прах и кости

      

Но песнь сохранит твое имя. Грядущие времена услышат о тебе, услышат о Мораре павшем. «Песни в Сельме»

             Моргана привела его на вершину Башни Раскаяний, где яркий свет выжигал зрение и весь остров казался темным, неподвижным и цветистым пятном, переходившим от зеленого лета к белой зиме, далее к красноте крови, тьме скорби и, наконец, к выцветшим просторам земли иллюзий. Белая стена спиральной лентой стелилась меж холмами и долинами, и с высоты все Башни казались причудливыми столбами, угрожающе, но далеко высившимися, как предупреждение.       Края Башни Раскаяний осыпались, врезаясь в Великое Древо. Моргана вскинула руки и громовым голосом разнесла вокруг наполненные магией речи, призывавшие раскрыться вход в Аннун. Длинные воздушные рукава ее серебристо-серого платья скользнули, обнажая белые руки, полные ожогов и язв, — ведьмины руки.       Великое Древо сотряслось, и столь громкий треск рассек воздух, что казалось, будто раскалывалась сама земля. Темная рана вскрылась на стволе Великого Древа, приглашая войти внутрь, в кромешную ночь.       Рыцарь-Призрак подошел к краю Башни, ступил на огромную светящуюся ветвь, похожую на мост, и по ней прошел до открывшегося в стволе разлома. Там, внутри, было сумрачно — лишь крошечные щели пропускали внутрь свет. Спуск вниз неровными ступенями закручивался вдоль ствола, ведя в самые глубины земли, откуда доносился страшный стон, далекий и могучий.       Долго Рыцарь-Призрак спускался вниз, пока не увидел, как со дна Древа к нему поднимались мертвецы, один за другим. Серые, бессмертные, похожие на кости в обмотках тонкой кожи, они издавали нечеловеческие звуки, эхом вьющиеся к вершине. Рыцарь-Призрак снял со спины меч Калех и приготовился встретить мертвецов.       Стоило им увидеть его, почувствовать его, как тут же движения их стали быстрее, и они помчались на него в безумном желании пожрать, забрать его плоть, вкусить жизнь. Взмахи меча обращали тела их в лед, но было их так много, что едва Рыцарь-Призрак успевал отбиваться. Они теснили его наверх, но он упорно прорубал себе путь. Рукоять меча разрасталась ледяными шипами, врезаясь в его плоть, и красная горячая кровь струилась по холодному лезвию — брызги ее разлетались, когда он наносил удары. И руки его были повреждены так, что никогда больше, сколько он жил, не мог он взять в руки оружия, не испытывая при том чудовищной боли. И все же он сражался до последнего мига своей жизни, ибо такие, как он, не могли жить иначе.       Мертвецы шли ордой; их тяжелое зловонное дыхание создавало облака смрада. Они спотыкались друг о друга и падали, стремясь добраться до него, и он видел их белесые безжизненные глаза. Были то несчастные, оскуделые еще при жизни души, от которых не осталось ничего, кроме наполненной завистью и гневом телесности, тянущейся к жизни и желающей эту жизнь украсть.       Долго, круг за кругом спускался Рыцарь-Призрак, борясь с толпами мертвецов, и пройденный путь был усеян оледеневшими телами или осколками тел, разлагающимися на ступенях Великого Древа. Дыхание его было тяжело, но всю свою жизнь он страдал и боролся, чтобы теперь, в этот момент, выдержать натиск смерти и преодолеть границу между миром живых и мертвых. Он решительно спускался вниз, не опуская меча, даже когда лед прорвался сквозь жилы и кости и разросся острыми иглами на тыльной стороне ладони.       Наконец, мертвецы иссякли, и он оказался на самом дне мира — в обители мертвых, называемой Аннуном. Тяжелые, толстые, вялые корни Великого Древа свисали вокруг, лишенные всякого света, слегка раскачиваясь и скрипя, как огромные перепутанные канаты. Там, где они истончались достаточно, чтобы создать арочный проход, кончалась лестница, и Рыцарь-Призрак ступил на земли, куда прежде него из живых ступали лишь величайшие герои прошлого.       Аннун был темен, как кобальтовая синева. Небеса его волновались подобно океанским волнам и струились тусклым сиянием, похожим на свет, играющий на поверхности вод. Длинный туманный берег простерся с одной стороны, уходя во тьму, откуда доносился рокот волн. С другой стороны, за песчаным возвышением, вырастали мрачные стены и замки, густо объятые тем, что могло быть листвой деревьев, но совершенно лишенной живого цвета. Где-то там, в центре всего, на вершине холма стоял дворец, какого не имело ни одно человеческое царство — дворец размером с остров, изрезанный колоннами и лестницами, мостами и башнями, весь искривленный и громоздкий, твердыня, неподвластная времени, — дворец Гвина ап Нудда, правителя страны мертвых. Рыцарь-Призрак, ступая по рыхлому серому песку, направился к нему.       На пути своем он встречал мертвецов, ничем не отличимых от живых. Они приветствовали его, как люди, и провожали его взглядами, и кланялись ему, видя в нем рыцаря, и отступали от него, испуганные его воинственным, окровавленным видом и черепом, который он носил вместо человеческого лица. Шаги его скрежетали по мощеным улицам, от меча исходил холод, капли крови падали на темные камни, обозначая его путь. И никто не чинил ему препятствий, не бросал вызов и не намеревался остановить его.       Он поднимался по бесконечными ступеням и петлял по дорогам, перепутанным между собой подобно лабиринтам, и наконец перед ним простерлось поле, а за полем возвышался дворец Гвина. Широкая дорога стелилась перед ним, и, идя вперед, он разглядел вдалеке толпу, ожидавшую его.       Были в этой толпе все сильнейшие воины, мудрейшие короли и достойнейшие герои, коих видел мир. Были там рыцари, с которыми Рыцарь-Призрак сражался; были там бедняки, погибшие от голода и холода, но никогда не знавшие душевных мук, ибо были они добры и честны, не обремененные никакими страданиями, кроме телесных. Были там дети, были старики. Были женщины, погибшие от горя, и женщины, мечами рассекшие плоть своих мужей ради мести. И был среди них великан Гвин ап Нудд, король и воин с суровым лицом и силой, способной удержать на плечах весь мир.       И был среди них тот, кого так жаждал увидеть Рыцарь-Призрак. Стоял он среди всех, ничем от них не отличаясь, ничем на них не похожий, но Рыцарь-Призрак не смотрел ни на кого, кроме него, и он тоже смотрел лишь на Рыцаря-Призрака взглядом пламенным и живым, как когда-то — как всегда.       Рыцарь-Призрак остановился перед королем Аннуна. Взгляд Гвина на нем был тяжел, как каменная плита, навсегда заточившая чародея Мерлина под скалой. Рука неподвижно лежала на мече, столь большом, что лезвие его достигало величины человеческого тела.       — Назовись, — произнес Гвин, и голос его, хотя и был спокоен, имел силу шторма. — И поведай, ради чего ступил ты в это царство, где место лишь мертвым.       — У меня нет имени, — отвечал Рыцарь-Призрак. — И я пришел за тем, кто принадлежал мне при жизни и обещал принадлежать после смерти.       Его возлюбленный был красив и статен. Ни одна рана, кроме тех, что искривили его лицо и зажили при жизни, его не уродовала. Только ладонь, не лежавшая на мече, была лишена указательного пальца. Он улыбался, и его улыбка была предназначена только Рыцарю-Призраку. Это была улыбка знания, известного лишь им двоим: об обещании, которое было дано и которое было исполнено; об обещании, которое возвысило их над смертью и жизнью. Улыбка любви, страсти, хитрости и силы.       Рыцарь-Призрак не мог оторвать от него взгляда.       — Отдай мне его, — сказал он Гвину, — и я уйду.       — Если он захочет уйти, пусть будет так, — ответил Гвин и обернулся туда, где среди всех невзрачных героев и королей стоял один лишь рыцарь. — Скажи мне, Джон, третий из сильнейших своего времени, желаешь ли ты вернуться с этим человеком, что требует тебя, наверх, где свет и жизнь?       — Ничего не желаю так, как этого, — ответил Джон.       — Так тому и быть. Однако я не отпускаю никого, кто осмелился нарушить покой Аннуна. Три прилива вод будет длиться прощальное пиршество, которое проведешь ты с нами, Рыцарь не имеющий имени, второй из сильнейших своего времени. И только тогда волен будешь идти с тем, за кем явился.       Рыцарь-Призрак склонил голову.       Так начался пир. Столы были наполнены едой; мужчины сражались, женщины пели и танцевали, повсюду разносились музыка и застольные песни. Рыцарь-Призрак проходил через волны людей, знакомых и незнакомых. И перед тем, как усадили его за пиршественный стол, нашел его Джон, его возлюбленный, и обхватил его голову руками, и приблизил свое лицо, чтобы шепот, произносимый им, остался лишь между ними, и сказал:       — Это испытание. Не отводи от меня глаз.       Но прежде чем он успел вдохнуть дыхание своего возлюбленного, увели Рыцаря-Призрака к другой части стола, где восседали воины. Возлюбленный же его сидел по правую руку от Гвина, ибо таково было желание самого короля.       Не знал Рыцарь-Призрак, сколько длились приливы и отливы царства мертвых. Восседал он молчаливо и недвижно, словно призрак, среди шума и радости пиршества. Еды он не ел, вина не пил, лишь смотрел на своего возлюбленного, который, как и он, смотрел в ответ, словно ничто другое не было достойно его внимания. В движениях его губ, в выражении лица было обещание, и Рыцарь-Призрак не мог не тянуться к нему всем своим существом, словно насекомое, привлеченное огнем. О, как он скучал, как жаждал!       Но время тянулось и тянулось, и он чувствовал себя окостеневшим, сгорбившись и замерев в своем кресле. Не отводил он глаз, всегда смотрел на одно и то же, но в какой-то момент, моргнув, он понял, что все окружающее, такое знакомое, потеряло смысл, и он никого не узнавал и не понимал, где находился. Сознание его покрылось пеленой беспамятства. Забыл он свою цель, свое желание, знал только, что оно было сильно, чувствовал его силу в своих костях, но к чему стремился — не помнил.       Вдруг голос рядом с ним произнес:       — Не отводи взгляда от того, кого любишь, Рыцарь-без-Имени. Иначе навсегда забудешь, кто ты, и станешь таким же мертвецом, как и все окружающие тебя.       То были слова скорбной девы Бранвен, что спустилась в Аннун к своему брату Эвниссиену. Восседала она рядом с Рыцарем-Призраком, ибо знала, что замыслил король Гвин, и желала тому помешать. А замыслил король Гвин, чтобы за три прилива истощилась душа Рыцаря-Призрака и омертвела, поселившись навсегда в Аннуне и забыв себя, ибо таково было свойство обители мертвых: она умерщвляла все живое.       Тогда Рыцарь-Призрак вновь вгляделся в лица и узнал среди них любимое. И более власть Аннуна не захватывала его.       Когда три прилива заполнили берега Аннуна, подошел к концу пир.       — Теперь ты волен идти, — сказал Гвин ап Нудд, ибо то было справедливо. — И помни: мертвый покинет с тобой эти земли, если только сам пожелает этого. Если же нет, вернется он, а ты уйдешь.       Тогда Рыцарь-Призрак и его возлюбленный отправились через Аннун к корням Великого Древа. И пока они шли, говорил Джон Рыцарю-Призраку так:       — Ты спустился в мир мертвых и избежал смерти — теперь же ты можешь вернуться в мир живых, где тебе и место. Но я мертв, и Аннун не отпускает тех, кто принадлежит ему. Послушай же, что я скажу. Как только приблизимся мы к миру живых, я буду умолять тебя остаться, повернуть назад, отказаться от пути. Что бы ни сказал я, иди вперед и не отпускай меня, несмотря ни на что. Используй то, что взял у меня, чтобы принудить меня, когда мое тело и разум перестанут быть мне послушны.       И он прикоснулся к поясу Рыцаря-Призрака, где хранился маленький мешочек, в котором лежали кости. А были то кости отрезанного указательного пальца — единственное, что Рыцарь-Призрак успел забрать с тела своего возлюбленного.       — Последнее из испытаний ожидает тебя впереди, и оно будет самым трудным, — произнес Джон. — Но ты сильнейший из всех, с кем я сражался плечом к плечу, и я верю, что воля твоя будет сильнее Аннуна. Мои жизнь и свобода в твоих руках, и я никому иному не доверил бы их, кроме тебя.       — Я никогда не предам твоего доверия, — поклялся Рыцарь-Призрак.       И с тем вместе направились они дальше.       Очертания корней Великого Древа прорезались темным узором сквозь серый туман. Берег тянулся в бесконечность синей тьмы, и там, во тьме, волны перешептывались, дышало само естество земли. Следы на рыхлом песке тянулись за ними, похожие на слезы.       Шаг Джона замедлился, и Рыцарь-Призрак обернулся. Он увидел, что Джон замер, держась за свой меч, и на бледном, бескровном лице его была неуверенность, взгляд мерцал от чего-то, чего в нем никогда не было прежде и что Рыцарь-Призрак узнал лишь потому, что видел это на других. То был страх.       Рыцарь-Призрак приблизился и нежно снял его ладонь с меча. Медленно ступая, утешая ласковыми уговорами, он повел Джона к Великому Древу. Но с каждым шагом сопротивление становилось все сильнее, и вскоре Джон вырвал руку и отступил назад, качая головой и беззвучно шевеля губами. На мгновение сам Рыцарь-Призрак испытал страх. Ибо такого воина, как его возлюбленный, могло привести в подобное смятение лишь нечто поистине сокрушительное, ужасающее.       — Пожалуйста, — прошептал Джон, отступая, когда Рыцарь-Призрак потянулся к нему. — Пожалуйста, не заставляй меня.       И Джон сам взял его за руку и сделал шаг назад, в страну мертвых; взгляд его был полон мольбы, ужас перемежался надеждой.       — Вернемся. Останемся вместе навсегда — там.       Рыцарь-Призрак сжал его ладонь и резко повел за собой к Древу. Джон закричал, и этот крик был исполнен такой живой муки, от которой содрогалась сама жизнь. Он упал на колени, но Рыцарь-Призрак поднял его за ворот и силой потащил вперед. Тогда Джон заплакал от ужаса и страдания. Это разбило сердце Рыцаря-Призрака, и на мгновение он пожелал сдаться, отпустить, прислушаться к мольбам, даже когда знал, что должен был делать.       С бесконечными извинениями на губах, непроизнесенными, он опустил руку в мешочек на поясе и извлек оттуда кости. И приказал:       — Идем со мной.       И, рыдая от ужаса, от боли, Джон шел за ним. Разум его и душа разрывались на части, когда смерть стремилась вернуть его назад, но голос того, кто властвовал над его костями, приказывал ему идти вперед. Он забыл себя, забыл своего любимого, забыл все, кроме беспощадного и невыразимого страдания, словно незримый дух вечности терзал его хрупкое существо своими острыми звериными зубами. Еще долго после того, как путь их подошел к концу, он не мог собрать себя воедино. И с тех пор так и не оправился от незримых ран, что оставила на нем смерть. Но такова была его воля, и он знал, что потеряет, и готов был это потерять. Взамен тому он больше никогда не забывал любви, и он никогда не верил ни во что, кроме любви, а потому жил так же, как жил всегда, — страдая, наслаждаясь, сражаясь и любя.       Но перед тем был нескончаемо долгий путь вверх по стволу Великого Древа. Оглушенный стенаниями и воплями своего возлюбленного, Рыцарь-Призрак поднимался мимо осколков мертвецов. Был это самый тяжелый путь в его жизни. Кости смешивались с кровью на его ладони. Он не оглядывался. Он плакал.       Там, наверху, в море света, их ожидала леди Моргана. Ее лик был полон скорби.