прах и кости

      

К жильцам могил взывает мой глас! Высок ты на холме, прекрасен среди сынов равнины. Но ты падешь, как Морар, и воссядет плакальщик на могиле твоей. Забудут тебя холмы, и спущенный лук будет праздно лежать в жилище твоем.

«Песни в Сельме»

                    Ничто делающееся на острове Авалон не могло происходить в тайне от Девяти Дев. В то время как Рыцарь-Призрак высадился на острове, узнала о том госпожа Нимуэ, властительница сонных земель, живущая в стеклянной Башне Грез на северо-западе. И захотела она испытать его, ибо видела его сердце и то, что был он муж недостойный, убивший немало сильных и благородных рыцарей, которым она сама покровительствовала, прежде чем они нашли свою погибель от меча Рыцаря-Призрака.       Владения госпожи Нимуэ служили домом для многих молодых и прелестных дам, среди которых были и ее ученицы, обладавшие немалыми магическими умениями. И приказала она им, встретив рыцаря-чужака, немедля наслать на него чары и прервать его путь к Башне Грез. Так погублено было множество тех смельчаков, которым когда-либо удавалось ступить на остров Авалон.       Когда Рыцарь-Призрак поднялся по берегу и достиг сонных земель, перед ним открылись чудесные виды здешних просторов — плодородные поля, цветущие сады и равнины, украшенные лишь своею невинностью и чистотой. Он шел насквозь через эти тихие земли, мрачный чужестранец, ломающий прекрасную гармонию изначального, и трава мялась, а цветы чахли под его тяжелыми шагами. И на дороге возле высокого камня повстречались ему девы госпожи Нимуэ. Они любезно и весело поприветствовали его, но в голосах их было лукавство, свойственное хитрым ведьмам, и потому Рыцарь-Призрак не стал с ними обходиться и прошел мимо, ни с одной не заговаривая, какая бы ни обращала к нему свои слова. Дамы, преисполненные обиды, задумали месть: устроили они так, чтобы все стороны света и все дороги поменялись местами, дабы Рыцарь-Призрак всегда возвращался к ним, сколько бы ни шел. Увидев те же места и тех же дам дважды, он подивился и заподозрил неладное, но направился снова вперед, ибо помнил еще клятву, данную одной из прислужниц Девы Озера. Увидев те же места и тех же дам трижды, он догадался об их проделках и положил руку на меч. Дамы ахнули: как смел он угрожать им! Тогда поймал он одну из них и приложил меч к ее длинным золотым волосам, приказав ей вернуть все дороги и стороны света на свои верные места. Горько заплакала та дама, ибо никогда не претерпевала столь сильного унижения от мужчины. И были все ее подруги так напуганы низостью Рыцаря-Призрака, что от страха забыли и про забавы, и про месть: сняли все чары и разметались по сторонам, как вспугнутые птицы. Рыцарь-Призрак же направился дальше.       Скоро прознала о случившемся госпожа Нимуэ, и не было ее горечи и злобы предела, потому как была она наставница и подруга своим ученицам и считала позором для себя допустить по отношению к ним столь унизительную и низкую угрозу. Поскольку же она была ученица Мерлина, хитрым обманом выведавшая однажды волшебные умения, наслала она на Рыцаря-Призрака сон, дабы он прекратил свой путь и зарос жгучим терновником, который терзал бы его тело до самой смерти.       Сначала она послала ему сладкие грезы. Но разум Рыцаря-Призрака был лишен романтических мечтаний и слабостей любви и надежды; был он уже немолод умом и сердцем. Потому соблазн на него не подействовал, и Рыцарь-Призрак, не ведая о колдовстве, продолжил свой путь, разрубая острым мечом терновник, густо растущий между сонными землями и Башней Грез. В том лесу его окружили звери, алчущие добычи, но чувствующие его силу и всегда отступающие трусливо в тень при его приближении. Один только зверь оставался у него на пути: запутавшийся лапами в сложных сплетениях терновника и истекающий кровью из ран, нанесенных острыми шипами. Рыцарь-Призрак рассек тот терновник своим мечом, и зверь склонил перед ним голову, словно разумный, а после, хромая, удалился в тень.       Тогда госпожа Нимуэ отправила к нему кошмары. Их разум Рыцаря-Призрака принял с охотою, и тогда погрузился Рыцарь-Призрак в крепкий сон, не отличимый от яви.       В этом сне он продолжал свой путь, и могучий терновник разрывал его кольчугу и обжигал плоть, ибо меч в его руках был слишком затуплен, чтобы рубить толстые корни. Преодолев преграду терновника, он вдруг оказался среди предгорной пустоши, где раскинулось осиротевшее графство и стоял старый каменный замок, стены которого изнутри были красны от крови. Юношей он покинул этот замок, но теперь ощущал, что все годы, прожитые после великой трагедии, были лишь сном, и вот он снова был юн и снова жил истинной жизнью, и в этой жизни у него не осталось никого. Он снова держал в руках голову своего отца, и ему снова предстояло снять с нее плоть и кинжалом расколоть череп       Или, может быть, он вновь оказался в колыбели дикой природы, безымянным младенцем, причинившим немало боли своей слабой и любящей его бесконечно матери, разродившейся прямо среди леса? Может быть, над ним склонился старый друид, сведущий в магии звезд и стихий, и предрек ему бесчестную, несчастливую жизнь и наказал опасаться змей? Может быть, это он, добросердечный и тревожный юноша, плачущий от укуса змеи, принесенной в замок его отцом? Может быть, это он, едва оправившийся от отравления, переживший смертельную лихорадку яда, теряющий свое добросердечие и обретающий взамен отчужденную холодность к миру?       Он проживал кошмар, как проживал свою жизнь: со спокойствием и равнодушием, с бесконечным ощущением непринадлежности, с осознанием тщетности любого существования, с неохотным притворством вместо истинной веры. Любовь же так и не коснулась его сердца, и в том было отличие этого кошмара от жизни.       И в том же было спасение Рыцаря-Призрака. Любовь была сильнейшей и неотъемлемой частью его души. И он чувствовал ее всегда, она отзывалась в нем, как боль от трудно заживающей раны. Когда же мир попытался лишить его любви, все его существо взбунтовалось и озлобилось, и тогда, пораженный бурей злобы, он очнулся, лежащий среди дикого терновника так же, как лежал новорожденным младенцем среди дикого леса.       Понял он, что наслали на него чары, и с тех пор ни одно колдовство не могло одолеть его разум, что омрачило душу госпожи Нимуэ, немало желавшей отомстить недостойному рыцарю, бродившему по ее землям. Поскольку магия ее оказалась бессильна, она обратилась к своему возлюбленному сэру Пелеасу и потребовала у него расквитаться с Рыцарем-Призраком за все учиненные беды. А был сэр Пелеас великим рыцарем, прославленным в легендах за свою силу и доблесть. Выслушав слова своей госпожи, он проникся ее чувством и пообещал ей привести Рыцаря-Призрака на расправу живым или мертвым. И сразу же после того вооружился и отправился в путь.       Встретились они у подножия Башни. Сэр Пелеас был верхом на коне, тогда как Рыцарь-Призрак был пеш и при себе имел один лишь меч, ибо щитом он никогда не пользовался, а мастерски парировал атаки противников и сокрушал их сильными и быстрыми ударами. Сэр Пелеас, будучи верным правилам честного боя, тоже спешился и достал свой меч.       — Прежде чем вступим в сражение, назови мне свое имя, — произнес он, обращаясь к Рыцарю-Призраку. —Я хочу знать, кто осмелился принести в эти священные земли несчастье и против кого я поднимаю свое оружие.       — У меня нет имени, — отвечал Рыцарь-Призрак. — Тем лучше для тебя. Никто никогда не узнает, от кого ты принял поражение.       — Дерзок ты, как варвар, и такого же виду, — заметил сэр Пелеас. — Доспехами же прикрываешь свое бесчестие. Потому убить тебя будет подвигом для меня.       И они сошлись в бою, нанося друг другу крепкие и жестокие удары. Сэр Пелеас еще при молодости короля Артура проявил себя как один из самых сильных рыцарей, удостаиваемых чести восседать за Круглым столом, и его боевой опыт во многом превосходил опыт Рыцаря-Призрака. Однако Рыцарь-Призрак, пусть о нем и не сочиняли легенд, тоже был прославленным рыцарем своего времени, и не даром о нем говорили во всех землях до самых Островов. Битв, в которых он участвовал, хватило бы на сотню лет, и за то король и ценил его — за бесстрашие, равнодушие к смерти и впечатляющую силу, а не за честность и галантность рыцарского звания.       Они били и резали друг друга несколько часов, до изнеможения, однако оба упрямо стояли на ногах. Но в то время как кольчуга Рыцаря-Призрака была разорвана и пропитана кровью, доспехи сэра Пелеаса не пострадали, стойко держась под ударами меча. А было так, потому что сэр Пелеас носил не простые доспехи, а волшебные, зачарованные самой Нимуэ и доставшиеся ему в дар как ее верному мужу и воину. Ни одно оружие не могло бы поразить его, пока он носил их, и был он неуязвим для любых ударов.       Но и такой славный боец, как сэр Пелеас, знал усталость. Бой с Рыцарем-Призраком вымотал его, и не переставал он удивляться тому, что Рыцарь-Призрак, даже после столь долгих часов сражения, никак не опускал свой меч. Все меньше и меньше он верил, что бился с недостойным, и не хотелось ему убивать такого могучего рыцаря.       Когда разошлись они на несколько минут, чтобы отдохнуть, сэр Пелеас сказал ему:       — Скажи мне, безымянный рыцарь, что привело тебя на остров Авалон? Какая причина позволяет тебе все еще стоять на ногах, когда я вижу, что ты уже исчерпал свои человеческие силы?       — Я здесь, чтобы испросить у Дев милости, — ответил ему Рыцарь-Призрак. — И вернуть того, кого люблю всей душой.       Растрогали сэра Пелеаса его слова, но в то же время и огорчили.       — Твоя цель благородна. Почему же ты добиваешься ее такими низкими способами?       — Я иду по своему пути честно. И я дойду до конца таким, какой я есть.       Бесстыдная и холодная откровенность Рыцаря-Призрака поселила зерно сомнения в душе сэра Пелеаса. Такие слова обнажали бездушие говорящего; но в то же время в них была странная сила, внушающая уважение не меньшее, чем то, которого удостаивались самые высокие и добродетельные чувства.       Мудрое чутье подсказало сэру Пелеасу, что человек перед ним не заслуживал сочувствия, но не заслуживал и порицания. Он не желал зла, но творил его по самой своей природе и с тем смирился — был он недостоин, и в этом его госпожа не ошибалась, однако и в нем было нечто, способное к духовному возрождению, — именно для того этот рыцарь и отправился на остров Авалон.       Поняв все это, сэр Пелеас сказал так:       — Безымянный рыцарь, поступки твои достойны осуждения, а сила твоя ничто в сравнении со слабостью души, склонной ко злу. Но все же вижу я, что намерения твои чисты и идут от светлых чувств, способных спасти тебя. Потому прекратим эту битву! Я провожу тебя в Башню Грез, к моей госпоже, и она сама вынесет тебе приговор.       — Да будет так, — ответил Рыцарь-Призрак.       И они вдвоем направились в Башню Грез, высоко стоящую на вершине холма. У самых ворот встретили их, как долгожданных гостей: сэра Пелеаса все дамы и слуги обласкали, как возлюбленного защитника; к Рыцарю-Призраку же отнеслись с большей осторожностью, однако также приветствовали его, ибо видели в нем сильного почтенного воина, а то, что сэр Пелеас проявил к нему милосердие, только убеждало их в мысли о его благородном происхождении. Весь он был, правда, в крови и ранах, и потому к нему не приближались.       В первом зале Башни их накормили и напоили вкуснейшими блюдами и напитками, которые только мог испробовать человек, и пока все наслаждались веселой дружеской трапезой, Рыцарь-Призрак не ел и не пил, а только сидел меж ними в невозмутимом ожидании, неприветливый и чужой. Опасался он, что могли его отравить, и потому не взял в рот ни крошки, ни капли. Во втором зале Башни располагались уютные гостиные и бальные залы, где женщины, облачившись в чудесный свет, танцевали друг с другом, хлопая в ладоши и совершая такие повороты, от которых их платья едва заметно обнажали белые мягкие туфли. Дамы втянули в танец и сэра Пелеаса, и пока он не прошел с ними десять кругов, не отпустили. Рыцарь-Призрак, обошел бальный зал через глубокий и темный неф, где танцующие отдыхали, прохлаждались и распивали напитки из золотых чаш. В третьем зале они увидели библиотеку, в которой практиковались магические искусства. Дамы своим волшебством выстлали для сэра Пелеаса ковер цветов, не вянущих под тяжестью его железной стопы, и он прошел по нему, как почитаемый герой. Рыцарь-Призрак шел по каменному полу, и его шаги гулко скрежетали, раздражая слух присутствующих. В четвертом зале располагался лабиринт кухонь, где готовилась еда и варились всевозможные алхимические субстанции. Один мальчишка разбил сосуд, полный разъедающего вещества, перед ногами Рыцаря-Призрака, и сэр Пелеас отодрал его за уши и заставил поклониться перед тем, кому он едва не причинил серьезный вред. Пока мальчик раскланивался, Рыцарь-Призрак лишь равнодушно ожидал продолжения пути. Пока сэр Пелеас жил жизнью этого места, Рыцарь-Призрак не жил вовсе; все, чего он хотел, все, что давало ему жизнь, лежало слишком далеко отсюда, чтобы пробудить в нем теплоту души.       В пятом зале женщина-великанша играла на арфе, пока восседающие среди мягких подушек и тканей дамы наслаждались звучанием. Никто из них не двинулся и даже не взглянул на двух рыцарей, что пересекали зал, ибо мелодия, наигрываемая великаншей, была чарующей, пробуждала воображение и позволяла заглянуть в прошлое. А как известно, никому, кто погружен в прошлое, не ведомо настоящее или будущее; так и дамам, плененным звуком, было все равно, шли ли между ними двое рыцарей или двое львов, ничто не могло вырвать их из дивных грез.       На вершине Башни располагались покои Нимуэ: то были причудливые залы, украшенные вьющимися узорами, тяжелыми шторами и витражами, что отбрасывали кусочки цвета по всем комнатам и изображали сцены старых календарных праздников, созвездий или идиллических картин. Повсюду горели волшебные кристаллы, пыхтели в лабораториях колбы и котлы, множество ученых книг было раскрыто, обнажая ровные внутренности строчек и чертежей. Во всем сквозили изящество и мудрость, свойственные лишь Владычице Озера, перенявшей умения у самого великого чародея Мерлина.       В комнатах было пусто, однако на жердочке среди кипящих жидкостей в стеклянных сосудах сидела крупная красная сойка. Ее голова резко качнулась в наклоне, птица развернула к ним свой черный глаз, чтобы разглядеть их. Когда она раскрыла крылья, разными оттенками алого разошлись ее перья. Затем птица слетела с жердочки и тут же обратилась в прекрасную молодую женщину — Владычицу Озера. Красота ее не могла сравниться с красотой всех существующих королев, а могущество — с могуществом всех существующих колдуний, за исключением только лишь Морганы, сильнее которой чародеек не бывало на свете и не будет.       Сэр Пелеас опустился перед Владычицей Озера на одно колено и молвил так:       — Моя госпожа, как вы и велели, я привел к вам того, с кем вы так страстно желали расплатиться. Я вступил с этим рыцарем в бой, однако же увидел в нем такую глубину чувства, которая, по моему разумению, могла бы искупить совершенные им преступления. Я заслужил ваше доверие и вашу любовь и награжден безмерно; потому прошу: вынесите решение по справедливости, как вы ее видите, но не забудьте и о моих словах.       Выслушала его Владычица Озера, но в речах сэра Пелеаса не было нужды, ибо она, обратившись в птицу, наблюдала за их сражением. И видела она, как сэр Пелеас пощадил своего противника и оказал ему тем самым большую честь, коей не удостоился ни один из тех, с кем сражался Рыцарь-Призрак. И то, что столь недостойный человек желал преодолеть священные границы острова Авалон, где царил мир, где все существа жили в гармонии, даже следуя своей противоречивой природе, заставляло Владычицу Озера чувствовать беспомощную злобу. А то, что ее добрый возлюбленный ослушался повеления и приблизил бесчестного рыцаря к ее владениям, еще более ее огорчило, ибо даже светлый ум и чистая душа, которыми обладал сэр Пелеас, не могли противостоять разрушению и разложению, следующими за Рыцарем-Призраком.       Тогда заплакала горькими и злыми слезами Владычица Озера, ибо осознала свою беспомощность перед бедой, что явилась к ней на порог в облике рыцаря с костью мертвеца на лице. И суждено было этой беде идти дальше. Первая из Девяти Дев, Хранительница Авалона, не смогла прервать губительный путь Рыцаря-Призрака, проклятого нерушимой волей и равнодушием к добру и злу.       Отослала она от себя сэра Пелеаса, не желая видеть его, и так говорила Рыцарю-Призраку:       — Я дам вам то, чего вы желаете, но лишь оттого, что знаю, какие тяжелые испытания ждут вас в дальнейшем, и надеюсь, что они сломят вас. В свет вашей души, о котором мне говорил мой возлюбленный, я не верю; верю я лишь в то, что вы принесете множество несчастий в мир, где вам не место. Более всего я сожалею о невыполненном долге, но самое сильное желание мое — чтобы вы себя ненавидели так же, как ненавижу вас я!       — Остерегись желаний своих, — раздался вдруг голос, — ибо рождены они от заблуждения чувств. Мужу этому суждено дойти до самого Аннуна, и слезы твои не смогут ни остановить его, ни обратить против самого себя, а потому бессмысленны — утри их и останься верна достоинству Девы-хранительницы.       Произнесла Владычица Озера заветные слова на ином наречии, и голос умолк. А был то голос Мерлина, вернее же части души его, похищенной однажды Владычицей Озера и помещенной в закупоренный сосуд. Там эта частица продолжала жить, давала советы и предсказания, делилась мудростью, зрящей сквозь века. Ведь сколь бы ни был просвещен и разумен чародей Мерлин, любил он Владычицу Озера и даже после раскола души своей оставался верен ей и добр. Ибо лучше, чем кто-либо, знал судьбу свою и умел принимать ее.       — Если желаешь идти дальше, — сказала Владычица Озера Рыцарю-Призраку, — тебе придется идти по единственному ведомому пути.       И она указала ему на арочный проем, ведущий в ночь. Рыцарь-Призрак вышел на балкон и огляделся — впереди стелились просторы Авалона. Высокая стена, подобно кости, растущей прямо из глубины земли, тянулась по всему острову, соединяя Башни друг с другом в спиральном рисунке. Каждая Башня была разной, и каждая была по-своему причудливой, необыкновенной.       Однако прежде чем он сумел рассмотреть царство Девяти Дев, огромная птица подхватила его, вцепившись в его доспехи и ремни когтями, и унесла с высокой Башни Грез вниз, к земле, где ему предстояло продолжить свой путь.