прах и кости

                    Он услышал дикий крик, пронзивший небо, прорвавшийся сквозь шум крови в ушах и проникнувший ему прямо в мозг, а потом что-то невидимое с невероятной скоростью налетело на него и дернуло в сторону так, что у него едва не скрутило позвоночник. Громадные когти вонзились ему в плечи, и боль была жуткой, хуже, чем от огнестрельного. Он издал звук, который сам едва расслышал. Темный горизонт закружился перед глазами, а затем хватка на его плечах ослабла, и он с силой врезался в землю.       Долгие секунды он приходил в себя с ужасом бездыханности, скомканным в груди, потом, наконец, смог сделать вдох. Этого времени хватило ему, чтобы увидеть громадную птицу, уродливую крылатую химеру, уносящуюся обратно к вершине Башни, во тьму и блеск звезд.       Именно это достало его. Он сквозь боль закрыл лицо руками и безжалостно надавил пальцами на глаза. Нечто рвалось из него, кривило его рот и щипало нос, но ткань маски, впитывавшая его кислое дыхание, не позволяла ему выпустить это наружу, и оно осталось издыхать в нем, яростно стеная и раздуваясь в горле.       Он не позволил моменту длиться дольше и заставил себя подняться с земли. Осмотрел плечи. Куртка была продырявлена, разрезы повлажнели от крови. Он собрал в горсть толстовку и футболку и оттянул ворот, чтобы рассмотреть плечо. Раны выглядели плохо: следы от когтей были глубокими, плоть вокруг них смялась, кровь тонко струилась. Без должной помощи он, вероятно, умер бы от заражения.       Он вяло позволил этой мысли течь, но так ничего и не почувствовал. Презрение к себе тоже было вялым и каким-то неуместным. Если бы он умер, то до тех пор должен был дойти до центральной Башни. Иначе он мог бы лечь и умереть прямо там и тогда, и не было бы никакой разницы.       Гоуст поднял себя с земли и осмотрелся. Перед ним лежала густая долина, уходящая сначала неровно вниз, а затем вверх, заключенная в две высокие стены, и вдалеке, там, где он едва мог разглядеть, стояла следующая Башня. Все было густо-зеленым и темным там, где на леса падали тени от стены, но другая часть мягко, словно рассветно сияла золотом. И Башня на вершине среди скал, окаймленная отсветами желтизны, казалась центром всей этой жизни. На мгновение Гоуст решил, что видел картину очаровательно мрачного, одухотворенного средневековья, которому так поклонялись романтические души художников. Он подумал, что Джонни, будь он здесь, наверняка оценил бы этот вид. Но не сумел представить ни его слов, ни выражения лица, только рисунок, оставленный его рукой на грязноватой странице дневника. Эта мысль отозвалась горечью, с которой Гоуст не желал иметь дела, поэтому он сломал ей хребет, проглотил ее и приказал своим ногам идти.       Долина встретила его устрашающе неестественной тишиной, но к этой тишине он приспособился. Это была тишина острова, тишина затаившейся в слабости жизни, тишина безумия, которое творилось вокруг и пронизывало воздух, и дерево, и камень. Земля под ногами была темной, рыхлой, из нее прорывались корни деревьев, чьи крепкие стволы, покрытые морщинистой корой, изгибались и щедро простирали в стороны свои ветви с густыми кронами. Иногда сквозь грязь виднелись выстилающие тропу камни, но теперь они были похоронены и забыты, наполовину заросшие травой.       Время от времени Гоуст останавливался возле какого-нибудь дерева и проверял плечи. Раны щипало, плоть горела, но кровь текла все менее живо и сам он не чувствовал ни усталости, ни нужды, ни голода, ни жажды. Время проходило мимо него, и он уже с трудом считал часы и минуты. Время здесь шло иначе, чем он привык. Над Авалоном всегда была ночь, и все жило в ровном постоянстве, не обремененном цикличностью. Как все и говорили ему, Гоуст был здесь чужаком и ощущал этот мир, как чужой. Уже питал к нему неприязнь. Мысль о том, чтобы пройти еще восемь Башен, еще три круга вражды и ненависти, раздражала его внутренности.       «Путь — это тропа испытаний», — сказал ему Томми. И лучше бы Томми прямо тогда подавился своими собственными словами.       Через некоторое время пути Гоуст набрел на развалины. Когда-то это были могучие статуи, охраняющие дорогу, но теперь они были не более чем обломками, растрескавшимися и покрытыми мхом. Однако прежде чем он сумел как следует оглядеться, прямо перед его носом пронеслась стрела. Всего мгновение, но столь густо наполненное ощущениями: свистом рассекаемого воздуха, легким порывом, задевшим самый край его переносицы, призраком смерти, мелькнувшим перед глазами. И между этим мгновением и следующим Гоуст уже падал на землю и перекатывался дальше в кусты, ближе к деревьям. Заняв позицию, он не глядя метнул нож в сторону, откуда слышал звуки. Кто-то вскрикнул, он увидел силуэт между тонкой завесой листвы и тут же, забыв о боли в плечах, метнулся вперед и обрушился на врага, сбивая его с ног. Они рухнули, сдавленный выдох вырвался Гоусту в лицо, но он нашел горло и надавил на него предплечьем с силой, способной убить.       Только тогда он увидел того, кто в него выстрелил. Это был мужчина, не старый и не молодой, широко открывший рот в попытках сделать вдох. Там, где в его животе торчал нож, влажная краснота расплывалась по дорогой золотистой одежде. Гоуст увидел, как его рука начала шарить на поясе, у ножен, и резко зажал ее коленом.       Он держал руку на горле мужчины, пока тот не обмяк с ослабевшими веками и замершим взглядом. После этого медленно и бесшумно, прислушиваясь, забрал свой нож и вытер кровь о чистый край золотых одежд. Лес вокруг словно ожил: он слышал голоса, он слышал лошадиное ржание, шелест листвы, топот. Его взгляд упал на лежащий на земле лук с запутавшейся в тетиве стрелой. А затем краем глаза он увидел, как между деревьями появился всадник. Вскочив с места, Гоуст на бегу поднял лук и помчался дальше от тропы, стремясь затеряться среди деревьев.       Он слышал преследование и ориентировался на звуки; но был слишком отвлечен, поэтому лишь в последний момент, не сумев сбавить скорость, заставил себя упасть прямо перед тем местом, где земля проваливалась вниз. На дне небольшой ямы торчали деревянные колья, и застарелая туша дохлого молодого оленя лежала на них, посеревшая от смерти.       Гоуст отполз от края и устремился к ближайшему дереву. Всадник, который преследовал его, выстрелил мгновением позже, и стрела застряла у края ствола в том месте, где секундой ранее было его тело.       — Ну все, — произнес всадник странно торжественным голосом. — Сдавайся же, загнанная добыча, и позволь мне победить.       Гоуст молча воткнул нож в землю, поставил рядом с ним красную бутыль. Положил единственную стрелу на лук. На пробу натянул тетиву. Это было старое оружие, примитивное, хотя и сделанное с изяществом, известным лишь далекой старине. Для такой большой цели, как человек, вполне сойдет.       Он прислушался к фырканью и переступу коня, чтобы понять местоположение. Затем пнул немного грязи вправо и вышел из-за ствола слева, вскидывая лук, натягивая тетиву, ничего не видя кроме уязвимых мест. Стрела всадника, выпущенная в тот момент, когда выстрел Гоуста поразил его в щеку под глазом, улетела в крону. Гоуст, не позволяя удаче замедлять себя, схватил нож и бутыль и устремился дальше в лес.       Он затаился в негустом кустарнике, заставил себя дышать тише; вдохи и выдохи шумели вокруг ткани маски. Глаза осматривали местность. Все было открыто и обнажено. Было бы бесполезно пытаться прятаться без должной экипировки. Позади и в глубине леса все еще слышался конский топот — лошади в здешних местах были огромны, как и их наездники, и казалось, что под ними могла бы грохотать земля. Сердце Гоуста колотилось громко и часто, и он размеренно глубоким дыханием успокаивал свое тело. Уже давно он не был жертвой — с детства — и не мог вспомнить, когда в последний раз у него был момент, чтобы осознать себя именно таким — предметом охоты. Это задевало адреналиновые струны внутри него, насыщая тревогой и давая облегчение, которое всегда приходило с необходимостью выживать.       Все это было неважно. Было неважно даже зачем, кто и почему. Был он и были враги. Может быть, когда-то давно, будучи девятилетним и беспомощным, он этого не понимал, но теперь он был не девятилетним и не беспомощным.       Гоуст медленно продвигался по лесу. Стрел больше не было, и он повесил лук на плечо, в руку взял нож. Иногда где-то среди густой зелени и темноты стволов мелькали фигуры, и тогда он останавливался, пережидая. И чем дальше он шел, тем больше замечал ловушек. На пути ему попалась еще яма, один жалкий серый заяц метался по ней между остро наточенными кольями, когда второй давно перестал дергаться, пронзенный насквозь. Навес зеленой листвы осыпался вниз и пестрел случайными каплями крови. После он нашел оленя: тот медленно хромал мимо, казалось, совершенно не видя в Гоусте врага. Его глаза были большими, черными, круглыми, и в них была жизнь, которую Гоуст почувствовал на себе, как какой-то отпечаток, когда олень взглянул на него. Рыже-коричневая шкура была порвана в нескольких местах кровоточащими укусами зубастых челюстей.       Олень исчез между деревьями, вероятно, ища место, где можно тихо лечь и умереть. Гоуст едва успел сделать шаг, как вдруг понял, почему олень выглядел таким погрызенным. Раздался лай. На мгновение Гоуст весь замер, вместе с сердцем и кровью, а затем необходимость подстегнула его вперед, к бесполезному бегству. Вот что это было. Загон добычи.       Ландшафт не позволял спрятаться. Погода была мягкая, не влажная и не сухая — ветра почти не было из-за высоких стен, окружающих остров, небо над головой простиралось чистое, темное и звездное. Свет от дерева создавал вокруг золотисто-лучистую дымку, позволяя видеть все, но тускло. И Гоуст вонял кровью, тошнотой и потом. Ему нечем было сбить такой явный след.       Кроме того, когда собаки уловили его движение и помчались за ним, когда лай раздался ближе, когда он услышал прерывистое животное дыханье так же ясно, как свое собственное, его пронзил страх, и прямо на бегу этот страх оставил его безумным и бездыханным.       Он боялся многих животных и насекомых. Собак, бабочек и мух, червей, змей, даже некоторых птиц. Он не боялся скорпионов и пауков, волков. Просто что-то начинало прогрызать его нервы, когда он видел животных, и он никогда не мог скрыть от них свой страх так, как от людей.       Когда острые зубы вцепились ему в ногу, из него вышел лишь сдавленный выдох, и он рухнул в старые гнилые еловые иглы. Бутыль покатилась по земле, но нож он сжимал смертельно твердой хваткой. Лишь мельком он увидел грузную черную фигуру пса, которая показалась ему неестественно громадной, словно сами адские гончие выскочили из-под земли, чтобы загнать его к дьяволу. Его ногу, сжатую в челюстях, агрессивно мотало из стороны в сторону, зубы впились так глубоко, что, попытайся он вырваться, лишился бы части мышц. Но слепая борьба была в нем сильнее всего, и другой ногой он яростно пнул пса по голове один раз, другой, пока челюсти не разжались. Затем сквозь боль резко сел и накинулся на пса, вонзая нож ему в шею, бок и мякоть живота тремя быстрыми ударами. Раздался скулеж и утробное рычание, тяжелая туша обмякала под ним. Послышался лай — еще одна собака бежала.       — Эй! — вдруг раздался неожиданный и мягкий голос.       Гоуст резко обернулся, крепко сжимая окровавленный нож перед собой. Кровь собаки выплеснулась на него, густая и горячая, и теперь неприятно холодела на руках. Но увидел он лишь молодую девушку, что сидела возле дерева неподалеку, всю в белом, чистую, как невинность, не считая красных и фиолетовых разводов на ее руке, которой она подзывала его ближе.       Гоуст не успел даже удивиться ее появлению, когда следующая собака выскочила из кустов. Он перекатился подальше, уклоняясь, но она так и не накинулась на него. Вместо этого он наблюдал, как пес опустил голову и заскулил, приклоняясь к земле перед девушкой в белом. Та махнула пальцем — и пес трусливо убежал, не оглядываясь.       — Иди сюда, — позвала она Гоуста, весело ему улыбаясь, словно они вместе играли в игру.       — Кто ты? — прохрипел он на срывающихся интонациях, пытаясь подняться. Сквозь адреналин боль не казалась существенной. Но он видел окровавленное мясо сквозь свои порванные штаны и чувствовал, как кровь влажно хлюпала в его кроссовках. Его ноги и руки были слабыми, и он едва мог пошевелить ими теперь, когда увидел весь ущерб. Вероятно, зубы твари разодрали плоть до кости. Осознание того, что с такой раной он не жилец, глубоко сидело в его голове, но шум, шок и рассеянность боли не позволяли ему думать достаточно ясно, чтобы добраться до этой мысли.       — Ах, зовите меня Мелинда, добрый сэр, — отвечала девушка, сама подходя ближе и присаживаясь возле него на землю. Ее белое платье тут же покрылось крошками и сохлыми еловыми иголками. От нее исходили добродушие и какая-то непосредственность, не свойственная ни месту, ни обстоятельствам. И в ее взгляде и улыбке была такая теплота, как будто они не были незнакомцами. — А у вас нет имени, я это знаю. Не беспокойтесь, я здесь, чтобы помочь вам.       — У тебя есть другая нога? — с насмешкой, почти желчной от боли, спросил он.       Девушка взглянула на него без понимания, но с большим любопытством, и Гоуст выпустил мерзкий смешок. Однако прежде чем он собрался сказать что-нибудь ядовитое, полное злости, девушка положила руку на его рану, и он почувствовал холод, онемение. Затем что-то неприятно, но безболезненно скрутилось в его плоти. Когда ее ладонь, все еще покрытая засохшими цветными пятнами, исчезла с его ноги, он увидел, что никакой раны больше не было. Никакой боли больше не было. Эта боль, ее отголосок все еще сидел в голове, но в теле — нет. Тогда он протянул руку, сунул пальцы в месиво крови на ноге и не нащупал ничего, кроме гладкой, слегка бугристой плоти и упругих мышц.       Это был туманный момент — между верой и неверием. То, что видели его глаза, чувствовали его пальцы, и то, что он не мог понять и не знал, как объяснить. Все это сошлось, но столкновение прошло, не задев его чувств, оставив его бессмысленно ковырять дыры в штанах.       — Как ты это сделала? — тупо спросил он.       — Это нетрудная магия, — просияла девушка, как будто бы и не ожидала благодарности, которой он пренебрег. Затем она обернулась, подняла что-то с земли и протянула Гоусту. Это оказался колчан, полный черных стрел с белым оперением. — Это необычные стрелы, — объяснила она, вкладывая их ему в руки. — Они способны пронзить любой металл и кольчугу. Но взамен каждая ломается, достигая цели, потому используйте их с мудростью.       Гоуст провел пальцем по оперению, раздумывая и пачкая белизну кровью.       — Кого я должен убивать? — спросил он, имея в виду: людей или животных?       — Всех, — ответила ему девушка. — Разве вы не знали? Это Великая Охота. У кого больше добычи, тот и побеждает. Госпожа Вивиан ждет вас. Это она позволила мне помочь. Если сумеете победить, она примет вас на празднике как почетного гостя.       Гоуст поднял взгляд, но сквозь высокие деревья не было видно Башни.       — Понятно, — сказал он. Затем осторожно, предчувствуя боль и удивляясь ее отсутствию, встал с земли и огляделся, пока не нашел то, что искал — пузатую красную бутыль, лежащую на земле. Он подошел к ней и поднял с земли.       — Сохрани это для меня, — сказал он Мелинде, протягивая бутыль. — Подарок для твоей госпожи.       Мелинда, тоже поднявшаяся, с почтением взяла протянутую бутыль и положила ее в плетеную корзину с ягодами, все это время стоявшую у дерева.       — Это честь для меня, добрый сэр, — ответила она с улыбкой. — Счастливой Охоты. Я найду вас, когда придет время.       Безумие, подумал он, отворачиваясь от нее и направляясь к тропе. Колчан висел у него на плече, лук с готовой стрелой лежал в руках. Все внутри него дрожало, но хватка и шаг оставались крепкими. Страха больше не было, но он все еще смотрел на мир и видел одну лишь рассеянность цвета, формы и сущности. Ничто не было ясно и ничему не было объяснения.       Выживай, вот и все, грубо сказал он себе, желая оборвать эту череду вопросов и пробиться сквозь собственное смятение. Забудь о цели, забудь о смыслах, забудь о том, как правильно и естественно, как должно быть и как не должно. Выживи. Если выживешь, будет время и подумать.       Он продвигался по лесу быстро, но с осторожностью, направив стрелу в землю. Она казалась простой, только слишком громоздкой по сравнению с обычными стрелами, и ничто в ней не выдавало ее необыкновенности. Но учитывая, что сделала та женщина, если она утверждала, что они, черт возьми, волшебные, он мог этому довериться.       Неподалеку послышался свист, и Гоуст прижался спиной к ближайшему дереву. Это был призывной свист. Зашуршали кусты, и среди деревьев показался пеший охотник с луком за спиной, оглядывающийся по сторонам в поисках сбежавшей собаки. Гоуст вышел из-за дерева, поднял украденный лук и прицелился. Оружие было тяжелым, тетива — плотной и толстой, и он не столько натягивал ее, сколько она тянула каждое мышечное волокно в его теле, как будто показывая, что обращаться с этим оружием мог только достойный.       Гоуст сделал ровный глубокий вдох, и на высшей точке, когда его легкие расширились, а тело замерло неподвижно, сделал выстрел. Он целился в грудь, но пронзил насквозь шею. Стрела поразила мужчину с такой силой, что утянула того на несколько шагов вперед, прежде чем он рухнул на землю.       Гоуст выдохнул. Ему не хватало винтовки. Но если бы ему пришлось стрелять из лука чаще, возможно, он полюбил бы и это оружие.       В этой игре он все еще считался добычей, но теперь он присматривался к следам и шел на звуки. Ему удалось застрелить одну собаку до того, как она взяла его след, и только глядя на нее издалека он действительно убедился в том, какими большими были эти животные, сильные, с густым черным и темно-бурым мехом и щелкающими, исходящими слюной челюстями. Как только он убил собаку, группа мужчин, из которых двое были пешими и один сидел на коне, начали оглядываться со вскинутыми луками. Он видел у них за спинами средневековые мечи и щиты, одеты все они были аляповато-неестественно, и все это казалось комедийным сном столько же, сколько и абсурдной жестокой реальностью.       Первым он убил всадника. Потом, прежде чем его укрытие заметили, нырнул вниз и через негустые заросли пробрался к низине, где деревья росли высоко и криво, будто готовы были вот-вот упасть. Он затаился там, держась за низко склоненные ветви и ожидая, прислушиваясь к шелесту шагов по моховому и лиственному ковру земли. Когда один из мужчин подошел ближе к уступу и склонился, чтобы заглянуть вниз, Гоуст обошел его, вонзил два раза нож ему в шею и толкнул вниз. Затем он догнал третьего, но стрела, пролетевшая мимо, заставила его снова пригнуться и поспешно приготовить собственный выстрел.       — Я тебя видел! — окликнули его. — Что за самонадеянность, и все же какая смелость! Именно таким, как ты, будут рады на этой Охоте. Следует уметь веселиться, не так ли, чужак?       И стрела пролетела сквозь еловую ветвь, за которой он укрывался, едва не задев его плечо. Гоуст замер неподвижно, напряженно вглядываясь вперед сквозь занавес свисающих иголок. Мужчина стоял несколько секунд, направив стрелу в его сторону, но затем, убедившись, что из-за деревьев никто не выйдет, медленно повел луком вокруг, высматривая любое движение. Когда он отвернулся, Гоуст бесшумно прицелился и сделал выстрел. Стрела пронзила кольчугу, и со сдавленным вздохом мужчина упал. Он не умер, но, постанывая, полз по земле и все пытался достать рукой до застрявшей в спине стрелы. Но даже если бы он сумел ее ухватить, она наверняка пронзила его сердце, и он лишился бы сознания раньше, чем сумел бы ее обломать и вытащить.       Гоуст направился дальше по тропе, держась ближе к лесу. Его глаза скользили по местности, выискивая всех, кто мог прятаться. Птицы не пели, насекомые не стрекотали, и вокруг царило полное безмолвие. Это безмолвие в своей давящей пустоте все нарастало, и в какой-то момент он остановился, не чувствуя ничего и в то же время предчувствуя, что в этом ничто и крылась опасность. А потом его горло разорвалось, пораженное стрелой, и боль ярко, почти ослепительно вспыхнула, как солнце среди пустыни. На мгновение он лишился сознания, ушел, исчез, слился с жарким воздухом Мексики и песками ее пустынь, как ад, в который ему предназначено было вернуться после смерти.       Потом зрение вернулось к нему, и он едва не упал, случайно схватившись за шершавую кору дерева. Ноги, путаясь понесли его в лес, в голове было пусто, не было ни паники, ни страха, потому что не было осознания, даже когда краем глаза он видел зазубренный металлический наконечник стрелы, покрытый кровью, торчащий прямо у него под подбородком.       Потом еще одна стрела вонзилась ему в плечо, и он упал, захлебываясь кровью. Это была его первая попытка вдохнуть, перед глазами потемнело, в горле заклокотало. Дежавю погрузило его в прошлое — пытки водой и тот раз, когда осколок гранаты застрял у него в шее. Он не в первый раз лишался крови так обильно. Когда-то он разговаривал с поврежденной гортанью.       Кровь пачкала зеленую траву под ним. Зрение мутилось — все казалось еще темнее, чем раньше, будто даже чудесное дерево погасло. Половина тела перестала ощущаться, поэтому он почти не почувствовал пинок в бок — просто повалился на раненое плечо и не смог издать ни звука — только выхаркал кровь на маску, задыхаясь от боли. Сверху на него смотрел мужчина с лицом, лишенным жестокости или радости победы. По этому лицу, чистому и ясному, он ничего не мог прочесть.       — Хм, — услышал он, и губы мужчины под тонкими усами зашевелились. — Замечательный трофей.       Мужчина достал что-то блестящее, и Гоуст, с силой сосредоточив плывущий взгляд, разглядел лезвие. Это лезвие прижалось к его шее, прямо туда, где хлестала кровь.       — Теперь надо подумать, как будет лучше это сделать. Признаюсь, мне никогда раньше не приходилось отрезать никому голову. Если это будет мучительно, мои величайшие извинения.       Гоуст едва понимал его. Все казалось то фиолетовым, то бурым, то синим и каким-то прерывистым. Он не чувствовал своей шеи, только горячую боль, врезающуюся в грудь и в голову. Но когда в шею ему вонзился нож, он вскрикнул и дернулся с такой силой, что кровь изо рта полилась ему на глаза. Его пятки уперлись в землю, руки сжались в кулаки, и что-то было в его правой руке, что-то жесткое и тонкое.       Его глаза, застланные красной дымкой, скользнули к лицу мужчины. Тот смотрел досадливо и расстроенно, ковыряясь ножом в его шее. В один миг почувствовав слепое бешенство, Гоуст крепче обхватил продолговатое древко стрелы и движением, в которое направил всю свою силу, вонзил стрелу в мягкое незащищенное место под челюстью мужчины. Движение перевалило его на бок, и он замычал в агонии. Мужчина с застывшим изумленным лицом рухнул рядом с ним, совершив слепую и неудачную попытку дотронуться до торчащей из головы стрелы.       Когда Гоуст в следующий раз открыл глаза, он испугался, потому что не помнил, как закрывал их, и, если они были закрыты, с большой вероятностью он должен был умереть. Но перед ним была девушка в белом — Мелинда, — и она держала свою холодную руку, покрытую красным, на его шее. От нее исходил кислый запах лесных ягод, и бронзовые волны ее волос падали ему на грудь. Однако на ее лице была милосердная улыбка, хотя и лишенная сострадания, будто боль для нее ничего не значила.       — Поздравляю, добрый сэр, — произнесла она, — вы победили.       И она движением своих изящных рук обломала древко стрелы в его шее. Затем осторожно вытянула застрявшие обломки. В горле тут же захлюпало и заклокотало, но почти сразу боль снова прошла, и он смог вдохнуть, не давясь кровью.       — Ну вот и все, — сказала Мелинда. — Мне очень жаль, что я не смогла избавить вас от этого, — она провела по его шее, — но такая магия мне неподвластна.       Он не сразу понял, что она говорила о пряди волос, сплетенных в косу вокруг его шеи.       — Спасибо, — прохрипел он, не в силах надышаться, чувствуя влагу слез на своих слипшихся от крови веках.       Мелинда прекрасно улыбнулась ему.       — Ну что вы, это честь для меня. Поднимайтесь же. Я провожу вас к госпоже Вивиан. Она вам очень обрадуется.       Она приподняла его голову с колен, помогая ему подняться, и он сел, совершенно не чувствуя той боли, которая заставила его ужаснуться собственной смерти минуты назад. Рана на шее была исцелена, и он нащупал только старые шрамы, никаких дыр.       Однако стоило ему поднять глаза, как он увидел высокого черного коня, а на коне — пять свисающих человеческих голов и две песьи головы. Он в онемении уставился на это, чувствуя, что снова терял дыхание — на этот раз из-за жуткого, всепроникающего омерзения.       Он обернулся и застал Мелинду за тем, как она с помощью кинжала ловко отрезала голову упавшему мужчине.       — Лучше оставить стрелу, не правда ли? — поинтересовалась она у Гоуста, вертя голову из стороны в сторону. — Это впечатляюще.       Тошнота подкатила к горлу, и Гоуст задрал маску. Его вырвало в траву одной кислой желчью. Он видел хуже. Он видел публичные казни. Людей, подвешенных голышом и оскопленных, поджаренных на солнце. Переломанных и разорванных напополам. Он видел кровавую дыру в черепе человека, которого любил. И все же в этом, в этих отрезанных головах, что-то было. Мысль о том, что не бессилие рождало жестокость. Что даже здесь, среди нигде, люди, способные залечивать раны прикосновением, отрезали головы проигравшим.       Он вытер рот, кислый и покрытый кровью; натянул липкую маску. Мелинда поглядела на него в удивлении. Она отложила голову и протянула руку, но он отшатнулся от нее, поднимаясь на ноги.       — Не прикасайся ко мне, — выдавил он, и его низкий скрипучий голос звучал тем более жалко. Он проглотил эту ноту, пытаясь задавить слабость, и едва не прорычал: — Зачем?       Мелинда все еще выглядела удивленной.       — А как же тогда госпоже Вивиан узнать наверняка, кто победил? — спросила она.       — Конечно, легче сосчитать по головам, — раздался веселый голос позади, и Гоуст, резко обернувшись, увидел, что все головы, как могли, смотрели на него, а одна ухмылялась. Ее губы зашевелились: — И это гораздо веселее простой охоты.       — Нечестный бой! — вскричала другая голова. — Разве владычица наша Вивиан признает победителем охотника со столь грязными уловками? Ко мне подкрались со спины!       — Можешь попробовать пожаловаться, — невнятно проговорила голова, которую держала в руках Мелинда. Челюсть едва шевелилась из-за торчащей стрелы. — И поглядим, как тебе позволят охотиться в следующем году.       Гоуст зажмурился, засунул руки под прорезь маски, вцепился в волосы и крепко сжал. Под нос он прошептал себе: «блядь» и «твою мать», пытаясь успокоить себя знакомыми словами. Он хотел кричать, но только бормотал без конца, не желая ни видеть, ни слышать.       Когда он успокоился и снова открыл глаза, Мелинда привязывала голову к седлу. Закончив, она обернулась на него с любопытством.       — Идем к твоей госпоже, — сказал ей Гоуст.       Мелинда улыбнулась и подняла с земли корзину с ягодами и красной бутылью. Гоуст помог ей забраться в седло, а сам взял коня под уздцы и повел их по тропинке сквозь долину.       Мелинда указывала ему, каких мест стоило опасаться из-за ловушек. Кроме ям, утыканных кольями, здесь были механизмы искусственных оползней и веревочные сети, покрытые ядом. Головы продолжали то и дело переговариваться между собой. Гоуст не слушал их, а смотрел туда, где сквозь редеющие деревья виднелась верхушка Башни — уже близко.       Когда лес кончился и впереди простерлась чистая земля, спускающаяся зеленым водопадом со стены, путь им преградила узкая река, которую пересекал могучий ствол дерева, вросший корнями и кроной в один и в другой берег. Река казалась бесконечно движущейся, и, приглядевшись, Гоуст различил плавающих прямо под поверхностью рыб. Они были достаточно большими, чтобы сгрызть чью-нибудь ногу, а Гоуст не сомневался в наличии у них острых зубов.       Он потянулся к седлу и начал развязывать веревки.       — Что вы задумали? — поинтересовалась Мелинда.       — Лошадь не пересечет реку, — ответил Гоуст. — Мы возьмем эти головы и пройдем по дереву.       — Это хорошее решение, — сказала Мелинда. — Но вам не нужно беспокоиться о нас. Идите вперед по дереву, мы же пройдем по воде, и увидите, что с нами ничего не случится. Вам же, если вы захотите ступить в эти воды, невредимым из них не выйти.       Он поднял на нее глаза.       — Ты уверена?       Мелинда радостно улыбнулась.       — Да, добрый сэр. Идите же и ни о чем не переживайте.       Как она и повелела, он пересек реку по дереву. Ствол был старым, кора осыпалась, но вряд ли на свете существовал деревянный мост крепче этого. Преодолев реку, он обернулся и увидел, что Мелинда направила коня в реку. Но вместо того, чтобы погрузиться в воду, конь ступил на поверхность, словно та была из стекла, хотя вода продолжала плескаться под копытами.       Оказавшись на другом берегу, конь только мотнул гривой и подошел к Гоусту, словно призывая его взяться за свисающие поводья. Гоуст, не имея сил для удивления, снова повел их вперед.       После реки их встретили люди. Они располагались лагерями на крутых скатах земли, разжигали огни и жарили дичь. Завидев Гоуста, и Мелинду, и коня с трофеем из шести голов, они радостно махали руками, поднимали тосты и выкрикивали приветствия. Гоуст рассматривал их с отстраненной враждебностью, хотя знал, что они не нападут.       Вскоре люди начали спускаться с холмов и следовать за ними на некотором расстоянии. Один за другим, и они создавали густую колонну, тянущуюся хвостом.       — Что они делают? — спросил Гоуст.       — Чествуют вас как победителя, — ответила Мелинда. — Все отправляются в Башню Гимнов, чтобы увидеть, как поприветствует вас госпожа Вивиан.       — Разве я не чужак?       — Победителем может стать кто угодно, — объяснила Мелинда. — Но не у всякого хватает на то смелости.       Одна из голов фыркнула. Гоуст понял точку зрения.       Они подошли к Башне целой процессией, и там, в ее пределах, их встретили еще радостнее — во дворе перед воротами собралась целая толпа. Со всех сторон раздавались крики: «Добро пожаловать в Башню Гимнов!», «Победителю честь и слава!» Повсюду были развешаны флаги и вымпелы, лилась резкая музыка свирелей, люди хлопали и улыбались. Каменная Башня песочного цвета возвышалась над всем этим с величественной средневековой простотой, лишенной мистического ужаса, но враждебная и угрожающая самой своей древностью.       Когда они оказались во дворе, осыпаемые лепестками цветов из окон и окруженные столпотворением людей, Гоуст помог Мелинде слезть с лошади, и они начали отвязывать головы от седла. Гоуст взял все шесть и перекинул через плечо, не слушая, как они вопили о грубом обращении. Мелинда шла впереди, и народ почтительно расступался перед ней. Видя Гоуста, они склонялись и провожали его вперед взмахами рук.       Так они оказались в Башне, и высокие двери распахнулись, пропуская их в большой пиршественный зал. Это было светлое место, полное шума и песен. Мужчины и женщины сидели за длинными столами, распивая вино из серебряных кубков, поедая мясо, пироги и фрукты. Но самым необыкновенным зрелищем была женщина во главе стола — увидев ее, Гоуст едва не сбился с шага. Вся белокожая, с обнаженными плечами и руками, в белоснежных одеждах, расшитых серебряными нитями и кожей, она восседала на высоком стуле, и у нее на шее не было головы. Белокурая голова лежала в руках высокого и мрачного мужчины, что стоял чуть позади нее. Вся картина была настолько причудливая и странная, что ее детали угадывались не сразу. Необыкновенный вид мужчины — кольчуга и доспехи с рваной туникой, огромный лук, прислоненный к стулу, с колчаном, повисшим на спинке. Все это казалось несущественным тогда, когда голова женщины пристально смотрела на них, входящих в зал, и Гоуст ясно ощущал на себе ее взгляд.       — Тишина! — громогласно воскликнула голова, и все разговоры сразу же почтенно стихли.       Мелинда, остановившись посередине зала, сделала изящный реверанс. Ее руки, испачканные пятнами сока, приподняли юбку, покрытую грязью, но чистую даже от капли крови.       — Почтеннейшая госпожа, — произнесла она, — я привела к вам победителя Великой Охоты — странника без имени.       Зал зашумел, не то от возмущения, не то от удивления, не то от восторга, не то от всего сразу. Гоуст быстро огляделся. Люди смотрели на него с ужасом, отвращением, презрением, восхищением и восторгом. Он снова посмотрел на Вивиан. На ее голову, покоящуюся в руках рыцаря.       — Поглядите сами на его добычу! — призвала Мелинда, затем обернулась к Гоусту.       Он снял с плеча головы и бросил их на пол. Общее «ах!» разнеслось вокруг подобно стае маленьких птиц. Вивиан опустила взгляд на головы, а потом над залом раздался ее чистый звучный смех.       — Не могло быть сомнений в твоей победе, безымянный рыцарь, — произнесла она. — Я наблюдала за твоими сражениями и видела твою хитрость и подлость в бою. Но сестра моя поведала мне о тебе, о твоих смертях и битвах, и я нахожу твое бесчестье даже более достойным восхищения, чем честность каждого благородного мужа с мечом.       Гоуст запутался в ее словах, как в сетях, — она тоже называла его рыцарем, говорила о сестре — Нимуэ? — и судила его убийства. Ему было ясно лишь то, что все это было комплиментом.       — Благодарю, — напряженно ответил он.       Вивиан, похоже, устроил его ответ.       — Ты явился сюда за моим благословением, и за свою победу ты его получишь. А пока — сядь за стол и вкуси еды, подкрепи силы. Поприветствуем же победителя в Башне Гимнов!       Раздался свист, и тут же появилось множество девушек, которые подняли все головы с земли и унесли их в другие комнаты. Вновь заиграла музыка, и люди торжественно подняли свои кубки, чтобы выпить. Гоуст осторожно сказал:       — Нимуэ повелела мне передать кое-что.       — Нимуэ? — в голосе Вивиан послышался оттенок удивления. — Давно я о ней ничего не слышала. Что ж, что желает она мне передать через твои руки?       Мелинда протянула ему корзину, и Гоуст достал из ягод черники и малины красную бутыль, приложил к ней письмо Нимуэ. Затем, едва догадываясь, что делать, приблизился к столу и протянул бутыль с письмом восседающему на стуле телу Вивиан. Оно протянуло белые сильные руки и уверенным движением забрало бутыль и письмо. Мужчина, что стоял рядом с креслом, повернул голову Вивиан так, чтобы она могла рассмотреть дар.       Пальцы раскрыли письмо. Вивиан смотрела на него хмуро, потом подняла глаза на Гоуста и развернула перед ним бумагу. Письмо было пустым.       — Ты можешь это объяснить?       — Нет, — ответил Гоуст.       Руки Вивиан взялись за бутыль. Когда крышка слетела, в зал вырвался дикий крик, пронзительный и полный ужаса. Он эхом отозвался повсюду, добравшись до самых арочных сводов, и весь зал в один миг словно вздрогнул от густой эмоции, звучащей в нем. Гоуст поморщился, оглядываясь, сперва не понимая, кто кричал. Люди за столами и гости закрыли уши и съежились. Голова Вивиан упала вниз, когда мужчина, держащий ее, жалобно взвыл и спрятал лицо в ладонях.       В тот же миг тело госпожи Вивиан поднялось со стула — она была высокой, более двух метров ростом, даже без головы — рука потянулась за луком и стрелами, длинная нога, обнаженная вокруг разрезов юбки, ступила прямо на стол, и Гоуст, подняв глаза, увидел ее, возвышающуюся над собой, всю в белом, без головы, как Эринию, как Немезиду, вскинувшую лук со стрелой, способной оставить от его лица лишь громадную разорванную дыру.       Где-то рядом Мелинда и несколько других девушек вскинули руки, и голос тут же оборвался. Осколки красной бутыли лежали на каменном полу. В тишине послышались тихие стенания — люди дрожали и горько плакали, словно кто-то умер. Безмолвно плакал и рыцарь, дрожащими руками поднимающий голову Вивиан.       Но Гоуст не отрывал взгляда от нацеленной на него стрелы. Его рука сжимала колчан, висящий на плече. Но это было бесполезно. Стрела Вивиан прошла бы сквозь его голову и обломалась бы о пол позади него еще прежде, чем он успел бы потянуться к собственным стрелам.       — Мне стоило бы убить тебя прямо сейчас, безымянный рыцарь, — холодным, как лед, голосом произнесла Вивиан. — Но я терпелива; я знаю столько более веселых, более жестоких способов расправы…       Гоуст держал руки пустыми и поднятыми. Он не помнил, когда в последний раз принимал такую позу. Вероятно, перед заложниками, которые готовы были закричать при виде него.       — Я не знаю, что произошло, — сказал он внятно и ясно, желая убедить. — Я сделал то, что она приказала сделать.       — Тогда она совершила месть твоими руками! — рявкнула Вивиан, и ее голос вдруг обрел силу, схожую с волчьим рыком. Вокруг продолжали раздаваться плачи. — И за свою неразумность ты заслуживаешь смерти.       — Постой! — попросил Гоуст напряженным голосом. — Подожди. Есть еще кое-что. Еще дар. От Мерлина. Я не вооружен. Я просто достану его.       Тело стояло неподвижно и твердо, и он мог видеть, с какой силой пальцы сжимали лук. Видел натяжения мышц на обнаженных руках, то, как кожа бугрилась в местах, обхваченных серебряными браслетами. Причудливое сочетание силы и женственности.       Вивиан ничего не сказала, ожидая. И он медленно опустил руку во внутренний карман куртки, достал золотой торк и поднял его так, чтобы голова Вивиан могла увидеть.       — Мерлин велел передать это тебе, — сказал он. — Я взял его у Нимуэ. Это не ложь.       После нескольких тяжелых секунд молчания Вивиан произнесла:       — Будь это ложь, ты лежал бы здесь, мясо, кости и кровь для моих собак.       Ее лук опустился, и Гоуст бесшумно выпустил застывший в груди воздух. Его сердце надрывалось, колотясь о грудную клетку. Вивиан протянула руку и забрала у него золотое кольцо. Затем произошел странный, полный безмолвной торжественности ритуал. Ее тело обернулось и опустилось на колени, наклонилось так, что это напоминало поклон. Все стенания вокруг затихли, люди во все глаза наблюдали за происходящим, не смея издать ни звука. Рыцарь, бледный и с красными глазами, поднял голову и осторожно положил ее на шею — плоть идеально сошлась за исключением суровой красной полосы разрыва. Руки Вивиан надели торк, скрывая рану — и так голова прикрепилась к телу.       Вивиан вдохнула полной грудью, закрыв глаза, и шумно, с наслаждением выдохнула. Затем поднялась на ноги, все еще возвышаясь над всеми присутствующими, и провозгласила:       — Теперь этот день поистине достоин торжества. Забудьте печали! Пейте и веселитесь!       И все разразились слезами — но на этот раз от счастья. Последовали объятия, радостные восклицания. Гоуст смотрел на все это, ощущая себя случайным зрителем в центре странной театральной постановки и все еще ожидая, что его вот-вот пронзят насквозь.       Но Вивиан опустила на него свой холодно-голубой взгляд и сказала:       — Ты вернул принадлежащее мне по праву, но и нанес мне глубочайшее оскорбление. Ты достоин прощения за свою глупость, но достоин ли благословения?       — Нимуэ приказала мне, — сказал Гоуст. Он все еще не мог привыкнуть к тому, как голова Вивиан подходила к телу. — Мне нужно было ее благословение. Если бы я мог просто отрубить ей голову, я бы сделал это.       Вивиан вдруг громогласно расхохоталась, и все воинственное напряжение, которое пронизывало ее и натягивало ее мускулы, обратилось в яркую, созидающую силу.       — Я принимаю этот ответ, безымянный рыцарь. Говоришь, дар от Мерлина? Значит старый дурак все еще у нее. По крайней мере, он дал тебе ценный совет. Сегодня ты получишь мое благословение — за свою смелость и свое воинское мастерство, которые я уважаю более всего на свете, кроме только верности.       — Ты называешь меня рыцарем, — сказал Гоуст. — Почему?       — Всякий славный воин — рыцарь. Хотя ты, я все же думаю, не один из них. Слишком хитер, низок родом, да и чести в тебе мало, много только гордыни. Но в ваше время и короли — подлые глупцы, что уж говорить о рыцарях? Всякий человек выдает себя не званием, а действием. И ты, лишенный имени, хорошо это подтверждаешь.       Вивиан подняла руку и ненадолго положила кончики пальцев туда, где во впадине между ключицами можно было услышать сердцебиение Гоуста. Он стоял напряженный, со сжатыми кулаками, и как никогда ясно видел: ее рука была достаточно большой, чтобы без труда задушить его.       — Я дарую тебе благословение — продолжай свой путь, безымянный воин. — И она объявила всему залу: — Слушайте все! Таков будет мой указ: я желаю, чтобы этому человеку нашли лучшего коня из всех моих конюшен; чтобы ему даровали любое оружие, хранимое в моих оружейных, какое он только пожелает; и чтобы все раны, полученные им, были заживлены, дабы он мог отправиться в дорогу исполненный сил!       — Да будет так! — восклицали в зале.       Когда все вернулись к празднованию и музыка струн зазвучала вместе с музыкой голосов, Вивиан спустилась со стола и повесила свой лук обратно на высокий стул.       — Ну же, сэр Балин, — сказала она резко, со смехом, но и со злом, обращаясь к стоящему рядом рыцарю. — Верните своему лицу достойное выражение, как вы есть достойный муж. Не гоже такому, как вы, склоняться и плакать от чувства вины.       Рыцарь молчал, стоя мрачно и не глядя на нее. Его рот был крепко сжат, руки убраны за спину. Вивиан отвернулась от него, уперла обе свои руки в стол и обратилась к Гоусту.       — Итак, безымянный рыцарь, какое оружие ты предпочтешь иметь? Поверь мне, такой оружейной, как у меня, ты не отыщешь ни в одной земле. Мечи, которыми сражались короли, копья, кои оканчивали войны, кинжалы великих убийц.       С сухим юмором он подумал, что вряд ли где-то в ее арсенале могла быть винтовка.       — Это подойдет, — ответил он, дотрагиваясь до лука, висящего за спиной. Легкое, подходящее для дальнего боя. От мысли иметь меч ему становилось смешно, но смеялся он только над безумием самого себя и ни над чем больше.       Вивиан оттолкнулась от стола и повелела рыцарю:       — Сэр Балин, я хочу, чтобы вы принесли мне лук, хранимый за девятью замками и охраняемый черепом любимой королевы Корнуэлла.       Рыцарь, не говоря ни слова, удалился.       — Носи эти дары с честью, — сказала Вивиан. — И не опозорь оружие, созданное для крови. Теперь иди. Моя возлюбленная ученица позаботится о твоих ранах.       Гоуст увидел, как Мелинда потянулась к нему, и сделал шаг назад. Но она, тем не менее, обвила себя вокруг его руки, мягкая и настойчивая, как стебель плюща, и слегка подтолкнула его к одной из дверей, что была спрятана за множеством фигур празднующих. Когда они покинули зал, всеобщее торжество приглушилось, а затем вовсе стихло. Они оказались в узком коридоре с витражными окнами желтых, голубых и зеленых цветов, и тусклый свет, идущий снаружи, заставлял их едва-едва светиться причудливым, волшебным сиянием.       — Куда мы идем? — настороженно спросил Гоуст.       — Не тревожьтесь, господин рыцарь, — ответила Мелинда. — Я всего лишь желаю проводить вас и осмотреть ваши раны, прежде чем вы покинете нас.       Они некоторое время шли в тишине. Шаги их гулко отзывались в пустом коридоре. Следующая дверь вывела их к широкой угловой лестнице, и, спустившись вниз, они оказались в еще одном открытом дворе, и распахнутые ворота под грубой каменной аркой вели в густую звездную ночь. Звуки празднования казались здесь далекими, почти призрачными, и он вновь, неожиданно остро, ощутил себя здесь чужаком, здесь, под звездами чужого мира, под звездами среди нигде. Он забыл, куда и зачем шел, забыл самого себя, на мгновение потерялся во всем, ибо все, что знал, смешалось со всем, чего он не мог и вообразить, но видел воочию. Так выглядело его отрицание, так выглядел побег от скорби. Собаки, стрелы и волшебницы, но не горечь потери.       Но во всем этом был смысл. Глупый, незначительный, и все же был. В чем он себе не признавался, но что хорошо знал, так это то, что за всем этим — за болью и облегчением, за недоумением и блужданием — скрывалась надежда, и именно за ней он шел, ею был ведом. Ему пришлось бы назвать себя дураком, презреть себя за глупость, вспомнить о худших моментах прошлого, если бы он дал этой надежде шанс. Но он обходил ее, отказывался от нее и предпочитал шагать, а не раздумывать о шагах. Но в тот момент, момент самораспада и самозабвения, ему пришлось напомнить себе об этой надежде, чтобы не заблудиться в царящем вокруг хаосе.       Из смятения его вывело прикосновение к лицу — и он отшатнулся так, что Мелинда ахнула. Он смотрел на нее дикими глазами, а у нее все еще было доброе, только искренне удивленное выражение лица, и руки все еще были покрыты разводами ягодного сока.       — У вас рана вот здесь, — и она указала на свой глаз, — я всего лишь хотела исцелить ее.       — Не надо, — сказал он, имея в виду не трогай мое лицо. Он сбросил колчан, убрал со спины лук. Снял рваную куртку и стянул через голову толстовку, оставшись в футболке. Затем показал ей разорванные раны от когтей на плечах, больше не кровоточащие, но болезненно воспаленные. — Можешь помочь с этим?       Она так и сделала. Ощущение магии все еще было сюрреалистично. Неприятно, как больничное онемение, которое всегда означало беспомощность, но в то же время совсем по-другому, как прохлада и свежесть на разгоряченной коже. От ран не осталось и следа, кроме засохшей крови, и это все еще было чудо, в которое он не мог до конца поверить, даже если видел его своими глазами. Мелинда исцелила царапины от шипов на его руках и ногах, приложила руку к нескольким синякам, как будто наверняка знала, где они находились. Он чувствовал себя усталым, но был здоров, и никакая боль не тревожила его, кроме жжения возле глаза.       Он надел толстовку, застегнул куртку. Аккуратно прикоснулся к закрытому карману с прахом, чувствуя странную, щемящую боль внутри, еще не сильную, но уже заставляющую стиснуть зубы.       — Кажется, это совсем испорчено, — грустно произнесла Мелинда, оглядывая его маску. — Зачем вам это нужно?       — Чтобы скрыть лицо, — ответил Гоуст.       Мелинда улыбнулась, словно в этом не было ничего необычного.       — Как интересно! В таком случае я не буду просить вас снять ее. Хотя я могла бы убрать кровь, если хотите.       — Я не сниму ее.       — Мне просто надо прикоснуться, — она показала ему свою испачканную ладонь, и он задумчиво осмотрел ее изящные пальцы, тонкую кисть, мягко очерченную, и словно бы сияющую белизной кожу, как будто она сошла с красивых старых картин. Всякий, кого он встречал на землях Авалона, был чем-то необыкновенен, неестественен, принадлежен какому-то другому миру, миру картин и вечной стылой красоты. Миру странных и жестоких обычаев, клятв, волшебства.       — Почему твои руки испачканы? — спросил он.       Она смущенно сплела пальцы, как будто стесняясь своих рук. Хотя Гоуст не находил это ни отвратительным, ни привлекательным, ему виделось очарование в этой испорченной красоте. Когда он был маленьким, он с любовью смотрел на сломанные вещи. Когда он вырос, он перестал любить вещи.       — Однажды я проявила жестокую жадность и за то поплатилась, — коротко и грустно сказала Мелинда. Но затем слегка улыбнулась. — Однако я все еще очень люблю ягоды.       Гоуст чуть наклонил голову, чтобы почувствовать косу, оплетающую шею. Он хотел сказать Мелинде, что она может прикоснуться. Дышать в этом дерьме, испачканном кровью, грязью и слюной, было тяжело и мерзко. Но все в нем восставало против чужого участия, против сближения, и слова позволения вставали поперек горла, когда коса предупреждающе сжималась.       — Спасибо за помощь, — только и сказал он, потому что на самом деле больше ничего не хотел говорить.       Она просияла.       — Как я и говорила, это честь для меня, добрый сэр.       Он смотрел на нее пристально и не мог найти в ней ничего неискреннего.       — Мы с тобой уже виделись однажды, — сказал он. — Ты знаешь меня.       — Конечно, — отозвалась она все так же наивно и дружелюбно. — Ведь вы сражались от моего имени. Я этого не забыла.       У кого бы он ни спрашивал, история не становилась яснее.       — Тогда на мне тоже была маска?       — Именно так. По ней я вас и узнала, хотя та была куда более жуткой.       Как так получилось? Как это было возможно? Почему я этого не помню? Почему это произошло? Разве это был я? Он хотел задать множество вопросов, но знал, что у нее не будет ответов.       В это время послышалось лошадиное ржание и раздался перестук копыт по мощеной дорожке двора. К ним приближались двое мужчин в простых, несколько смешных одеждах, и комично маленьких по сравнению с сильным высоким конем, которого они вели. Конь был вороной, уже оседланный, с короткой гривой и длинным хвостом. Он густо фыркал и мотал головой, словно недовольный сопровождением. Гоуст почувствовал усталость, глядя на него. Он никогда не сидел на лошади. На верблюде — однажды, но и тот опыт он предпочел бы забыть, как и боль в спине и заднице.       — Самый лучший конь из конюшен нашей госпожи Вивиан, сэр, — произнес один из мужчин, пытаясь остановить коня, который непослушно продолжал шагать. — Как и было приказано. Будьте осторожны с ним, у него… характер.       Послышались грузные шаги, легкий металлический звук. Мелькнули огни — это в тусклом свете сияли доспехи. Из ночи к ним шел мужчина по имени Балин, а в руках он нес лук из черного дерева, весь усеянный узорами. Он остановился рядом с Гоустом и без нелепой почтительности, по-простому протянул ему лук, молча и с неудовольствием. На его лице была измученная тень, какая-то обозленность. Когда Гоуст забрал лук, он произнес:       — Это оружие принадлежало лучшему человеку своего времени. Это позор — отдавать его чужаку, недостойному даже ступить в эти священные земли.       Гоуст перекинул лук через плечо и ответил:       — И все же я здесь, а от него вряд ли остались даже кости. Что за сука — жизнь, а?       Вряд ли Балин понял все, но понятого было достаточно, чтобы желваки заиграли на его щеках. Он схватил себя за руку странным жестом, словно у него что-то заболело. Мелинда ахнула.       — Сэр Балин! — предостерегающе воскликнула она.       Забавная мысль пришла Гоусту в голову.       — Даже если бы ты ее бросил, — сказал он, кивая на перчатку, — я бы не поднял.       — Я бы не бросил, — ответил Балин без жара, только с мрачностью и разочарованием сроком в сто лет. — Такое сражение было бы не в честь тому, кто себя уважает. Если не моя рука вас убьет, то рука другого подлеца, еще более недостойного, нежели вы.       — Тогда жить мне вечно, — бесстрастно произнес Гоуст, — потому что такого не сыскать.       Балин не одарил его ничем, кроме темного взгляда, после чего развернулся и вновь ушел в ночь. От одного взгляда в его спину Гоуст ощущал всепоглощающую бессмысленность предсмертного ожидания. И ничего более. Он вспомнил, почему ненавидел разговоры. Столько голоса, потраченного впустую, и всякое слово — просто шаг к ничто.       Мелинда подняла с земли колчан со стрелами и подала ему.       — Сэр Балин поступил неучтиво, — сказала она, — так грубо вручив вам честно подаренное оружие. Еще же неучтивее то, что имя этого оружия так и не было названо. Знайте же, что имя этому луку — Фейл-нот, что означает «не знающий промаха», и носил его сам сэр Тристам Лионский, которому не было равных в стрельбе и охоте. Однако не держите на сэра Балина зла — он верный шут при госпоже Вивиан и останется таким навечно, и уже это для него очень унизительно. Если можете, то лучше посмейтесь над ним, а не предавайтесь злости.       Гоуст не испытывал ни злости, ни веселья. Ему было все равно; он желал скорее уйти. Предания старины утомляли его больше, чем необходимость убивать.       Он взял протянутый Мелиндой колчан и повесил его на плечо. Затем взглянул на коня и со вздохом приблизился. Конь был чертовски огромен, но Гоуст влезал на некоторые стены, не пользуясь оборудованием, и немного скривиться в поисках равновесия, чтобы поставить ногу в стремя и дотянуться до луки, не было большой проблемой, хотя вид у него, вероятно, был в высшей степени нелепый. Мужчина, что привел коня, согнулся и бросился ему в ноги, подставляя спину в качестве ступени, и Гоуст только и смог выдавить «ебаный ад», прежде чем сам забрался в седло. Конь все это время был терпелив, но начал переступать с ноги на ногу и фырчать, как только Гоуст оказался у него на спине.       — Доброй дороги, сэр, — попрощалась Мелинда, глядя на него с улыбкой снизу вверх.       — Спасибо, — сказал он. Затем добавил: — Я нашел то, что искал? В нашу прошлую встречу.       — Это мне неизвестно. Но я надеюсь, что на этот раз вам удастся все, что бы вы ни задумали.       Он кивнул, не имея слов для ответа. Затем слегка пришпорил коня, одновременно натягивая поводья, и конь развернулся, чтобы легкой трусцой направиться вниз по холму, прочь от Башни Гимнов, во тьму.