всегда уважал, прислушивался и никогда не спорил. Да, они давно не виделись, Костя явно изменился, стал самостоятельнее и сильнее, но хоть что-то должно было сохраниться. Может быть, Саша всё ещё пример для младшего? Может быть, его услышат, и он сможет спасти своего брата? Всё может быть. По крайней мере, Саша хотел в это верить. — Встретиться? Зачем? Урок праведности? — Не ерничай. Мы давно не виделись, нужно поговорить. — Зачем? — Затем, что вставлю тебе мозги, маленький засранец, и если ты не придёшь, сделаю это вручную! — Не угрожай мне. — голос брата приобрёл какую-то сталь. По спине пробежали мурашки. — Костя. Перестань себя так вести. Мы давно не виделись, — повторил Саша, а потом замолчал, пересиливая себя, понимая, что делает решающий шаг, после которого пути назад не будет, — я отвечу на все твои вопросы. На другой стороне линии повисла тишина. — Честно? — неуверенно спросил брат. — Честно. — Ульянский закрыл глаза. — Ладно… где? — Через сорок минут, рядом с квартирой, которую мы с Василисой купили, увидимся во дворе. — Понял. Василиса… — Ничего не говори ей, — перебил Костю Саша и, немного поколебавшись, добавил: — я с ней поссорился. — Понял. — Саша не мог видеть Костю в этот момент, но почему-то был уверен, что брат кивнул. — Увидимся. Костя положил трубку, и Саше в ухо ударили неприлично громкие гудки. Бросив телефон, он подошёл к зеркалу, висевшему в коридоре, посмотрел на себя, презрительно скривив губы: синяки под глазами, растрёпанные волосы, нездоровый цвет небритого лица, впавшие щеки, ненормальная худоба. Ни дать, ни взять — выбравшийся из могилы мертвец. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, отрывая взгляд от собственного отражения. А ведь когда-то он был весьма симпатичным молодым человеком с перспективным будущим. «Сам виноват… Вот до чего ты себя довёл», — пронеслось в голове. Но затем Саша хлопнул себя по щекам, не давая себе упасть в пропасть самобичевания: у него всего тридцать минут на то, чтобы привести себя в порядок, остальные десять минут уходили на дорогу.  Проведя много времени в ванной, Саша вышел из неё более-менее человеком: побрился, причесал волосы, почистил зубы и, наконец-то, помылся. Конечно, это не избавило его от синяков под глазами, мертвенной бледности и измождённого вида, но хотя бы какой-то результат. Кинув последний взгляд на своё отражение, Саша кивнул сам себе, как бы успокаивая и подтверждая, что выглядит более чем прилично, особенно для наркомана, и поспешил в коридор, обулся и выскочил в подъезд. На улице он сразу почувствовал себя неуютно. Холодный ветер пронизывал до костей, редкие прохожие бросали на него подозрительные взгляды. Саша старался не смотреть никому в глаза, шёл вдоль улицы с опущенной головой. Каждая тень казалась ему чужим взглядом, а каждый звук — скрытым укором. Когда он пришёл на место, Кости ещё не было. Саша присел на лавку у старого дерева и попытался успокоить дыхание. — Ты рано, — раздался голос из-за спины. Саша вздрогнул и обернулся. Костя стоял перед ним. Он изменился: выглядел взрослее, сильнее, взгляд его зелёных глаз был твёрдым, а осанка — уверенной. Волосы брат коротко остриг, почти налысо. Сердце болезненно сжалось: как сильно он изменился… они оба изменились. — Ты… быстро. — Саша попытался улыбнуться, но получилось натянуто и неправдоподобно. Костя только пожал плечами и сел на лавку рядом. — Ты хотел поговорить. Ну, говори, — его голос звучал спокойно, но взгляд выдавал напряжение. Костя уже заметил изменения в старшем брате, и они ему явно не нравились. — Я… — Саша запнулся, чувствуя, как горло сжимает невидимая петля. — Ты сам предложил эту встречу. Если молчишь, я пойду, — отрезал младший брат, поднимаясь. — Нет! — выпалил Саша, почти хватая его за руку, но вовремя остановившись. — Подожди. Я просто… не знаю, с чего начать. Костя снова сел, устало вздохнув. — Начни с правды. Правда — то, от чего Саша всегда убегал. Но сейчас, глядя в глаза младшего брата, он понял: этому побегу пора закончиться. Саша набрал в грудь побольше воздуха и решительно заговорил: — Костя… — По погонялу — Змей. И тут вся решимость и смелость испарились. — Что?.. — голос подвёл старшего Ульянского: удивлённое «что» прозвучало сипло, едва слышно. Но Костя услышал. Он всегда был внимательным. — Зме-е-ей, — повторил он, растягивая гласную, — Это моё погоняло на улице. Ну знаешь, у всех, кто пришёл в группировку, есть новое, уличное имя. — Я… — Саша замолчал. — Костя… зачем? — Во-первых, вопросы должен был задавать я, но ладно. А во-вторых, что «зачем»? — зелёные глаза опасно сверкнули, сощурившись. — Зачем я стал сильнее? Зачем нашёл место, где смог заслужить уважение и научиться стоять за себя? — Костя… — Саше было больно это слушать. — Зачем защитил Василису? — продолжал брат, как будто не слыша, — Она теперь на нашем районе «своя», её никто не смеет трогать. Иначе я со своими спрошу. — Костя… — голос стал тверже, от гнева и боли затряслись руки, стало жарко. — Зачем я нашёл место, где я сам в безопасности и защищаю близких? Зачем я там, где могу получить защиту, которой ты мне не даёшь? — КОСТЯ! — Саша встал со скамейки и закричал изо всех сил, перебивая брата. Его сердце почти по-настоящему охватила боль, адская боль. Не только сердце, вся грудная клетка будто горела праведным гневом. — ЗАЧЕМ ТЫ СЛОМАЛ СВОЮ ЖИЗНЬ?! Голос был громким, даже сильным. Но на периферии разума Саша почувствовал, что дрожал, словно бы ему было тяжело стоять. Позже он вспомнит об этом и поймёт, что это стало началом его падения в глазах брата. — Зачем ты делаешь этим больно Василисе?! Мне?! Что сказала бы мать?! — он хотел вытянуть руки вперёд, стремясь схватить брата за грудки, но вместо этого Ульянский не смог ничего сделать и сложился пополам, а затем вовсе упал на колени. Ноги его не слушались. Руки и ноги ослабли, начали дрожать настолько сильно, что юноша был не в состоянии ими двигать. Серые глаза Саши расширились с ужасом: ломка… А затем была слабость, колотящееся сердце и тяга. Тяга к новой дозе. Саша оглянулся и понял, как же посерел мир. Он сжал зубы, боясь показать слабость. Костя всё поймёт, он всё поймёт! Ужас и тяжесть от накатившей усталости и осознания серости мира мешали здраво мыслить. И вдруг с размытым взглядом серых глаз встречаются зелёные, Кости. И Саша понял: сейчас на него смотрит не группировщик Змей, а мальчик, его маленький брат, беззащитный Костя, который понял, что последняя надежда на поддержку, его опора,  любимый старший брат — всё это сломалось и сгорело до тла, оставив в виде пепла его, слабого, ничтожного, никому не нужного Сашку — наркомана и слабака. Костя трясёт брата за плечи, Саша понимает, что он плачет. Понимает, а затем слышит хриплый от слёз голос: — Ты… ты на пыли? Саша… Саша! Ты… ты… ты что из этих?!… Ульянский трусливо жмурится, делая вид, что не слышит, но затем Костя применяет свой туз, спрятанный в рукаве: — Ты обещал отвечать честно! И у Саши больше нет выхода. Он слабо кивает, а затем хватается за плечо брата и шепчет, шепчет, шепчет… — Я… стал таким из-за группировки… один… подсунул мне пакетик… а теперь… я… посмотри на меня… Костя… беги оттуда!… А потом… Костя уходит. Утирая слёзы, пошатываясь от шока, он убегает, нет, не от группировки, от Саши. Он убегает, не желая видеть того, во что превратился его единственный защитник, опора, поддержка, старший и горячо любимый брат…