прах и кости

                    Стрекотали насекомые, громко, как цари природы. В остальном было тихо. Первые лучи солнца восходили над зелеными горами, похожими на кривые зубы древнего гиганта-мертвеца, от которого осталась одна лишь нижняя челюсть. Бледно-голубое небо густело. Наступало утро.       — Как ты относишься к жизни после смерти?       Гоуст моргнул. Они сидели посреди горной глуши возле конуры, окруженной грузовыми контейнерами с боеприпасами, и ожидали эвакуацию. В этой конуре, через стену, лежало пятнадцать истекающих кровью трупов вражеских солдат. Глухое место. Они не успели даже вызвать подкрепление. Хотя если эвакуация не поторопится, этого и не понадобится.       — Как в «Ночи живых мертвецов»?        — В чем?       — Ни в чем, — Гоуст понизил голос. Иногда его тошнило от разговоров. — Твой тезка умер первым.       — Ты, блядь, такой странный.       В голосе Джонни звучало искреннее веселье, и краем глаза Гоуст мог уловить его улыбку.        — Я имею в виду воскрешение. Как Иисус. — Джонни почесал щетинистую щеку. — Хотя не. Хреново быть Иисусом.        — Сначала определись, что хочешь сказать, и потом открывай рот.       — Я и говорю: если умру, хочу воскреснуть.       Бесполезно пытаясь избежать бессмысленности этого праздного разговора, Гоуст оглядел горы. Ничего. Просто горы — резцы и покатости. Деревья, растущие на вершинах, просто потому что так распорядилась жизнь — оставить их наверху. В то же время перед его глазами проносились цветные степи Шотландии, изборожденные рельефы и вздутые от жизни поля. И в покачивающемся отражении стекла его собственные глаза смотрели сквозь него.       — Смерть — часть профессии, — просто ответил Гоуст, потому что ему больше нечего было сказать. Смутно он испытывал раздражение. Какой смысл говорить о том, что невозможно, попусту воображать.       — Ну, у нас здесь много того, что не является частью профессии, — ответил Соуп. — Например, это, — он повел пальцем вокруг лица, изображая маску. Затем с ухмылкой ткнул Гоуста кулаком в грудь. — Или это.       Гоуст секунду смотрел туда, куда Джонни ударил его. Затем поднял глаза и бесстрастно произнес:       — Я собран по методичке.       Соуп расхохотался и провел пальцами по своему ирокезу, приглаживая влажные волосы. На висках у него блестели крупные капли пота. Вот она, жизнь. Влага, выделяющаяся из пор. Раковина уха. Напряжение мышц гортани, создающее звуки, дрожащие жилы на шее, испорченные лентой микрофона. И ради этого воскресать.       — Не могу даже на секунду представить, что никогда не услышу твоего дурацкого сарказма, лейтенант. Нет, хочу жить.        Он выдохнул это с блаженством, которое невозможно было услышать ни в одном другом желании.        — Я постараюсь нашептывать тебе после смерти, — сказал Гоуст и замолчал, чувствуя облегчение, что разговор на этом закончился. Однако его мысль продолжалась сама по себе, дурная и надоедливая: «Тогда, может, ты не захочешь воскресать. Или не заметишь, что мертв».        «Ты заметил, что мертв?» — думал он, когда ехал в поезде на край Шотландии, туда, где меж холмов и скал стелились гладкие озерные воды. Между ногами у него лежала сумка с прахом, которую он невольно защищал всем телом. На скамье кроме него никого больше не было — по соседству сидела какая-то женщина в наушниках, читавшая книгу в телефоне и бормотавшая слова себе под нос, но здесь, у окна, был только он. И то, что осталось от Джонни.       Ощущение было странное. Все, что представлял собой Джонни, все, в чем его жизнь переплелась с жизнью Гоуста, теперь лежало в скромной урне. Пустота на месте человека отвлекала. Еще больше отвлекала урна. Он цеплялся за нее, как будто еще мог что-то спасти, хотя считал себя последним человеком, который вольно или невольно обманулся бы подобным образом. Разум его все еще был рационален и трезво утверждал то же, что и прежде: смерть есть смерть. Просто тело не слушалось, подчиняясь чему-то, что он сам не мог понять до конца.       Он был спокоен и не испытывал каких-то особых эмоций. Может быть, настроение было чуть хуже, чем обычно, и какая-то меланхолия прежних дней наваливалась, как тяжелая и холодная волна. Он знал, что так будет, еще в Лас-Альмасе: когда это станет личным, оно обожжет. Разве не этого он хотел?        Женщина продолжала бормотать; под шумом поезда он едва слышал ее, но легко читал по губам.        «…ударил он отца своего короля Артура сбоку по голове, и рассек меч преграду шлема и черепную кость…»       Поезд пронесся мимо холма с обнаженной породой, темно-коричневой, песочной, желтой и белой радугой, покрытой каменным щебнем, а за холмом простерся зеленый склон полей, уходящий прямо к тонкой голубой змее реки, а за ней, еще дальше, к тянущимся до самого горизонта узорам лесов, диких и одиноких. Через несколько минут — снова лес, весь по-осеннему ободранный, с желтой землей и голыми ветвями, сохнущими на холодном солнце. Потом пригород, маленький и неприятный глазу — с тесными маленькими домами, стоящими посреди нигде так, чтобы это нигде смотрело прямо на них, а они — на это нигде.       Женщина убрала книгу, собрала сумку. Уходя, бросила на него странный, удивленно-испуганный взгляд, но в ней было и облегчение, что она встала и уже уходит.       Поезд снова тронулся и, набирая скорость, помчался вдоль кромки воды. Она, синяя и неживая вдалеке, слегка серебрилась под солнечным светом.        Воскреснуть… глупость. Выжить — вот что должно было заботить его больше. Счастливых воскрешений не было даже в историях. Это всегда проклятье, как и надежда, и оно так же разрушительно, как надежда — созидательна. Джонни действительно был настолько глуп, чтобы воображать?       Досада была кислой: если бы Джонни тогда не заговорил, Гоуст не думал бы об этой ерунде. Он снова напомнил себе, что ему было все равно. Что эти мысли — часть естественной скорби, которая естественно пройдет и естественно забудется. Скорбь — это нормально.       Сквозь мчащийся пейзаж он уловил свои темные глаза в отражении и опустил взгляд. Черная сумка лежала у него между ног. Поезд трясся и стучал. Вокруг почти никого не было — только в начале вагона кто-то говорил по телефону с настолько густым акцентом, что можно было сойти с ума.       Гоуст расстегнул молнию, и урна обнажилась. Ее неприятный цвет, кремовый, раздражал глаза. Гоуст взялся за крышку и только тогда понял, что был зол и бросал вызов, но кому или чему, даже не осознавал. Резким движением он открыл крышку и уставился в глухую темноту, место временного упокоения чего-то, что уже не было и, конечно, не могло быть человеком.       Потом его разум покрылся коркой холода. Это была целеустремленность, подкрепленная желанием. А под ней бурлил огонь. Это было безумие, знакомое по прежним дням. Но если в прежние дни было одно лишь безумие, то теперь были и желание, и целеустремленность, и какое-то далекое кричащее отчаяние.       С тем он опустил руку в урну и сгреб в кулак холодный пепел. Все равно что прикосновение к мертвецу. Не впервые он осквернил чью-то могилу. Он сунул горсть пепла в карман и больше не показывал руку до тех самых пор, пока не пришло время встретить незнакомца и отправиться с ним на остров Авалон.       Левой рукой он закрыл крышку и застегнул сумку. Только тогда заметил, как гулко и с какой силой билось его сердце. Он боялся и стыдился, как ребенок.       Но это его не расстроило. Он позволил себе бояться и стыдиться.       Через четверть часа показался следующий город. Ничем не примечательный, скучный. Его остановка.       На вокзале было пустынно, как в тех старых вестернах, которые, когда он был маленьким, иногда крутили по телевизору. Несколько семей с чемоданами прятались в тени крыш вокзала от дневного солнца, которое даже сквозь мутную слизь облаков здорово жарило голову. Гоуст чувствовал, как капюшон толстовки становился все горячее и грел голову.       Возле вокзала было не так уж много машин. Нужную он увидел сразу: Прайс и Газ стояли у громоздкого темного внедорожника. Газ дымил; Прайс сразу увидел его и махнул рукой. Гоуст направился к машине.       — Задерживаешься, — сказал Прайс, пожимая ему руку. На мгновение глаза капитана застыли на его голых пальцах, но в остальном его лицо не изменилось.       — Отвлекал машиниста шутками, — ответил Гоуст и кивнул Газу. — Гэррик.       — Гоуст, — отозвался Газ, весь прохлада и затаенное разочарование. Грусть, недовольство. Злость. Что еще, когда умирает твой друг, а не только товарищ.        Они сели в машину — Прайс за рулем, Газ рядом, Гоуст сзади. Только они трое. Прайс взял машину в местном прокате. Никакой работы, это было личное дело.       — Пристегнитесь, парни, — сказал Прайс, включая на телефоне навигатор. — Пара часов, и мы на месте.        Они прибыли через три — потому что дорога была то еще дерьмо и Прайс соблюдал километраж, как будто хотел доказать что-то этой стране. Сначала они ехали через густой лес, то вздымающийся, то опадающий подобно вздохам древних, создавших землю; потом все отмерло, и дорога извивалась среди пустых гор с редкой зеленоватой порослью и резкими росчерками ландшафта. Здесь, казалось, больше ничего не было: только голое лицо земли, человек, стремящийся вдоль ее морщин, и круг солнца за призрачными струями облаков.       За всю дорогу они обменялись лишь несколькими словами. Газ был не в настроении для разговоров. Гоуст обычно не говорил. Прайс принимал тишину, как есть. Радио молчало.       «Мы все сошли с ума», — подумал Гоуст хладнокровно, и его ужас был обжигающим, как лед. Ему вспомнилось, как он убивался в то далекое Рождество. Было много криков, неуемного смеха до слез и грязных фантазий, и с высоты лет он едва узнавал себя во всем этом.       Они все молчали.        Горсть пепла в кармане жарила ему бок, как пулевое ранение. Он, как ни старался, не мог пожалеть, даже если не знал, зачем сделал то, что сделал. У него была проклятая, больная голова.       Вскоре перед ними простерлась пустошь гор, покрытая омертвелой зелено-желтой травой, приглаженной к земле порывами ветра. Ее рассекала единственная пыльная и узкая тропинка, что стелилась к обрыву. Там, дальше — озеро, непотревоженная человеком колыбель среди могучих утесов, изгибистая, словно тело со множеством раскинутых рук. Вуаль облаков прикрывала солнце, давно опустившееся со своего зенита и медленно скатывающееся к горизонту, но там, где свет соприкасался с ними, облака пылали. Где-то над горами солнечные лучи просачивались в трещины и текли вниз, словно жемчужные потоки.        Здесь они совершили прощание. Но оно ощущалось незавершенным и неправильным — оно ощущалось как обман. Просто потому что часть праха осталась у Гоуста. От этого он испытывал странное, дрожащее раскаяние — и бесконечное облегчение.                               Наступал вечер, когда они вернулись в город. Газ снял номер в отеле где-то в центре. У Прайса отправлялся поезд в полночь. Прежде чем возвращаться каждый своей дорогой, они остановились в закусочной неподалеку от шоссе, в тихом месте, окруженном разлапистыми елями, но какими-то жухлыми и наполовину голыми. Несмотря на поздний час, из десяти столиков было занято восемь. Официантка, женщина около тридцати, с густым макияжем, разносила кофе.        Они заняли кресла у окна. Открывался вид на стройные стволы хвойных деревьев. К нескольким ветвям были привязаны кормушки. Все было усеяно потерявшими цвет иголками и наполовину разложившимися шишками. В закусочной было недостаточно светло, чтобы видеть отражение, но белый череп маски парил среди этого пейзажа, словно призрак.        Опустив глаза, Гоуст увидел на жалюзи слой серой пыли.        Прайс заказал полную тарелку, Газ мудро предпочел соленую картошку. Гоуст попросил чай, хотя его чашка так и осталась нетронутой.       Болтовня вокруг все никак не становилась белым шумом: тут и там звучали обрывки фраз, не заслуживающие внимания, но все равно привлекающие его. Прайс ушел в туалет. Гоуст сидел напряженно, его рука в кармане была сжата в кулак, и прах, этот пепел плоти, ласкал костяшки пальцев. Он видел лицо Газа и знал, что сейчас тот откроет рот и заговорит.       — Его вещи у тебя?       — Кое-что у меня, — ответил Гоуст. — Большая часть у Прайса. Он уже отправил все родственникам.       Из родственников у Джонни оставалась только немощная бабка и давно потерянная мать. Кому из них были отправлены вещи, он не знал и не спрашивал. Ему было достаточно того, что никто из них не мог позаботиться о похоронах. Кремация была сложным, но в то же время простым решением.       Газ фыркнул с презрением, которое редко можно было от него увидеть.       — Что будешь с ними делать? — спросил он.       — Еще не решил. Там нет ничего, что можно было бы отдать. Личная хрень. Медали.       Маленький дневник. Гоуст никогда не открывал его, хотя знал, что это такое и что там найдет. Странно, что эта интимность, листание чужих страниц, внушала ему отвращение. Но интимность осквернения праха — нет.        — Хочешь оставить что-нибудь? — предложил Гоуст.       Газ недолго помолчал.       — Да, — в конце концов ответил он ровным голосом, за которым неровно дрожали эмоции. — Я хочу.        Гоуст кивнул.       — Зайди ко мне, когда вернешься из отпуска.        — Чувак, — Газ потер лицо с усталостью. — Это будет худший отпуск.       Гоуст думал, стоило ли отвечать, но в конце концов попытался быть отзывчивым.       — Так оно и бывает, — он намеренно смягчил голос, но Газ все равно взглянул на него так, словно он начал зачитывать методичку по углубленному допросу. Поди разберись.       — Это другое. Для тебя нет?       Гоуст открыл рот — и тут понял, что на самом деле не знал. Он не понимал, что чувствовал и чувствовал ли вообще что-нибудь. Это был плохой знак. Что-то в нем — либо задерживалось, либо подавлялось, без его воли.       Газ внимательно смотрел на него.       — Это другое, — спокойно согласился Гоуст, — но станет таким же, как все остальное.       — Ты собираешься оставить себе его вещи?       Гоуст не успел ответить — появилась официантка и принесла еду. Когда она отошла, Гоуст увидел за ее спиной лицо, на мгновение показавшееся знакомым. Светлые волосы, какие-то странные, узнаваемые и в то же время неузнаваемые черты. Весь он замер, вместе с дыханием и сердцебиением, и каждая нить в его теле напряглась так, как будто ему в спину смотрел снайпер, занявший позицию выше его гнезда.       Потом появился Прайс, и видение исчезло.       — Местные туалеты — это просто дерьмо, — пробормотал Прайс, садясь рядом с Газом и загораживая вид. Он размотал из салфетки свои столовые приборы и принялся нарезать мясо, как медведь, наученный этикету.       — Спасибо за новости, — ответил Газ.       Гоуст чуть сдвинулся, чтобы лучше видеть столик у дальнего окна. Мужчина сидел к нему в профиль, один, и читал газету. Знакомый изгиб носа и подбородка, губы, возможно, чуть тоньше, чем Гоуст помнил. Он вглядывался в черты, не отводя взгляда, с таким напряжением мысли и внимания, что голоса вокруг, наконец, стали белым шумом, слились со звоном посуды и столовых приборов, пыль на жалюзи исчезла, и лица других стерлись из его зрения, неуловимые пятна в бессмысленном мире.       — Проделаешь в парне дыру, — произнес Прайс, не глядя на него, увлеченный вилкой и последним куском мяса. Газ, лениво жующий картошку, мгновенно сосредоточил внимание. — В чем дело?       — Показалось, что я его знаю, — коротко ответил Гоуст. — Не по работе.       Прайс хмыкнул. Газ не расслабился, но, бросив мимолетный взгляд на Гоуста, вернулся к еде.       Гоуст снова посмотрел на мужчину. Тот мирно читал газету. На столе было пусто — ни чашки, ни тарелки. Никто не замечал его. Официантка проходила мимо него, даже не взглянув, как будто место пустовало.       Мужчина поднял лицо и посмотрел прямо в его сторону. У Гоуста кровь застыла в жилах. Он с самого начала знал, что видел, и не сомневался в своих глазах. Просто не понимал, как. Мертвецы не могли…       Мертвецы не воскресали.       Мужчина с лицом Томми весело улыбнулся ему и вернулся к газете.       Гоуст резко дернулся из-за стола, и чашки с тарелками зазвенели.        — Я сейчас вернусь, — сказал он.        Прайс и Газ взглянули на него со слишком серьезными лицами, в которых беспокойство, как всегда, было облечено в хладнокровную готовность действовать. Ему вспомнился Джонни: как он никогда не паниковал, а становился все серьезнее и молчаливее, чем опаснее была ситуация. И это парень, которого было не заткнуть в обычный день.       — Ты уверен, приятель? — спросил Прайс, и вопрос был задан так странно, что Гоуст на мгновение потерялся в смыслах. Он пропустил какую-то реплику? Его голова была занята незнакомцем за дальним столиком.       — Да, — ответил он, поднимаясь.       Он прошел через зал, не обращая внимания на взгляды людей. Мужчина за столиком заметил его приближение и снова дружелюбно усмехнулся ему.       — Привет, — сказал он, сворачивая газету, не удивленный и не обеспокоенный, и его лицо изгибалось точно так же, как лицо Томми, потому что это было лицо Томми. Все те мелкие черты, которые Гоуст помнил так отчетливо, он мог увидеть в этом незнакомце с лицом его брата.       — Кто ты? — прямо спросил Гоуст.       — Разве ты не знаешь? Меня зовут Томми.       — Я спрашиваю не твое имя. Я спрашиваю, кто ты.       Томми улыбнулся ему.       — Ну и ну. Присядь.       Не сводя с него взгляда, Гоуст медленно опустился в соседнее кресло.       — Я мог бы всю ночь потратить на то, чтобы рассказать тебе, кто я есть, — продолжил Томми, наклоняясь к нему ближе, так, что его проклятые живые глаза, движущиеся в глазницах, его глазные яблоки, скользящие по векам, привлекли все внимание Гоуста, — но я вижу тебя насквозь, скептичная душа, и знаю, что ты все равно не поверишь. Ты и в призраков не веришь, а сам таким зовешься. Ирония.        Гоуст оглядел его. Болезненная ностальгия зажигала его нервы, фантомная любовь опаляла внутренности, но разум оставался чист. Это был не Томми. Этот кто-то украл лицо Томми, чтобы прийти сюда за ним. Как бы это ни было возможно.        — Откуда у тебя это лицо?       — Честно говоря, я даже не знаю, чье это лицо, — с удивлением ответил Томми. — Очевидно, это должен быть кто-то, кому ты доверяешь больше всего.       — В таком случае у тебя лицо мертвеца. Я могу просто убить тебя, кем бы ты ни был.       Томми — это существо — наклонил голову.       — Нет, ты не можешь. Да и зачем? Я здесь, чтобы помочь. — Он кивнул куда-то вниз. — С тем, что у тебя вон там, в кармане.        Гоуст весь окаменел. Томми дернул уголком губ.        — Ты ведь взял это не просто так, правда? Не собираешься дрочить на это, как какой-нибудь извращенец?       — Господи, блядь, — выплюнул Гоуст.       Томми усмехнулся.       — Нет, — согласился он. — Ты этого боишься.        Гоуст промолчал, испытывая злость, раздражение, тревогу.       — Послушай, — начал Томии с прежним дружелюбием. — От тебя разит мертвецом. Поэтому я здесь — просто шел на запах. Не в моей воле выбирать облик, тем не менее, разве это не символично?       Томми сделал паузу, ожидая ответа. Гоуст молчал. Томми сдулся, но как-то театрально.       — Что ж, я думаю, ты не понимаешь. В таком случае по пути я объясню.       Гоуст не успел задаться вопросом, что это могло означать, как вдруг Томми достал из кармана знакомые ключи и потряс ими в воздухе.       — Та-да, — гордо сказал Томми. — Сейчас я скажу тебе лишь одно: я здесь, чтобы проводить тебя в страну мертвых. Если хочешь — пошли со мной. Если нет, оставайся здесь и жди перемен, приносимых истинным горем.       Томми поднялся с места. Гоуст взглянул в сторону Прайса и Газа, но ни они, ни кто-либо другой в зале не обращали внимания на Томми или их разговор. Он мог бы просто пойти и рассказать им обо всем. Арестовать этого парня. Это мог быть трюк… чей угодно. Паранойя возвращала его в прошлое.       Однако на самом деле и разумом, и сердцем он знал, что ничто из этого не сработает. И на самом деле не хотел ничего говорить. Последние слова Томии задели его: даже если все это была фантасмагория, бред, он знал, что еще одно горе убьет его. И тогда он, неверующий, перестанет быть даже призраком. Голос Джонни, далекое эхо прошлого, почему-то так глубоко врезавшееся в память, звучал в его голове, как заклинание.       Поэтому он поднялся вслед за Томми и направился к выходу из закусочной.                               Они возвращались к месту последнего упокоения — утесу озера Катрин.       Вечерело. Солнце клонилось к горизонту и уносило с собой свет. Все становилось густо-синим: и пелена облаков, и далекий, изрезанный холмами горизонт, и бесконечные поля, и дорога, стелющаяся впереди. Резкий свет фар пронзал сгущающуюся синь. Разум Гоуста пытался справиться с сюрреализмом происходящего.        Он вел машину молча. Все было уже сказано и сделано, но чем больше он хотел знать, тем меньше нуждался в объяснениях — он верил им все меньше, а чтобы двигаться, ему нужна была хотя бы часть ненарушенной веры. Он осквернил прах в мимолетном, безумном желании. И к нему пришло существо, которое утверждало, что он мог выполнить главную волю мертвеца, — воскресить тело и дух.       — Раньше с этим было проще, — объяснял Томми, обеспокоенно вцепившись в ручку над окном. После предыдущего поворота он едва не ударился головой о стекло. Гоуст не имел к этому никакого отношения. — Мертвые на самом деле сохраняют и свое тело, и свой дух. Они могут есть, пить, веселиться, сражаться. Разница между ними и живыми была только одна: они мертвы, а живые живы. Но теперь едва ли тело, иногда даже дух не сохраняется.        Он утверждал, что именно воля Гоуста привела его в мир смертных.       — Я был ничем, просто невидимым духом, скитающимся вокруг в ожидании, — говорил он. — Но когда прах оказался в твоей руке… Если бы ты этого не сделал, я бы никогда не явился. И ты никогда не начал бы путь. Без меня ты скитался бы по миру, нося с собой этот прах, и был бы несчастен еще более, чем тебе предстоит быть несчастным в будущем. — Он помолчал, затем взглянул на Гоуста и улыбнулся. — На твое желание отозвался мир. Некоторым везет куда меньше. Впрочем, ты достойный воин. Тебе покровительствуют особые силы.       Гоуст не понимал, что он нес. Слова были понятны, но в целом это была чушь. Он почти уверился, что посадил в машину сумасшедшего, проследившего за ним с поезда, по случайности очень похожего на Томми. Но когда он сказал это, Томми расхохотался.       — Вы, смертные, такие недоверчивые. Теперь понятно, как вы способны столь легко упускать свои шансы. Скептицизм и нерешительность проросли в ваших душах. Но ты пошел со мной по своей воле. Полагаю, капля веры в тебе все же есть. Она понадобится тебе на пути.       — Что за чертов путь, о котором ты постоянно говоришь? — напряженно спросил Гоуст.        О пути Томми знал очень мало — лишь то, что этот путь только начинался и был долгим.       — Путь — это не просто дорога туда и обратно. Это священный ритуал. Мы отправимся на Остров Блаженных, как его у вас здесь называют. Никому, кроме нас, духов, и сидхе, не известно, где находится этот Остров. Потому я и явился проводить тебя. Там тебе предстоит выяснить, каким будет твой путь.        — На Острове, — продолжил он, — правят Девять Дев. И тебе придется поклониться каждой, чтобы достичь своей цели. Только они знают, что случилось с человеком, которого ты жаждешь, и от них зависит, вернешь ты его или отправишься навсегда в страну мертвых. Тысячелетние традиции уважения к высшим существам тебе не знакомы, я ясно это увидел, поэтому прошу тебя, заклинаю тебя: не хами им, не сомневайся в их силе и ни в коем случае, ни за что их не обманывай, иначе твои кости пойдут на обед их священным животным.        И тут он начал невообразимое: имя за именем он перечислял всех, кого назвал «Девятью Девами»: Нимуэ, Вивиан, Себил, какая-то Королева Пустошей… потом перебрал странные названия башен. Гоуста затошнило от количества информации, но Томми было почти не заткнуть; он болтал словно коренной житель, нахваливающий город туристу.        — Нимуэ? — прервал он. — Это что, из легенды про короля Артура?       — Ты все-таки что-то знаешь, — с облегчением сказал Томми. — Прошу прощения, я принял тебя за совсем необразованного. У вас, смертных, рожденных на этой земле, должно быть какое-то представление о наших историях.       Они ехали менее трех часов, потому что Гоуст не обращал внимания на скоростные ограничения. Он едва ли даже видел знаки, на которые смотрел. Ум его был сосредоточен, но мысли в голове беспорядочно жужжали. Он выбрасывал их одну за другой, пока не мог мыслить последовательно.       Они проехали мимо места последнего упокоения чуть дальше, туда, где обрыв стекал, разрушенный, ближе к берегу, образуя крутой каменный склон и полукруглый пляж, причудливо украшенный песком и острыми стрелами породы, как будто бы указывающими куда-то вдаль, к горизонту. Слегка покачиваясь, у берега стояла маленькая черная лодка. В лодке ожидала темная фигура, неразличимо укутанная с ног до головы. Единственное весло было воткнуто в песок.       Гоуст вылез из машины и оглядел картину. Во тьме наступающей ночи горы вокруг становились громоздкими древними сторожами изначальной невинности, покоящейся между ними в многочисленных складках озера. Воды шумели слабо и мягко, как влекущий шепот. Все, кроме них, казалось неподвижным. Даже угольная пелена облаков на небе застыла.        — Ваша карета, — пошутил Томми, вылезая с другой стороны машины.        — Что ты за дух? — спросил Гоуст, не отрывая взгляд от озера.       Томми удивился вопросу.       — Дух-проводник, я уже сказал. Просто мелкий дух, не видимый смертными.       Гоуст взглянул на него.       — Откуда мне знать, что ты не лжешь? Не желаешь мне смерти?       — Ах, вот что это за вопрос, — Томми улыбнулся своей раздражающе знакомой улыбкой, чуть лукавой и искренней одновременно. — Ты спрашиваешь, злой ли я дух. Все гораздо сложнее, мой друг. Злой и добрый — это чисто сказочные категории, а сказки придумывают люди. Все мы существуем такие, какие мы есть… даже феи, — он передернул плечами. — Я говорю тебе, что пришел помочь — и это правда в том смысле, что я помогаю тебе достичь желаемого. Но приведет ли желаемое к смерти? — Томми громко рассмеялся. — Если обвинишь меня в том, что твой путь полон страданий, тогда, выходит, я злой дух и все это время лгал тебе. Но ты умнее этого. И ты выше добра и зла, не так ли?       Улыбка Томми была ласковой. Гоуст, ничего не говоря, развернулся и направился вниз по берегу. Ему нечего было сказать — и улыбка Томми причиняла ему глубокую боль, осознать которую он был не в силах, потому что она казалась слишком большой для чего-то, потерянного так давно.       Когда он приблизился, фигура в черном выдернула весло из песка и медленно развернулась, готовая отчалить. Все в этом силуэте было темным и неясным, и ночь скрывала его черты лица, если они были. Единственная рука, которую Гоуст разглядел, была белой и костлявой. Томми догнал его и первый шагнул в лодку, уселся и выжидающе посмотрел на него. Гоуст опустил в лодку сначала одну ногу, затем вторую. Медленно сел, опасаясь неизвестно чего. Затем весло вспороло мокрый песок, и лодка плавно оторвалась от берега.       Все это время он не переставал как-то отстраненно задаваться вопросом: «Что я творю?»       Только когда озеро поглотило их и заключило в стены гор, он заметил, что облака исчезли — небо было чистое, сверкающее, и мириады звезд ярко, как крошки драгоценных камней, отражались в глади вод. Млечный путь раскинулся на поверхности озера, словно указывал им дорогу.       Лодка плыла медленно, воды тихо журчали. Темная фигура не выказывала признаков усталости. Казалось, она была вовсе не живой, а если живой, то как-то по-странному. Томми выглядел расслабленным и наслаждающимся поездкой. Его голубые глаза, унаследованные от матери, смотрели на рябь воды, и в них переливались огни ночи, что казалось необыкновенно противоестественным — как звезды на небе днем. Заметив, что Гоуст смотрел, Томми улыбнулся.       — Ты действительно никогда не встречал мертвецов, — странным тоном произнес он. В его голосе было любопытство, но в то же время и восхищение, и сочувствие. — Я все лучше понимаю твою враждебность. Должно быть, безумно совершать поступки, которых не понимаешь.        Гоуст промолчал, но Томми и не ждал ответа.       — У людей древности с этим не было проблем, — продолжил он. Его взгляд устремился в непроницаемо темную даль. — Их мысли и чувства были безраздельно связаны. Они говорили, что думали, и делали, что говорили. Это потом человек престал быть цельным. Интересно, всегда ли мир был таким? Или человек изменился, потому что изменился мир? А может быть, человек изменил мир.        Томми снова взглянул на него, и улыбка, которая исчезла во время раздумий, вернулась вновь. Это существо, этот дух, кем бы он на самом деле ни был, хорошо носил лицо Томми. По-настоящему. Все эмоции были правильными, и каждая черта изгибалась как надо. Даже Томми не носил свое лицо так естественно. В этом и была разница.       Гоуста не интересовали праздные раздумья вечной жизни. Он оторвал взгляд от Томми и внимательно осматривал темноту вокруг, тревожно предчувствуя что-то впереди. Его тело было напряжено, ладони крепко сплетены. В уме он перебирал все, что имел при себе: два ножа, зажигалка, пачка сигарет, немного мелочи, часы и шнурки на кроссовках. Ключи остались в машине — он надеялся, что, если не вернется, Прайс и Газ найдут автомобиль на берегу. Сумка с пустой урной и документами тоже лежала в машине. Там не было ничего полезного.       Думая об этом, он заметил первые клочки тумана. Они висели над водой, как обрывки белых облаков, предвестники беды. Гоуст сунул руку под куртку и достал нож. Не обращая внимания на возмущение Томми, он обхватил нож лезвием наружу и замер, готовясь к чему-то, о чем не имел представления. Таинственность происходящего нервировала его. То, что все это как будто вышло из сказки для сумасшедших, внушало ему ощущение слепоты.       — Ты нервный, — заметил Томми. Он не проявлял беспокойства и не обращал внимания на туман. Это могло означать две вещи: туман был безопасен; или туман был безопасен для Томми. Второе вероятнее, чем первое, — в ином случае Томми попытался бы его успокоить.       — Ты нет, — бросил Гоуст.       — Подмечено, — ухмыльнулся Томми.       Туман быстро густел и поднимался. От него исходил неприятный влажный холод. Гоуст пригляделся к воде. Звезды в отражении исчезли, она стала черная и непроницаемая, словно они плыли над бесконечной пропастью.       — Что происходит? — спросил Гоуст. — Откуда этот туман?       — Это не совсем туман, — объяснил Томми. — Это путь к Авалону. Авалон находится в ином пространстве. Люди могут преодолеть тысячи водных миль, но так никогда до него и не добраться. А могут сесть в лодку на берегу маленькой речки и пересечь грань двумя взмахами весла. Если у них, конечно, есть намерение и достаточно отваги.        Гоуст взглянул на него исподлобья.       — Что должно произойти?       Лицо Томми стало злорадным.       — Вот это хороший вопрос. К сожалению, ответ мне неизвестен. Для каждого смельчака — своя беда.       В наступившей после его слов тишине пронесся отчетливый звук, а по их ногам пронеслось отчетливое ощущение — что-то ударилось о дно лодки. Весло в руках гребца замерло, и Гоуст, заметив это, рявкнул:       — Не останавливайся!       Его команда, громкая среди тишины озера, должна была раздаться эхом; но туман как будто бы ее проглотил. Гребец остался стоять недвижно. Гоуст поднялся, переступил через скамью, на которой сидел Томми, и схватил гребца за мантию. Однако лицо, показавшееся ему в прорези капюшона, заставило его отдернуть руку. Его глаза широко раскрылись от недоверия.       — Это…       — Я же говорил, — с оттенком неудовольствия произнес Томми, — мертвые не умирают так, как вы, люди, привыкли это понимать. По крайней мере, некоторые из них. Этот живет и страдает — потому что одна из Девяти Дев благосклонна к тебе. Это дар. Военный трофей, если хочешь.       Гоуст едва понимал, что он говорил. Майор Вернон глядел на него единственным размякшим глазом, в котором сверкало что-то бледное и далекое, похожее на страх. Почерневшая гортань влажно зияла там, где раньше была нижняя челюсть. Она дернулась, как будто в попытке издать звук, но бесполезно. Не сумев заговорить, труп отвернулся.       — Не раскачивай лодку, — сказал Томми, и Гоуст, наконец, услышал его и обернулся. — Ты же не хочешь, чтобы это, — он кивнул, глядя куда-то чуть ниже груди Гоуста, и было понятно, что он имел в виду прах, — растворилось в мертвых водах, правда? Впрочем, если лодка перевернется, ты покойник. Некогда думать о других. Так что давай. Сядь и позволь бедняге делать свою работу.       Вместо того, чтобы сесть, Гоуст замер, и все внутри него замолкло. Он напряженно вглядывался в туман. Там, вдали, начали появляться силуэты. Что-то двигалось в воде. Среди тишины различался слабый плеск, но их лодка стояла неподвижно. Томми, заметив его взгляд, обернулся.       — Просто мертвые, — оповестил он.       Вновь раздался скрежет о лодку. Гоуст быстро прошелся взглядом по дну, выискивая, не было ли пробоины, затем снова посмотрел на приближающихся мертвецов. Вода дрожала и тихо шептала от их движений. Силуэты голов, всплывших на поверхность, все отчетливее прорисовывались сквозь туман. Но еще прежде, чем появились их лица, раздались их голоса — они издавали стоны из самой глубины своего гнилого вздутого нутра, и в этом стоне звучала болезнь, немощь. Какое-то уродство. От одного этого звука, от глубокой его неестественности у Гоуста прошла дрожь по телу.       — По старой традиции, — сказал Томми, без особой тревоги наблюдая за всем этим, — если ты хороший человек, они тебя пропустят. Если нет — потопят.        Гоусту было все равно на правила мертвых. Он крепче сжал нож, следя, как головы мертвецов приближались к лодке.       Вдруг синие руки вцепились в борта лодки, и та резко накренилась. Томми издал удивленный звук и схватился за скамью, Гоуст уперся ногой в бок лодки, чтобы не свалиться. И тогда он увидел лицо мертвеца, бесцветное, с кашеобразными глазами, покрытыми мутной пеленой, с безгубой раной темного рта и черными зубами. На него повеяло холодом, который не сравнить с холодом льда и стужи, — это был холод одинокой и жестокой смерти, непостижимый конец всего живого.       Гоуст уже видел нечто похожее. Ощущал нечто похожее. Он сам когда-то был там, в конце. Поэтому он одним движением рассек плоть на руках мертвеца и с силой ударил его ногой по голове, отбрасывая обратно в воду. Лодка тревожно закачалась. Затем он обернулся к трупу Вернона и заорал сквозь стоны мертвых:       — Двигай эту гребаную лодку!       Но лодка не могла двигаться, и он ясно это видел — десятки мертвецов окружили ее, в бездумном стремлении наплывая друг на друга, протягивая синие руки, продолжая бесконечно стонать, и их утробные голоса накладывались один на другой, утяжеляя воздух.       — Что ж, похоже, ты не очень хороший человек, — произнес Томми уже с должным количеством беспокойства, хотя все еще достаточно небрежно, чтобы Гоуст знал: на самом деле он был здесь один. И никого больше рядом, ни Томми, ни старых мертвых предателей. Сам по себе.       Перешагнув через скамейку, Гоуст навис над ним угрожающей тенью.       — Как убрать их? — потребовал он. — Говори. Ты должен знать.       Томми ответил бесстрастно:        — На самом деле я не знаю. Это твое испытание.        Лодка качалась из стороны в сторону под напором мертвецов. Гоуст выругался и, выпрямившись, огляделся, быстро соображая.        — Как далеко до этого острова?       — Кто знает, — протянул Томми, стряхивая с отвращением руку мертвеца со своего запястья.       — Лучше бы ему, блядь, грести побыстрее, — пробормотал Гоуст, доставая из кармана зажигалку. Он открыл крышку и крутанул колесико. Пламя вспыхнуло, теплое и ровное. Тогда он начал поджигать борта лодки.       Брови Томми взлетели к линии волос.       Огонь разгорался медленно, но дерево лодки было все еще сухим и ветхим, поэтому взялось легко. Мертвецы перестали протягивать руки и отстранились, тусклые желтые отсветы плясали в их выпученных белых глазах.       — Давай, мать твою! — приказал Гоуст, и труп Вернона начал медленно грести, неся лодку сквозь мертвецов.       Пахло горелым деревом и влажным смрадом смерти. Гоуст медленно опустился на скамью, напряженно сжал нож между ладонями и стал ждать смерти или конца путешествия. Томми все еще выглядел так, словно не мог поверить своим глазам.       — Мы можем сгореть! — воскликнул он в конце концов. Но в нем не было ни страха, ни злости. Только изумление. — Или утонуть.        Повисла тишина. Затем Томми вдруг громко засмеялся. Гоуст наблюдал за его весельем отстраненно; он вспоминал, каким было лицо Томми во время ломок. Почти жестоко было утешаться этой памятью, но он предпочел бы помнить это, чем улыбку Томми, которую носил кто-то другой.       Они продолжали путь в горящей лодке и с голосами мертвых позади.       Пришлось поджигать лодку еще несколько раз, когда огонь ослабевал и мертвецы приближались. После того, как первые две доски борта превратились в угли, туман, наконец, начал рассеиваться. Вдали забрезжил незнакомый свет. Гоуст ощутил глухое облегчение, которому не мог доверять и которое не принимал.       — Ты справился, — с улыбкой сказал Томми, глядя вдаль. — Вот и Авалон.       Авалон был… Гоуст никогда не сумел бы описать его теми словами, которыми владел. Остров стоял посреди гладкой водной пустоты, с высокими белыми стенами, со сверкающими башнями и дикими зелеными деревьями, похожий на огромный природный замок, а из его центра тянулось к небу огромное дерево, от которого исходил свет. Ветви этого дерева были так широки, что укрывали и озаряли весь остров, и покрыты они были не то серебром, не то золотом, не то бронзой. Одна из башен острова, полуразрушенная, была выстроена у самого подножия ствола и как бы обнимала его всем, что от нее осталось. Темные точки прорезали свет между ветвями — стаи птиц витали высоко над островом. Гоуст смотрел на Авалон и был не в силах увидеть его полностью своими бессильными человеческими глазами.        Туман давно остался позади — и вместе с ним затихли голоса мертвецов. Вода под лодкой вновь была спокойной, недвижной и отражала яркий свет Авалона. Рябь от движения лодки переливчато сверкала золотом — и пламенем, сердито дрожащим на бортах.       Лодка приблизилась к берегу и врезалась в песок. Пляж был неотличим от того, который они покинули, — тот же необыкновенный узор из острых камней заключил их в полукруг. Деревья, свесившие зеленые кроны над водой, будто бы дремали. Ему вспомнилась жаркая Колумбия — тесные цветные улицы и тихие темные реки с зеленой мутью, которые во время засухи обнажали земляные трюмы, набитые толстыми корнями деревьев.       Это была не Колумбия. Это была неизвестная земля. Он действительно не знал, где оказался.       Когда лодка замерла, Гоуст не пошевелился — так и остался сидеть, пока огонь, слабея, медленно гас. Томми внимательно наблюдал за ним и ничего не говорил.       — Тот человек, за которым я пришел, — произнес в конце концов Гоуст, вглядываясь в лицо Томми. — Он такой же, как эти?       Томми не улыбнулся и не засмеялся.        — Конечно, нет. Эти? Им несколько сотен лет. Они давно сгнили и сошли с ума. Все, что в них осталось, это страх огня и желание тепла. Как видишь, мертвецы — те же люди. — Он сцепил руки между коленей и наклонился ближе, заговаривая доверительно и серьезно. — Мне не известно, что произошло с человеком, которого ты ищешь. Вероятно, он не возродился, учитывая, что вы сделали с его телом. Но ты здесь и у тебя его прах, а значит, есть возможность вернуть его. Не сомневайся в этом.       Гоуст не верил ему и ничего не знал; поэтому ему нечего было ответить. Он встал со скамьи и, попробовав ногой хрупкий край обгоревшего борта, вылез на берег. Томми последовал за ним. Гребец остался недвижно стоять в лодке. Вода тихо ныла, облизывая камни берега, и в воздухе разносился напев — насекомые и птицы праздновали ночь и жизнь.       — Что ж, мой друг, — произнес Томми, — здесь я должен оставить тебя. Дальше ты пойдешь один.       Гоуст обернулся. Томми улыбался своей обыкновенной дружелюбной улыбкой. Гоуст рассматривал его некоторое время, но не находил ничего нового. Те же застарелые шрамы от игл на предплечьях. Светлые взъерошенные волосы, отливающие бледным золотом в ярких огнях ночи. Кривая линия губ, широкий подбородок, прямой нос. Голубые глаза. Глаза их матери. Скорбь скребла сердце, но в боли не было ничего нового. Он смирился с тем, что она будет приходить к нему до конца дней. Но она не могла остановить его, сломать его. Он пророс через нее, как огромное дерево сквозь старую башню.       — Понятно, — только и сказал он.       Томми махнул на него рукой.       — А, не очень-то ты расстроен, я вижу. Впрочем, это ничего. — Он поглядел туда, где над белой стеной высилась первая Башня, странно темная, сливающаяся с ночным небом. — Ты добрался сюда, а это удавалось не многим. Только тем, кто был достоин. — Его взгляд вернулся к Гоусту. — Так что это будет твой путь — борьба. Хотя я подозреваю, что это не ново для тебя, — край губ Томми дернулся, затем вновь его лицо разгладилось в серьезности. — Тебе нужно пройти через девять Башен и просить благословения у каждой из Девяти Дев. Это будет непросто. Ни одному недостойному это еще не удавалось. Но, возможно, ты сумеешь.        — Ты говорил, одна покровительствует мне.       — Госпожа Морриган. Леди войны.       — Я действительно в каком-то чертовом магическом мире. Господи, блядь.       Томми рассмеялся.       — Добро, блядь, пожаловать.       — И что в конце?       — Я не знаю. Доберись до конца и выясни. — Томми наклонил голову. — Я говорил тебе: путь — это не просто дорога. Это священный ритуал. Тропа испытаний. Это значит, что тебе предназначено измениться. В этом и есть смысл пути, даже если ты не достигнешь цели.       — Я достигну цели, — просто сказал Гоуст, не зная, зачем, не зная, какая у него в конце концов цель.       — Я буду надеяться, — что-то похожее на искренность звучало в голосе Томми. — Стань смелее. Если ступил на этот путь, иди по нему, глядя вперед и не оборачиваясь. Но если сомневаешься, выброси прах в озеро и войди в воду сам — так будет лучше, чем то, что ожидает тебя впереди.       Он выглядел почти добрым, говоря такие вещи. Доброжелательность прощания. Гоуст сухо произнес:       — Разве я просил совета?       Томми пожал плечами с небрежной улыбкой, выглядя, как засранец.       — Прошу меня извинить. А теперь иди. Доберись до Башни Грез. Там правит госпожа Нимуэ — Владычица Озера и леди иллюзий.        Гоуст поднял взгляд на стеклянную Башню, отражающую звезды, ночь и свет дерева.        — Не забудь, — послышался голос Томми, — никакой грубости, никакой лжи.       — И это все? Все твои советы?       — Ритуал, помнишь? Пройди этот путь сам. Я всего лишь дух-проводник.        Гоуст хотел сказать ему, что от него все равно не было никакой помощи, но, опустив глаза, обнаружил, что берег был пуст. Он посмотрел на лодку с обугленными бортами и темную фигуру, что стояла на носу, опершись на весло. Тусклый глаз сверкал из-под капюшона.        — Проваливай обратно в ад, майор, — сказал он трупу Вернона, а затем развернулся и пошел прочь с берега.