прах и кости

      

Звезда нисходящей ночи! прекрасен твой свет на закате. Ты подъемлешь над облаком лучистое чело; величаво ступаешь ты по холму. Что видишь ты на равнине?

«Песни в Сельме»

                                 Прозвенели колокола.       Он открыл глаза и направил свой взор вверх, туда, где на витражах в скорбном принятии простерла руки Дева Мария. Ее образ играл красными, зелеными и синими цветами, темными и яркими, непрозрачными. Полдень праздника Пятидесятницы встречало все королевство. Люди хлынули на улицы, торговцы из отдаленных земель прибыли, чтобы представить жителям королевского города свои прекрасные товары. Церкви полнились во время месс, и гулкие напевы, словно птицы с широкими крыльями, взлетали от дверей к самим небесам.       В замке было тихо и пусто.       Ему непозволительно было входить в тронный зал или садиться за Круглый стол. Лишь избранные королем рыцари могли занимать почетные места, ибо самим Мерлином были высечены имена на каждом из стульев. В церкви не найти ему было покоя в столь великий день. Священные залы дозволялось посещать только тем рыцарям великого достоинства, кои сохраняли непорочность духа и чистоту помыслов и были на то благословлены королем.       Поэтому он остановился здесь, под аркой северной башни, богато украшенной гобеленами с изображениями весенних празднеств, и Дева Мария распростерла над ним руки и озарила его своим красочным сиянием среди тишины замка.       А был он не кто иной, как Рыцарь-без-Имени, или же Рыцарь-Призрак. Так звали его потому, что никому не было известно, какого он роду — знатного или же бедного, и откуда явился он, и кто его мать и отец. Говорили, будто он потомок диких северных племен, кожу которых покрывали языческие рисунки и волосы у которых были украшены костями врагов — и то подтверждалось его звериной манерой ношения костей на своем лице, не то для угрозы, не то как трофей. Но был он настолько статен, настолько преисполнен достоинства в каждом сражении, что те рыцари, которым случалось вступить с ним в бой или стать свидетелями его битв, всегда судили о нем так: «Верно, этот сэр благороден по крови и по духу». На поле брани он был быстр и яростен, появлялся неожиданно и сокрушал тем своих противников, и сколько бы ран ему ни нанесли, он всегда после них оправлялся, будь он даже на грани смерти. За это и прозвали его Рыцарем-Призраком.       В самом же деле был он никем; а если и был кем-то когда-то, то давно уже о том позабыл и не видел нужды вспоминать. Хотя среди рыцарей признавались его храбрость и выносливость, не было у них к нему доверия. Произнося имена сильнейших, обязательно упоминали и его; но, произнося имена достойнейших, не упоминали его никогда. И в то время был он самым загадочным рыцарем от края до края королевства, и даже на далеких Островах о нем говорили как об опасном противнике более, нежели как о славном муже. В подтверждение тому не было для него места за Круглым столом.       Но если и был в королевстве хоть один рыцарь, что не боялся ни позора своему имени, ни проклятья, ни бесчестья, то это был Рыцарь-без-Имени, а прежде него в истории этих благословенных земель лишь сэр Гарет обладал достоинством столь же высоким и терпением столь же добродетельным.       Здесь же, в пустынном, заброшенном углу замка, он пребывал потому, что искал силы. Любой заглянувший в его душу ужаснулся бы его помыслам и страстям, эти помыслы питавшим. Ибо не нуждался он ни в благословении, ни в прощении; он собирался совершить грех и со смирением отверг Господа в угоду тайному и необоримому стремлению своей души. И Богоматерь, запечатленная в прекрасных витражах, состоящая из цвета и света, сожалела над его холодным сердцем и проклятьем его судьбы. Ибо видела она его путешествие на остров Авалон, и то, как договорится он с Девятью Девами, и то, как спустится он в подземный мир в поисках своего возлюбленного.       Единственным, кто по-настоящему знал замысел Рыцаря-Призрака, был храбрейший, сильнейший и старейший муж среди всех рыцарей Круглого стола, который считался первым по своему благородству, силе и добродетели, однако вторым после короля. Он встретил Рыцаря-Призрака, когда тот, в своих черных доспехах, вооруженный мечом и щитом с черным крестом на красном поле, выехал на коне к воротам замка. Люд оглядывался и восклицал — чтобы рыцарь покидал замок в праздник Пятидесятницы! Знает ли король? Прикажет ли вернуть своего рыцаря? Все, кто был свидетелем отъезда Рыцаря-Призрака, посылали ему вопрос: «Рыцарь-без-Имени, куда направляешься и с каким намерением?», но всякий подобный вопрос он оставлял без ответа, стремясь покинуть эти земли навсегда или на долгое время, сколько бы ни потребовалось для его путешествия.       — Возвращайся с тем, кого ищешь, или не возвращайся, — сказал ему старый наставник, первый по благородству, силе и добродетели. — И да будет твоей воли достаточно для подвига, который ты задумал.       Рыцарь-Призрак лишь благодарно склонил голову, а затем пустил коня во весь опор, дабы пересечь как можно быстрее город. И все рыцари, кого отправили за ним в погоню, через три дня вернулись к королю и ответствовали, что Рыцарь-Призрак исчез, как и подобает его имени. Король был зол, что потерял такого замечательного воина, но еще более был зол неверности, потому как знал: душа Рыцаря-Призрака не принадлежала ему, а принадлежала мертвецу, которого они похоронили неделями ранее, — и за ту неверность почел его король предателем короны и наказал всякому рыцарю вступить с ним в бой, если встретят они его на пути.               Многие дни и ночи скакал Рыцарь-Призрак среди чужих и далеких земель, и многие люди встречались ему на пути, и много молитв о помощи он услышал, обращенных к нему, но сколько бы голосов ни взывало к нему, будь то голоса прекрасных дам, горько убивающихся, или голоса рыцарей, попавших в беду, ни разу он не остановился и не откликнулся ни на чью беду. Ибо, хотя не оставил он свою рыцарскую честь и гордость, он был ведом лишь одной целью. Ради этой цели он еще прежде снискал страшнейший позор — добровольно покинул своего сюзерена, чем показал, насколько хрупка и иллюзорна была верность королю. И сколько бы славных и добросовестных подвигов он с тех пор ни совершил, звали его в народе Рыцарем-без-Господина и Рыцарем Ожесточенного Сердца, ибо был он по-прежнему преисполнен рыцарских отваги и достоинства, но сердце его знало и предательство, и ложь, что не подобало ни одному великому мужу.       Многих королей повстречал он на своем пути, и многие воины, заслышав вести из сердца королевства, бросали ему вызов, но каждого из них он одолел, и ни один не оставил ему кровавой раны. Нигде в этом мире не было ему дома и ночлега, поэтому он засыпал под звездами и сенями раскидистых, густо пахнущих яблонь, слушая ночные стрекотания и песни леса. И с первыми лучами солнца он трогался в путь, а скакал и долго после того, как загорались на небе звезды. Волшебные существа не преграждали ему пути, и никакие неприятности, сотворенные коварной судьбой, его не подстерегали. Потому, сохраняя холодный ум и двигаясь беспрестанно к своей цели, он не тратил ни одного лишнего часа в своем пути, и на сто сорок третий день приблизился к тем окрестностям, которыми заведовала Владычица Озера вместе с подчиненными ей дамами, ее ученицами и прислужницами. Они ухаживали за садами, цветущими у берегов, спасали птичьи гнезда, сметенные с утесов порывами ветра, заклинали травы и деревья, пели при лунном свете и провожали волшебных огней-духов, путешествующих по лесам.       Но поскольку были эти дамы защитницами озера, священного места, куда надеялся он ступить добром и только потом, если бы этого не получилось, вторгнуться злом, пришлось ему остановить своего коня, когда одна из дев преградила ему дорогу.       — Бравый рыцарь, вижу, держишь ты путь туда, где дано побывать лишь достойнейшим, — промолвила прекрасная девица, столь яркая своей молодостью и красотой, что в наступающем вечере она светилась подобно горизонту, только что пленившему солнце. — Мне видна твоя душа, омраченная предательством и испорченная одиночеством. Ты недостойный.       — Однако я иду за достойным, — отвечал ей Рыцарь-Призрак. — И прошу пропустить меня, дабы я мог доказать, что, какова бы ни была моя душа, намерение мое искренно и чисто.       — Вижу я, что нет в тебе сильнее и праведнее желания, чем отправиться дальше в обитель моей госпожи Владычицы Озера. Но желание, — говорила девица, — пусть бы и самое невинное, темное сердце может исполнить огнем и мечом и причинить тем самым немалый вред всем, кто ошибся и облагодетельствовал его.       — Если на то будет воля сильнее моей, я приму достойную кару за свершенное зло, — отвечал Рыцарь-Призрак. — Но пока зло не совершено, я не возьму на себя за то вину.       — Пропустить я тебя смогу лишь в том случае, если ты поклянешься идти вперед с милостью и без обмана.       — В том клянусь тебе.       — Неискренна твоя клятва, — горько произнесла девица, сожалея не о его лжи, но о его душе, эгоистичной и не способной к истинной правде, — но ты поклялся, и путь перед тобой будет открыт. Сестры мои не остановят тебя. Однако же помни: ты дал слово, и в этом слове — сила.       Она отошла с грустным лицом и грустным взглядом, и теплое сияние ушло вместе с ней. Рыцарь-Призрак пустил коня вперед, и, как и было сказано, никакая из дев более не преграждала ему пути. Когда же добрался он наконец до берега, река звезд разлилась у него над головой и впереди него, где ее отражала неподвижная гладь озера, что была чище и ярче любого, даже волшебного зеркала.       Среди звездного простора, среди тишины и недвижности ночи, среди темных гор, этих спящих великанов, на воде ожидала черная лодка, а в лодке — гребец в темных одеяниях. Когда Рыцарь-Призрак спешился и подошел ближе к лодке, он увидел, что гребец одет на самом деле в черные доспехи и красную тунику, а на тунике у него был герб с черным крестом — символом одного старого рода, в коем погибли однажды все, кроме одного неизвестного юноши с неизвестной судьбой.       — Брат мой, — произнес Рыцарь-Призрак. — Ты ли передо мной?       Гребец, однако, не ответил ему, продолжая молчаливо ожидать отправления. Лицо его было укрыто ночью, и ни одна черта не просвечивала сквозь нее.       Тогда Рыцарь-Призрак вошел в лодку, сел на широкую скамью, и судно под ним мягко тронулось вперед, к неизвестным водам острова Авалон, где ожидали его великие горести и страдания. Но никакое горе или страдание не смогло бы отвернуть его от пути, ибо от рождения он достаточно горевал и страдал, чтобы лишь одна надежда оставалась в нем, и ради этой надежды ему и оставалось жить и двигаться вперед.       Великая тишина и вздохи воды под усердием весла сопровождали их путешествие, и вскоре по далеким берегам начал клубиться туман. Чем дольше плыли они, тем гуще становился туман, пока не заслонил собою все видимое и невидимое, и даже, казалось, плеск воды был поглощен его пеленой. Однако лодка шла, и гребец, повернутый лицом к носу, продолжал работать веслом.       Среди этой белесой безвестности неожиданно послышалось царапанье о дно лодки. Тогда в тумане начали показываться силуэты, а за силуэтами появились и фигуры — то мертвые всплывали со дна и провожали лодку своими прикосновениями, от этого и разносились вокруг звуки царапанья. Потом пара ладоней вцепилась в борта лодки, и та замедлила свое движение, а потом и вовсе замерла, и гребец перестал грести.       Рыцарь-Призрак поднялся, чтобы выяснить, кто остановил лодку, и увидел за бортом лицо молодого мужчины, холодное от смерти, и все же сохраняющее свойственную жизни мужественность и красоту.       — Ответь мне, — произнес мужчина, — как твое имя и направляешься ли ты на остров Авалон?       — У меня нет имени, — отвечал ему Рыцарь-без-Имени, — но прозвище мое Рыцарь-Призрак. Истинно так: я направляюсь на остров Авалон.       — В таком случае исполни мое желание: на острове найди прекрасную деву, имя которой Бранвен, и поведай ей, что на дне Аннуна ее ожидает брат, тот, который был вспыльчив и жесток, но который любит ее всем сердцем, раскаивается и желает служить ей вечно. Более ни о чем тебя не прошу. Если ты благородный рыцарь, сделай так, иначе я переверну эту лодку и потоплю тебя.       — Твое желание будет исполнено, — дал слово Рыцарь-Призрак, и на том мертвец оставил его, и лодка вновь направилась дальше.       Когда туманы выцвели, вдали возвысились очертания Авалона — и свет Древа, что пронзал собою всю землю, начал проникать сквозь полупрозрачные облака, озаряя их путь. Вскоре завеса осталась позади, и Авалон показался пред ними во всем своем величии, кое соответствовало колыбели мира и всем ее охранителям. Девять Башен стояло на землях Авалона, и белокаменная стена спиралью закручивалась вокруг Древа с золотыми и серебряными ветвями, простершимися надо всем островом. Свет их озарял ночь как будто бы драгоценным куполом, и мягкое свечение дрожало, словно рожденное биением древнего сердца. Девятая Башня, высочайшая из всех, была построена прямо вокруг Древа и необыкновенным образом сливалась с ним, символизируя тем самым свое центральное положение в мироздании.       Остров казался могучим, полным волшебной энергии и звука, самого естественного, который можно лишь ощутить, но не назвать. Однако чем ближе подходила их лодка к берегам, тем покойнее становилось все вокруг. Природа, так и стремящаяся выйти за пределы песков и скал, спала, наполовину погрузившись в воду: изгибистые деревья с густыми темно-зелеными кронами склонялись над неподвижной гладью озера, замерев от блаженной скуки. Безбрежное сияние не несло ни тепла, ни ослепительного света, но мягко озаряло все вокруг, подобно покровителю, своим взором оберегающему молодое дарование. Птицы летали над каменными стенами беззвучно и плавно, не играя с ветром, но отдыхая в его ласковом потоке.       Лодка расчертила влажную гладь песка и застыла в ней, мягко раскачиваясь. Рыцарь-Призрак сошел на берег и обернулся. Гребец, ничего не говоря, оттолкнулся веслом от земли, и черная лодка его вновь отправилась в далекую звездную ночь. Затем, неожиданно, гребец поднял руку в прощальном жесте — и в свете Древа Рыцарь-Призрак различил в его лице черты родного брата.       Однако он не поднял руку в ответ, а остался недвижно стоять на берегу, наблюдая, как фигура его брата вновь одевалась в тень и безличие. Горько было ему от осознания, что он никогда не приходил сюда за своими родными, как пришел за другим. Но даже эта горечь не пробуждала в нем сожалений или новых желаний. Он хотел только одного, и только за одним он сюда пришел, и было это желание в нем единственным и оттого самым искренним и необоримым.