Lunaris Sol

             

«Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие.»

Из книги “Чжуан-цзы”, гл. 2 — "О том, как вещи друг друга уравновешивают"

             На Небесах, в сонме бессмертных, восседает бог, чье лицо хранит юность рассвета, а сердце – мудрость древнейших времен. И хотя воздвигнуты храмы в его честь, сила его не растёт, а меркнет в сравнении с мощью иных небожителей, словно бледный отблеск зари перед полуденным солнцем. Но никто не дерзнет бросить тень насмешки на его светлый лик из-за слабости духовных сил. Ибо Бог Солнца и Луны, почитаем всеми, от мала до велика, за кристальную праведность, за чистоту помыслов, что ярче алмаза, и непогрешимость. Он – маяк во тьме сомнений, тот, на кого равняются. Во всех трех мирах нет тени сомнения в его божественной сути. Его имя – синоним истины, его слово – закон для добродетели.        По преданию, нить судьбы Бога Солнца и Луны начала плестись тысячу двести лет назад, на землях, чьё имя ветер истории срывал и менял, словно осенний лист. Там, где когда-то "шепот и стон сливались в единую симфонию бытия", проснулась заря новой эпохи, озаряя своим багрянцем холмы и долины, словно кровь, пролитая на алтарь вечности. И с тех пор, эхо тех далёких дней, подобно заблудшей душе, блуждает по лабиринтам времени, напоминая нам о том, что прошлое — это не ушедшее, а вечно настоящее, застывшее в янтаре воспоминаний…       

— около тысячи двести лет назад —

             Шепчут, взмах бархатного крыла бабочки способен развязать ярость тайфуна, безмолвное падение листа рождает дрожь в созвездиях, а тихая рябь на зеркале вод предвещает цунами. Но коварство стихии в том и состоит, что ураганы и бедствия исподволь крадутся к нам, подобно ворам в ночи, и когда мы, наконец, распахиваем глаза, бывает непоправимо поздно.        Возможно, так случилось и в тот раз, хотя кто осмелится утверждать наверняка? Легко заметить хлынувший дождь или взбесившийся торнадо, но кто отыщет ту злополучную бабочку, чей взмах послужил искрой? Кто укажет на лист, сорвавшийся с ветки и изменивший ход судьбы?        С чего все началось? Порою понять невозможно. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того никто и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья. Обычно так все и происходит…        Гора Тайцаншань, укрывавшая в своих объятиях скромную обитель юного Мин Джаояна, странствующего заклинателя, обычно куталась в предзакатное безмолвие, словно старый мудрец в ветхий плащ тишины. Но вчерашний вечер был соткан из иной ткани – из багряных нитей тревоги и предчувствия. Безымянная деревушка, прильнувшая к подножию горной гряды, словно забытый призрак, тонула в колыбели густого тумана, сотканного из молчания и дремоты. Этот туман был не просто мглой, он был коконом, пеленой забвения, что погружала каждого обитателя в глубокий, беспробудный сон, душила каждый звук. Деревня дышала тишиной, застыв в петлях уробороса, подобно пленнику времени, в ожидании того, что должно было родиться из этого туманного кокона. Настолько влажно, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Тишина, звенящая и напряженная, висела в воздухе, словно перед бурей, будто сама природа затаила дыхание в ожидании, замерла в предчувствии неминуемого, как и деревня у самого подножия. Тучи, доселе невиданные, исполинские, будто сотканные из самой первородной тьмы, обрушились на небеса, что через миг разверзлись, подобно растревоженному зеву дракона. И… разразилась буря. Не просто ненастье, а яростный, первобытный хаос, обрушившийся на гору и окрестные земли с неумолимой силой. Ветер выл, словно стая голодных волков, рвущихся на волю, а молнии пронзали тьму, словно огненные клинки, рассекающие ткань мироздания.        Под грохот громовых раскатов и росчерки слепящих молний юный странствующий заклинатель Мин Джаоян вознёсся на Небеса.       

***

             Все произошло на самом стыке времен года, в Ли Чунь, когда юная весна, робко ступая, лишь заявляла о своих правах в непримиримой схватке с отступающим Даханем, разнеженной зимой. Она, словно продрогший до костей ребенок с влажным носиком, который вот-вот чихнёт, а потом ещё и ещё, чувствовала себя чужой в царстве ледяного безмолвия. Но в этой хрупкой невинности уже клокотала неистовая сила: "Я здесь хозяйка!" — шептала она, пробиваясь сквозь бреши в ледяной броне, обещая скорую и неминуемую победу. Да-да, точно. Все случилось именно в эту пору раннего пробуждения, когда Дахань, скрипя зубами, медленно и неохотно отпускал свои окоченевшие и заснеженные владения.              — Вы слышали?              — Что?              — Странствующий заклинатель с горы Тайцаншань вознёсся!        Не успел угаснуть пепел вчерашнего дня после произошедшего, как весть будто на крыльях, разлетелась по окрестным землям, пожирая тишину и спокойствие, ничуть не уступая в скорости лесному пожару. Словно стая встревоженных птиц, сорвавшихся с обжитого места, людские голоса гулко разносили пересуды и домыслы — всюду оживлённо обсуждали происшествие. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка.              — Правда что-ли?!              — Мин-шифу вознёсся? Он же так молод…              — Не может такого быть!..        И в этом неверии не было ничего удивительного. Ведь чтобы выковать бессмертие, недостаточно жажды или упорства, как недостаточно искры, чтобы зажечь солнце. Необходим дар, искра, помноженная на пот и кровь, на годы, выжженные в горниле тренировок. И даже тогда, когда кажется, что дотянулся до звезд, не обойтись без счастливого случая. Перерождению в бога, как правило, предшествует путь длиною в сотню лет. И только избранным суждено узреть сияние вечности.        Прежде не видывал мир подобного чуда – вознесения в зените юности. Иные куют дух и плоть десятилетиями, словно доспехи перед битвой, а все равно не в силах достичь Небес. Даже узрев вожделенный шанс, трепещут у последней черты, умирая в безвестности, так и не вкусив бессмертия. А сколь много тех, кто влачит жалкое существование, бездарно растрачивая отпущенные им дни, словно жемчуг, брошенный свиньям? Их легион, их не счесть, словно песчинки на берегах священного Ганга, уносимые равнодушным потоком времени в небытие.        Наверное, назвать Мин Джаояна баловнем судьбы, значило бы оскорбить саму истину в ее кристальной монументальности. Да, казалось, ему стоило лишь возжелать вознестись и стать божеством — и в год своего шестнадцатилетия он действительно достиг Небес. Но подобное утверждение было ложью, вытканной из шелка людских заблуждений. И кому, как не жителям безымянной деревни, что ютились у подножия горной цепи, изведавшим на себе вкус пепла и горечи отчаяния, тяжкий гнет нужды и отчаяния, знать, что путь Мин Джаояна был усеян не лепестками роз, но острыми шипами терний? Ведь именно он, словно маяк во тьме, вывел их из пучины бедствий, привел на эти земли, даровав новую жизнь, надежду, и не оставил, став не просто спасителем, но и поводырем, каменной стеной, мудрым старцем в облике юноши, братом по крови и духу. И прежде чем возносить оды удаче, стоит заглянуть в самую душу человека, увидеть шрамы, выжженные на его сердце огнем испытаний.              — Может, тебе привиделось?              — Гроза вчера была жуткой! Вот и надумал со страху всякого!              — Точно-точно!              — Да нет же! Нет же! Говорю вам, наш Мин Джаоян вознёсся! Точно, вознёсся!              — С чего ты взял-то?              — У меня друг вчера не спал и всё-всё видел! Молнии прямо в его дом ударили! Сразу несколько!              — Боже!              — Страх-то какой!              — И что там? Что?              — Не томи!              — А Мин Джаоян? Мин Джаоян… он ведь жив? С ним все хорошо?              — Погодите… но его дом ведь целый. Не подкопченный. Сам видел его с утра.              — В том-то и дело! Молнии ударили, но дом цел! Даже искры не было!              — Не сгорел после молний-то?              — Разве такое возможно?              — Ты все выдумываешь!              — Да нет же! Мой друг с рассветом поднялся на гору! Долго стучался! А потом не выдержал и вошёл… внутри было пусто! Ясно вам?! Мин Джаоян точно вознёсся!              — Что же творится-то, а…              — Дела-а-а…        Именно этот простой люд из безымянной деревни хранил юношу в сердце, как нечто сокровенное. Любовь их была бездонна, тоска — неутолима. Не забывали они его ни на миг. Подобно ветру, шептали легенды о нем, разнося их по все окрестным землям. И теперь, сквозь пелену столетий, невозможно было отделить зерна правды от причудливой ткани вымысла. Но именно в той скромной деревушке, словно выросшей из самой земли, вознёсся первый храм в его честь – немым свидетелем вечной памяти, неиссякаемой благодарности, словно высеченной на скрижалях времени.        И если кто вдруг о нем спросит…              — Я много слышал о человеке, что жил на самой вершине горы Тайцаншань… Говорят, что он вознёсся. Что вы скажете о нём?              — Его ждёт великое будущее, — был ответ.        А время, словно неумолимый жнец, косил дни, будто колосья в поле, залитом багряным закатом. Все течёт, всё меняется… эхо этой простой истины растворялось в гулкой пустоте времени, напоминая о бренности всего сущего…