прах и кости

             — Кто бы ни оставил это для меня, спасибо, — сказал Джонни, поднимая длинный кинжал за лезвие.       Керидвен выпрямилась и резко тряхнула рукой. Ее раны затянулись мгновенно, не оставив на ней ни капли крови, кроме той, которую размазали пальцы Джонни. Ее гигантский рост поражал — женщины, собравшиеся вокруг нее, едва достигали ее бедра. В широко распахнутых горящих глазах было что-то яростное, как мстительное преследование.       — Кто? — громоподобным голосом вопросила она, и ее взгляд скользнул по залу, пока не остановился на Гоусте. — Ты.       Гоуст напрягся, но она продолжила:       — Зачем, сын?       Талиесин вышел из-за плеча Гоуста и небрежно поклонился.       — Потому что это было только справедливо, — ответил он смело и, как всегда, с оттенком легкости, свойственной тому, кто знает себя до конца и не сомневается ни в чем. Потом он посмотрел на Гоуста; в его голосе и выражении была серьезность, когда он сказал: — Прошу тебя, не держи зла на мою мать. Отпусти это, даже если это оскорбительно и нечестно.       — Не смей говорить за меня, наглец! — закричала Керидвен, разрывая воздух своим голосом, но Гоуст не обратил на нее внимания, удерживаемый взглядом Талиесина.       — Не неси эту месть в следующую жизнь, — сказал Талиесин тихо, только ему. — Пощади ее.       Гоуст посмотрел на Керидвен, недосягаемую в своей вечности. Ее кулаки были крепко сжаты, сильные мышцы отчетливо проступали на руках, голова высоко поднята, шея напряжена. Злобная черная тень тянулась и дрожала позади нее, пугающе длинная.       Потом его взгляд упал на Джонни. Тот уже смотрел в ответ. Стоя в другом конце зала, в сотне шагов от него, Гоуст с ранящей ясностью увидел в его лице отчаянное, сырое очарование, что-то похожее на обожание, липкое, как кровь, — что-то, что Гоуст, если бы осмелился, назвал любовью. Джонни сделал два шага, словно притянутый, и это, наконец, поразило Гоуста подобно удару молнии.       Это был он. Живой.       — Я прощаю тебя, — произнес он, не отрывая глаз от Джонни. — Потому что твой сын просил меня. И потому что я не жесток.       Лицо Керидвен исказила уродливая ярость.       — Ты…       — Этого достаточно, — раздался спокойный голос Морганы, и все вокруг замолкло и замерло. Джонни остановился. Женщины затаили дыхание, и голос Керидвен бессильно оборвался. — Отпусти это, Керидвен. Его путь подошел к концу.       Керидвен крепко сжала губы в темно-красную линию. Затем медленно прошла мимо расступившихся прислужниц, вьющихся вокруг, словно опавшие лепестки роз. Она поднялась по лестнице, величественно, медленно заняла свой трон, закинула ногу на ногу и распрямила плечи.       — Так тому и быть, — ответила она. Затем чуть наклонилась и резким движением разорвала почернелый подол своего красного платья. Несколько слов на древнем языке, и ткань сложилась у нее на ладони. Она передала ее одной из женщин, и та преподнесла ее Джонни. — Раз у меня не получилось убить тебя, прими это в знак моего принятия.       — Спасибо, — с ироничной улыбкой ответил Джонни, встряхивая штаны. — Просить душ было бы уже слишком?       — Боже, — пробормотал Гоуст.       — Похоже, с ним все в порядке, — заметил Талиесин с ухмылкой.       Гоуст подошел ближе к Моргане. Оттенок разочарования был в хмурости ее бровей и опущенном рте.       — Ты знала? — спросил он.       — Нет, — ответила Моргана. — Однако ты хочешь спросить, почему я не вмешалась. Мне жаль давать тебе ответ, который разочарует тебя и который ты не поймешь. Я не остановила Керидвен, потому что такова была ее воля. Она вольна творить все, что пожелает.       — Ты не желала защитить его? — спросил Гоуст.       Моргана взглянула на него сожалением, словно он бесконечно и необратимо заблуждался.       — Нет, — ответила она. — И в этом отсутствии желания нет ничего справедливого или несправедливого, как нет справедливости и несправедливости вообще. Ты понимаешь это, не так ли? — Ее взгляд опустился за плечо Гоуста, и улыбка тронула ее губы. — Твой возлюбленный присоединяется к нам.       Гоуст едва успел обернуться, и руки потянули его за шею вниз. Джонни впился поцелуем в его маску, врезаясь в костяные зубы, и прежде чем Гоуст успел хотя бы шевельнуть губами, отстранился.       — Твой кто? — спросил он. Кровь почти исчезла с тела, мешковатые штаны низко сидели на бедрах, красная засохшая чешуя покрывала виски у линии роста волос, бледно-голубые глаза были широко раскрытые, яркие, живые. Гоуст был ошеломлен его видом. Он думал, что не смирился с его смертью. Но сожаление, тоска и дикая жадность, с которой он впитывал весь вид Джонни, были так сильны, словно он уже давно горевал.       — Джон, — с добротой приветствовала Моргана. — Приятно наконец встретиться с тобой.       — Госпожа Моргана, если не ошибаюсь? — Джонни протянул руку, но затем тут же взмахнул ею, улыбаясь, видимо, вспомнив, что рукопожатия здесь не использовались. — Да, взаимно.       — У меня к тебе много вопросов.       Она говорила спокойно и с дружелюбием, но у нее были глаза древности, знающие и видящие.       — Не стоит ожидать, что я на них отвечу, — с тем же дружелюбием отозвался Джонни. Гоуст не мог перестать ощущать, как близко он стоял, словно не собирался отходить никогда. Пальцы Джонни сильно сжимали его куртку между ними, и, если бы не это, Гоуст поверил бы в его непринужденную манеру. — Если только ты не хочешь заставить меня?       Лицо Морганы разгладилось.       — Нет.       — Я так и думал.       Его рука сжималась все крепче. Гоуст сказал:       — Мы уходим.       Джонни и Моргана посмотрели на него.       — Конечно, — произнесла Моргана. — Но для начала позволь мне освободить тебя от проклятья на твоей шее.       Гоуст сунул руку под маску и приподнял край достаточно, чтобы обнажить косу, скрученную вокруг его шеи. Моргана одним прикосновением обратила волосы в прах, исчезнувший еще прежде, чем коснулся земли.       — Вот так, — сказала она, отстраняясь и складывая руки перед собой, похожая на святую с храмовых витражей. Она смотрела на Гоуста с мудростью столетий, как женщина, которая провела годы в ожидании ничего. — Твой путь закончен, Гоуст. Мы увидимся с тобой на другой стороне, когда ты проживешь, как я надеюсь, счастливую жизнь.       — Тогда до встречи, — просто ответил Гоуст, не желая грубить или отрицать.       Моргана наклонила голову и взглянула на Джонни.       — Прощай, Джон, — сказала она.       — Так окончательно? — спросил Джонни со слабой улыбкой. — Ну, тогда прощай, госпожа Моргана.       Гоуст посмотрел в другой конец зала. Талиесин вновь стоял возле трона своей матери, серьезный и усталый. На его лице мелькнула улыбка, когда он заметил, что Гоуст смотрит. Гоуст кивнул ему на прощание. Талиесин коротко и шутливо поклонился.       Потом он вывел Джонни из Башни Превращений.       Они шли по коридорам молча, никем не сопровождаемые. От стен исходили звуки, как будто растения, оплетавшие их, дышали. Джонни держался за его куртку, не отпуская, и Гоуст вел его, положив ладонь на обнаженную спину, горячую и рельефную под рукой. Еще немного, и они бы спотыкались друг о друга, но Гоуст предпочел бы это, чем отпустить его.       Когда высокие ворота вывели их в пустые грушевые сады, Джонни помедлил, оглядываясь вокруг с выражением удивления на лице. Потом он поднял голову к звездам.       — Черт возьми, здесь красиво, — сказал он тихим голосом.       Здесь, в саду, было тихо и свежо, и этот голос звучал так близко, ясно и знакомо, что Гоуст едва сдержал дрожь влечения и тянущую жажду обернуться и снова посмотреть на него. Как там было в другой старой истории? Если певец обернется в аду, тот, кого он выводит, исчезнет. Это звучит сладко и типично только тогда, когда не является правдой. Гоуст не хотел смотреть; исчезать можно по-разному. Кто мог вылезти из старого котла и кучи крови с пеплом мертвеца? Может быть, и не человек.       Хуже было то, что Гоуст согласился бы и на это. Нехотя, невольно, но согласился бы. Теперь, увидев его, отказаться от искушения было невозможно.       Не желая задерживаться здесь ни секунды дольше, он подтолкнул Джонни вперед. Под кончиками пальцев все было тепло и горячо от крови, гладко и упруго — все так, как в самых глухо запрятанных воспоминаниях о близости. Джонни не страдал его недугом и не отводил от него взгляда, только изредка с любопытством поглядывая на деревья и странные светящиеся глаза-цветы. Он всегда имел необыкновенный иммунитет ко всему абсурдному и фантастическому, будь оно общепринято плохим или хорошим. Возможно, это потому, что он пришел из мира, не поддающегося другому описанию, кроме как «абсурдный». Гоуст всегда думал, что именно благодаря этой непробиваемой терпимости и склонности ко всему ненормальному Джонни вообще смог захотеть его. Какая ирония, что в конце концов они оба оказались здесь.       Все цвело и дышало, и Гоуст слышал вдохи травы и цветов с каждым своим шагом. Желтые сияющие мотыльки парили над цветами, копошились целыми стаями в бутонах. Земля светилась, и полог темно-зеленых крон над их головами ловил и отражал этот свет.       Тишина длилась, пока они не покинули сады и не вышли к руинам. Джонни шел босиком, но Гоуст не обращал внимания, идя вперед и ведя его за собой. В конце концов Джонни заговорил:       — Эй, Гоуст?       Гоуст даже не подумал ответить.       — Гоуст.       Жесткие коричневые корни обнимали развалины, удерживая на месте соединенные между собой грузные величественные арки. Под ногами проступила из земли кривая каменная дорожка, покрытая мхом и редкими травинками.       — Ты не хочешь поговорить? — сказал Джонни.       Теперь Гоуст остановился и обернулся, на этот раз взглядывая на него как следует, хотя с высока и как будто издалека, как в старые добрые дни, когда в перспективе была работа, а ни о чем личном и не шло речи.       — Ты хочешь поговорить? — мягко спросил он.       Джонни настороженно посмотрел на него, но продолжал держаться за его руку.       — Да, я хочу.       Тогда Гоуст прижал обе ладони — здоровую и мертвую — к его шее под челюстью, большим пальцем оттянул угол губ, осматривая его лицо впервые и с вниманием, которого жаждал каждый любовник.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Гоуст.       — Хорошо, — еще более настороженно ответил Джонни, слегка щурясь. — Я в порядке.       — Хорошо, — эхом отозвался Гоуст, замахнулся и врезал ему.       Джонни успел отвернуть голову, но неудачно, и получил по виску вместо челюсти. Гоусту было все равно. Он толкнул Джонни с силой, которая едва не сбила того с ног, и пошел на него быстро и стремительно, заставляя Джонни отступать.       — Ты тупой и сумасшедший ублюдок, — прорычал Гоуст и легко опрокинул его на землю хорошим толчком и подножкой. Сев сверху и уперев кулаки в землю, он наклонился так, чтобы Джонни, чьи глаза были широко и удивленно раскрыты, мог ощущать его ярость через дуновения дыхания. — Ты знал. Ты знал все это, ни хрена не говорил мне, оставил меня с этим. Тебе лучше назвать охрененно хорошую причину не выбивать из тебя все, что в тебя засунул этот чертов, мать его, котел.       Джонни приподнялся на локте, сближая их лица. В его выражении было взволнованное недоумение. Гоуст хотел придушить его.       — О чем ты? Я сказал тебе все. — И он твердо подчеркнул: — Все.       — Должно быть, я пропустил, блядь, это. Что странно, потому что я бы определенно запомнил, если бы ты сказал, что собираешься сдохнуть и отправить меня за тобой в хренов волшебный мир!       Его голос разнесся эхом. Он не помнил, когда так кричал в последний раз. Может быть, там, в метро, на миссии. Умом он понял, что потерял контроль, но поделать ничего не мог и не знал, хотел ли. Его голова разрывалась, и ничто уже не казалось адекватным.       Джонни нахмурился и отстранился, вылезая из-под него. Гоуст позволил ему, ненавидя себя и ненавидя все это. Его голова опустилась, пальцы так сильно сжали землю, что трава заскрипела и разорвалась между ними. Горечь всего этого переполняла его горло.       Он ощутил руку на затылке. Джонни сел, наклонившись и ища его взгляд.       — Ты читал мой дневник?       — Нет, — он чувствовал такое отвращение к себе, что даже не задумался над вопросом.       Раздался тихий вздох. Руки Джонни обвили его шею в теплом объятии, и лоб Гоуста ударился о его плечо.       — Почему нет? — спросил Джонни ему на ухо, тепло и тихо. — Ты знаешь, тебе всегда рады.       — Я не хотел.       — Тогда я не знаю, — голос Джонни, сильный и хриплый, проник прямо ему в голову, — как ты прошел через все это. Я оставил для тебя все. Я нарисовал для тебя гребаную карту Авалона. Рассказал про каждую суку, сидящую в Башне. Рассказал то, чего ты не знал обо мне. Каждая история, которая когда-либо имела смысл, — я пересказал их все. Я думал, что ты прочтешь. Всегда говорил тебе прочесть, разве нет?       Гоуст не ответил. У него дрожали губы, и он бы скорее перерезал себе горло, чем открыл рот. Потому что иначе рассмеялся бы во весь голос.       — Я знаю, что ранил тебя, — сказал Джонни. — Но я не собираюсь извиняться. Я так горд и восхищен тобой. — Его объятия сжались еще крепче. — Боже, ты прекрасен. Ты такой…       Гоуст оттолкнул его и грубо приказал:       — Замолчи.       Джонни улыбнулся.       — Ладно, как скажешь. Я люблю тебя.       — Я сказал, заткнись, блядь.       — Я уже закончил, — Джонни насмешливо поднял руки.       Гоуст взял его за одну, чтобы помочь подняться, и, когда они оказались на ногах, Джонни неожиданно крепко вцепился в него, впиваясь пальцами в мышцы и говоря тихо и размеренно, как будто только для них двоих:       — Ты хочешь знать, что я написал? Слушай внимательно. Я написал: «Гоуст…»               «…Если ты читаешь это (разве не так говорят в фильмах?), у меня для тебя несколько безумных новостей. В это будет трудно поверить, но ты всегда слушал, когда я говорил, и я знаю, что, даже если ты не поверишь мне, ты будешь уважать то, что я скажу. Я предложу тебе что-то рискованное. Отвратительное. Может быть, оно будет того стоить, а может — нет, решать тебе. Но если ты согласишься, ты пройдешь через ад. Я знаю, ты был в одном. Этот вряд ли будет лучше.       Делай или не делай. Я всегда хотел жить, особенно тогда, когда появился ты. Это как будто звезды сошлись или что-то в этом роде, понимаешь? Никогда не будет никого другого для тебя и для меня, я уверен в этом. Но мертвецы не мечтают. Я никогда не позволю тебе делать ради меня то, о чем ты пожалеешь. Если ты захочешь этого сам — тогда приди и найди меня. Если нет, тогда живи. Я знаю, что ты решительный человек. Ты не сомневаешься в своих выборах. Это заводит.       Здесь я оставлю для тебя все, что могу. И хотя я знаю, что ты прекрасно справляешься с одиночеством, может быть, эти записи составят тебе компанию…»               Гоуст притянул его лицо к своему, заставляя замолчать, и Джонни с такой удовлетворенной, пылкой охотой впился губами в череп на его лице, что вся тоска Гоуста, тщательно сдерживаемая им все это время, не могла победить яркий и неожиданный прилив возбуждения, почти не знакомый по своей силе. Он никогда не жаждал близости и не стремился к прикосновениям, но сейчас он готов был применить любое насилие, чтобы ощущать Джонни рядом. Это продолжало удивлять его — как сильно он мог скучать по кому-то другому. Он не чувствовал к людям ничего, ни к кому. Только это — к этому человеку. Он никогда не хотел этого и долгое время отказывался от этого, но Джонни сделал что-то с ним, что-то в нем посадил, чужеродное и плодоносное, и медленно и терпеливо взращивал с удовольствием того, кто самодовольно зачинает новую жизнь, не думая о последствиях. А может, он нашел что-то в Гоусте. Что-то достаточно уродливое, чтобы влюбляться, таким каким он был, в других.       Гоуст крепче обхватил его за талию, вцепился ему в волосы, не давая отстраняться, и наслаждался его горячим дыханием, которое проникало даже под маску. Приятно. Если это сон, он предпочел бы спать вечно. Подлинность истины никогда не волновала его, ни на работе, ни в жизни. А такое наслаждение, ему казалось, не повторится нигде и никогда больше, ни с кем другим, кроме как с ними, такого не существует и не будет существовать.       Он был очарован, загипнотизирован, и Джонни утянул его куда-то наземь, на траву такую густую и мягкую, что она могла быть ложем для обнаженных лесных нимф и их любовников. Гоуст лишился куртки, потом футболки и стянул с себя маску, чтобы наконец-то, наконец-то вернуться к этим губам, которые так хорошо его знали и по какой-то причине любили его собственные губы, к ласковым словам, все еще отвращающим до невозможности, которые эти губы произносили.       — Я знал, что у тебя получится. Ты невероятен. Я люблю тебя.       Гоуст хотел, чтобы он замолчал, и заставлял его языком и зубами, агрессивно и не заботясь ни о чем, кроме близости. Боль от мучений все еще была в его теле, но само мучение оказалось таким далеким, незначительным, и теперь смывалось смесью облегчения, от которого кружилась голова, и желания трогать и трахаться до изнеможения. Секс всегда был чем-то неловким и приятным. Теперь он так сильно хотел, что перестал ощущать собственное тело и сам стал ощущением тела, весь и полностью.       — Ну вот и все, — произнес Джонни ему в шею насмешливо и с наслаждением. — Я всегда говорил, что это случится где-нибудь в неподходящем месте.       — Мне остановиться?       Джонни на выдохе рассмеялся и впился пятками ему в поясницу. Сквозь все эти слои одежды…       — Не думаю, что у тебя получится, — сказал он резко, и сквозь намеренное веселье прорвалась угроза. — Мне все нравится. Можешь трахнуть меня здесь, под небесами Авалона, в мире смерти, покрытого кровью бог знает какого священного животного…       Стон, который издал Гоуст, был средним между болезненным от возбуждения и полным раздражения.       — Ради какого бы то ни было бога, закрой рот.       Джонни охотно послушался, и Гоуст ощущал в укусах на шее его улыбку. Он просто надеялся, что Джонни не ощутит на своей собственной шее его слезы. Горе казалось таким большим, что переполняло его скромное сердце вместе со всем остальным, что переполняло его ум и тело. Он хотел плакать, секса и любви. И, возможно, насилия. И он был наивен, если думал, что Джонни этого не поймет. Поэтому Гоуст взял его так, как есть, ночью, среди нигде, без всего необходимого, с болью, неудобством и грубостью, а Джонни этим насладился — как и полагалось древним людям, которыми они были. И если то исполненное любви воспоминание, что забрала Себил, было воистину потеряно навсегда, то это воспоминание о любви — любовь как она есть — занимало его место в памяти Гоуста, отпечатывалось в самом его существе, как самый глубокий и болезненный шрам.       Когда этот момент единения подошел к концу, оставив после себя только пот и удовлетворение, Гоуст все-таки посмотрел на него по-настоящему, посмотрел в глаза и на то место, где раньше была дыра от пули, и на те места, которые казались слабыми и размякшими на столе в морге. Джонни слегка улыбался, наблюдая за ним.       — Ну что? Каков вердикт? — спросил он. — Ведьмы вернули меня из мертвых?       Гоуст все еще с трудом верил, что такие бредовые слова возможно произносить вслух. Он на острове мертвых и ощущает изгибы живого тела под своим собственным. Тела, которое он сжег, должно быть, не дольше суток назад, хотя в его сознании прошли целые месяцы. Сейчас царила вечная ночь. А утром он сел в машину к Прайсу.       — Я не знаю, — честно ответил Гоуст. Он уже не знал, что реально, а что нет. Мир Авалона казался полным условностей, работающим по иным законам. Возможно, по этим же законам Джонни обратится в прах через минуту, произнеся какую-нибудь долбаную кодовую фразу прямо из сказки. Гоуст ждал и опасался этого в равной степени, уже тайно готовился к этому.       Джонни погладил короткие волосы на его затылке.       — Ну, если нет, — сказал он, — тогда вернись назад и потребуй снова. Или убей их. Или приходи ко мне, где бы я ни был.       Как он мог говорить это так просто? Но Гоуст уже знал ответ: потому что это действительно было просто. Он не лгал Моргане. Он шел за Джонни раньше и придет снова, если потребуется. Королева Пустошей много болтала о судьбе, и, возможно, в чем-то эта сумасшедшая была права. Гоуст потерял так много, и он никогда не потеряет больше ничего, раз уж ему не повезло заново обрести. Пусть Джонни знает это и пользуется этим. Так легче найти его, если смерть разлучит их.       — Хорошо, — сказал Гоуст.       Под глазами Джонни расцвели морщины от улыбки. Он провел пальцем по шрамам Гоуста, и, хотя Гоуст не любил это, им обоим было очевидно, что сейчас он это простит.       Наконец Гоуст отвернул лицо и поднялся. За деревьями плескалась река, и женские силуэты, заметив, что он смотрел, бросились за кусты и растворились с шелестящим смехом.       — Мать твою, — пробормотал Гоуст, мрачно удивляясь собственной вере в то, что на секунду этот мир перестанет быть таким безумным и даст ему минуту спокойствия. Соуп, все еще довольный и слегка покрытый спермой, с наслаждением потянулся, сел и протянул Гоусту маску, лежавшую неподалеку. Гоуст принял ее, и этот жест показался донельзя семейным. Он помнил, как Томми и Бет жили естественно в общих маленьких привычках. Гоуст никогда не пытался представить себя на их месте, но теперь с трудом сознавал, как так вышло, и не с кем-то, а с ним.       — Я пойду смою кровь и все остальное, — сказал Джонни, почесав шею под ухом, где все еще виднелась засохшая кровавая полоса. — Проследи, чтобы меня не утащили местные духи, ладно?       Пока он окунался в реку, Гоуст сидел на камне и думал обо всем этом. Его ум снова сосредоточился, а чувства успокоились, и он только и делал, что прокручивал в голове все факты, которые знал и признавал, хотя и не понимал.       Джонни знал обо всем. И, возможно, не меньше, чем Девы. Он уже был здесь или, по крайней мере, помнил о том, что был. Так же, как Гоуст был здесь однажды, или кто-то, кто был Гоустом. Наверняка он даже предполагал, что умрет.       — Расскажи мне, — произнес Джонни, выходя из реки, чистый и голый, мужественный, но совсем не похожий на тех, кого он встретил на Авалоне. — Как ты понял, что надо делать?       — Я не понял. Я просто… — он не сумел сказать ничего больше. Он осквернил прах, потому что был уродом и потому что такова, по словам Дев, прихоть судьбы. Сам акт этого непризнанного отчаяния вызывал стыд и такую горечь, которая мешала говорить. Он понял, что унесет воспоминание об этом с собой в могилу. Ни одна живая душа не узнает, никогда.       Джонни смотрел на него с любопытством и легким удивлением.       — Ты взял кости?       Гоуст обернулся к нему, сомневаясь в том, что, казалось бы, ясно расслышал.       — Что?       — Кости, — повторил Джонни, уже изумленный. — Останки. Для такой магии необходимо воспоминание о плоти. Часть меня.       — И ты думал, я тебя вскрою? Украду кости? — Гоуст испытывал все большее недоумение. Джонни только пожал плечами.       — Это всего лишь тело. Тогда что ты взял?       — Прах.       — Тоже хорошо. Но как ты догадался?       — Перестань задавать вопросы, — напряженно сказал Гоуст, в очередной раз потрясенный дикостью всего этого.       — Ладно, — все еще несколько удивленно, но с сияющим взглядом ответил Джонни, как всегда, когда думал о нем хорошо, даже если Гоуст стоял перед ним весь в чужой крови или убивал.       Потом он оделся, и они направились дальше через земли Керидвен. На этот раз казалось, что все в них дремало, а тропы стелились мягкие и безопасные. Гоуст старался идти тем же путем, что и пришел, но обойти лес с живыми деревьями, но вместо этого перед ним не оказывалось ни скал, ни резких течений рек, ни других угроз, только старые руины, дремлющие в ночи среди прохладного тумана и теплого света глазастых цветов, любопытно моргающих им вслед. Возможно, это потому, что здесь была Моргана. А может, потому, что Гоуст уже нарушил все границы, которые так пытался защитить этот мир. Авалон и Девять Дев потерпели неудачу. Нет смысла сопротивляться его присутствию теперь.       На границе между землями Керидвен и холодными покровами земель Калех они ненадолго остановились. Ледяные ветра уже обвивали лодыжки Гоуста, и пот, перемешанный с кровью, которую он чувствовал каждый раз в своих кроссовках, замерзал вместе с ними. Джонни, сидя в тонких свободных штанах и куртке Гоуста на голое тело, не испытывал тех же неудобств. Холод его ничуть не задевал.       — Нам нужно ненадолго остановиться там, — сказал он, глядя на ледяную башню вдалеке. Россыпь звезд сверкала вокруг нее в глубокой черной ночи, переливаясь.       Гоуст испытывал неприязнь уже от одной попытки выговорить свое предположение, все еще казавшееся чудным.       — Она твоя…       — Бабушка, да, — позабавленно закончил Джонни. — Думаю, она будет не очень рада. Мы просто вылечим это, я послушаю кое-что неприятное в свой адрес, а потом мы уйдем, — он мимолетно коснулся костяшками пальцев мертвой руки Гоуста. Прежде чем Гоуст успел сказать или не сказать что-нибудь, он продолжил: — Что будем делать, когда вернемся?        Вопрос казался таким неправдоподобным, что Гоуст на некоторое время замер. Хотя он и утверждал, что Авалон лишен смысла и нереален, он начал верить в этот мир больше, чем в тот, из которого пришел. Служба, дом, коллеги, политические конфликты, терроризм — все это казалось еще более таинственным и бессмысленным. Даже глупым. Казалось, Гоуст просто бродил из одной глупости в другую. Нет ничего более разочаровывающего, чем знать, что каждый мир, в котором он побывал, порочен и некрасив в своих законах, естественных или нет.       Но Авалон, невзирая на весь кошмар, таящийся в нем, вызывал у Гоуста ощущение доверия и даже неправильного, уродливого родства. Здесь он мог свободно ненавидеть и подозревать всех, отбросив условности и следуя своей испорченной натуре. И возможно, если не обрел жизнь, то когда-то он встретил здесь смерть.       — Мы можем заняться чем угодно, — продолжил Джонни, пристально глядя на него, — стать кем хотим. Поселиться на краю света и разводить овец… или быков. — После продолжительного молчания он улыбнулся. — Но ты этого не хочешь. Не сможешь так жить.       — А ты? — ответил Гоуст.       — Я смогу все, что сможешь ты.       Гоуст сам не знал, что произнесет это:       — Что ты такое?       Джонни посмотрел на него весело.       — Спроси повежливее, ты, чудак.       Затем он взял здоровую руку Гоуста и поднес к губам в странном и очень старом жесте, полном почти рыцарского почтения, смешанного с чем-то неприлично полным любви.       — Я просто человек, которому суждено умереть и повезло знать, что смерть — это не конец. А вот кто такой ты… никому не суждено понять.       Он говорил это с обожанием, с тем самым, в котором часто не мог отказать себе и которое всегда казалось Гоусту извращенным, даже порочным, но, по иронии, тем, без чего Джонни никогда не смог бы полюбить его, и поэтому Гоуст в глубине души тайно и боязно сам обожал это обожание, всегда ожидая, что оно пройдет.       «И ты уверен, что любишь меня?» — хотел спросить Гоуст. Но он не осмелился. Даже если это заблуждение, пусть оно длится. Кого бы Джонни ни любил, его или какого-то иного призрака вечности, сам он любил Джонни и пожертвовал бы любой правдой и чьим угодно благом, чтобы все оставалось так. Возможно, он был жесток. Но он никогда этого не скрывал.       — Как ты узнал? — спросил он. — Все это.       — Я всегда знал. Я рос и вспоминал все это. Когда-то думал, что воображаю, но моя семья… ну, видишь ли, не совсем нормальная, — с кривой улыбкой сказал он. — И меня научили, что это такое. Мне рассказывали легенды. Я рассказывал их тебе. Ты слушал, — добавил он с ухмылкой. — Мне всегда нравилось это в тебе. С виду такой чурбан, но видел бы ты себя моими глазами.       — Ты хотел этого? — спокойно спросил Гоуст. Он не знал, какого ответа хотел, и ожидал любого. Никакой его не удивил бы.       — Умереть? — глаза Джонни блеснули. — Нет. Но я всегда хотел, чтобы кто-нибудь за мной пришел. Ты, после того как я встретил тебя.       — Ты узнал меня?       Джонни задумчиво осмотрел его руку, которую все еще держал в своей.       — Возможно. Не сразу. В моей жизни было много людей, но потом я захотел, чтобы это был ты. И так и вышло.       Гоуст хотел одернуть руку, но сжал ее крепче. Он не стал больше задавать вопросов, чтобы не слушать этого — этой любви в каждом слове, которая доказывала, что все было не зря. Ему все еще претили слова «судьба» и «предназначение». Даже если он невольно ожидал теперь жизни после собственной смерти. Той жизни, для которой, по словам Морриган, — и как он чувствовал сам, — он был создан.       Они отправились дальше, держась за руки. Стоило им увидеть первые снега, как вокруг начали загораться голубые огни. Они зависали в воздухе и медленно плыли рядом с ними, провожая их путь и озаряя каменную дорогу, с которой порывы хлесткого ветра сдували снег. Вдалеке виднелись громадные статуи людей, ясные и темные на фоне белых полей и холмов. Всех их, в позах страдания и решимости, освещали яркие огни. Статуи поменьше, в человеческий рост, что находились вдоль дороги, заносило снегом.       Гоуст мерз и стискивал челюсти, стараясь не стучать зубами. Холод проморозил его руки, но он крепко сжимал ладонь Джонни. Тот в какой-то момент засунул их сплетенные руки в карман куртки, хотя сам был равнодушен к холоду. Голубые огни с любопытством вились над его головой, и он с забавой щелкнул по одному из них пальцем. Тот растворился на мгновение и загорелся снова. Гоуст подозревал, что сам после такого остался бы без пальцев.       И все же дорога далась легче, чем в предыдущий раз, и они оказались у Башни Бурь, окруженной покрытыми льдом, словно хрустальными деревьями, между ветвями которых вились нити промерзшего инея.       Теперь Джонни шел впереди и вел его за руку. Гоуст прожил в этом мире бессчетные дни боли, но Джонни все равно казался здесь менее чужим, чуждым. Но он был таким и в реальном мире, вне Авалона. Везде свой. Возможно, такова его природа.       Когда старуха, сидящая в одиночестве на своем ледяном троне, увидела Джонни, в ее суровом, сухом, полном морщин лице изобразилась жизнь — печальная и мрачная, и даже такая была неуместна в этой стылой одинокой обители.       — Ты, ветреное и юное создание… — произнесла она словно с оттенком грусти, но скрытым под холодом и глухотой голоса.       Во взгляде Джонни были нежность и веселье. К удивлению Гоуста, он направился к ней и, оказавшись возле трона, наклонился и поцеловал ее в лоб.       — Меня долго не было. Прости.       Гоуст не видел выражения лица старухи. Но ее тон совершенно не походил на прежний.       — Теперь ты здесь.       — Нет, я возвращаюсь обратно. Так нужно.       — Отчего ты так глуп, дитя?       — Я не глуп. Ты знаешь, что я всегда буду уходить и возвращаться. А теперь — верни то, что забрала.       Он говорил спокойно и уверенно. Гоуст видел его таким, когда он сосредоточенно объяснял что-то рядовым гораздо глупее его. Взгляд Калех переместился на Гоуста, уже столь же холодный, как и прежде.       — Пусть подойдет.       Гоуст приблизился и остановился перед ней. При прошлой встрече она казалась полусумасшедшей, настолько старой, что потеряла способность внятно говорить. Теперь он видел в ее взгляде и жизнь и ум, тот злой ум, который заставил его опустить руку в такой дикий холод, что все омертвело.       Она взяла эту руку резко, как в прошлый раз, и перевернула ладонью кверху, рассматривая.       — Ты вернул его, как и поклялся. Благословение не было отдано в пустую. Я возвращаю то, что взяла у тебя, человек без имени.       И она открыла рот, и из ее рта вырвался голубой огонек и плюхнулся ему на руку. Жизнь пришла вместе с болью — тысячи инеевых игл впились в его пальцы и ладонь до самых костей, и он схватился за запястье, стараясь не издать ни звука. Чертовы Девы с их чертовыми проклятьями. Он надеялся, что им в их высоких Башнях известны иные страдания, кроме одиночества, ревности и смерти. Страдания вроде отрезанных рук и раздробленных голов.       — Теперь уходи, — велела Калех. — Оставь меня с ним.       Джонни обернулся к нему и слегка, нежно коснулся его запястья.       — Я скоро приду, — улыбнулся он. — Нужно только немного поговорить.       — Нет, — сказал Гоуст.       Джонни удивленно взглянул на него. Выражение Калех помрачнело. В вышине зала, откуда тек холодный голубой свет, загудел ветер, и серебряные узоры на стенах начали скручиваться и обрастать шипами. Гоуст спокойно смотрел на Джонни в ответ. Ему было все равно на злость какой-то старухи. Если она разлучит их, он…       Джонни наклонился и поцеловал маску.       — Я люблю тебя. — И вместо мимолетного прикосновения крепко сжал его руку. Затем обернулся к Калех. — Мы уходим.       — Неблагодарный мальчишка, — прошипела Калех.       — Так нужно, — повторил Джонни. — Надолго, но не навсегда. Это мое решение. И не вини меня — я переполнен благодарностью. Ты научила меня всему.       — Тогда уходи. Уходи с ним.       Он положил руку на ее сморщенную костлявую ладонь, лежавшую на подлокотнике. Затем мягко потянул Гоуста дальше из зала. Обернувшись у самых дверей, Гоуст заметил, что старуха снова лишилась выражения и смотрела в никуда, словно лед, случайно принявший форму человека.       У подножия Башни, где раскинулась покрытая льдом и снегом лестница, Джонни обернулся к нему в серебристом свете гигантского дерева, окруженный ночью, снегом и звездами. Своей настоящей родиной.       — Отведи меня домой, Саймон, — сказал он. Их руки все еще были переплетены крепко и болезненно. — Куда пожелаешь. Чего бы это ни стоило.       Гоуст угадал в этих словах что-то древнее и пугающее. От догадки у него волосы встали дыбом.       — Это больно? — спросил он.       — Смерть — это больно, — ответил Джонни. — Но рождаться больнее. Потому что рождение — это преодоление смерти. — Он улыбнулся. — Смерть, эта сучка, куда хуже Макарова. Кстати, вы взяли его?       Гоуст нежно провел пальцами своей болезненно чувствительной руки по его щеке и ничего не ответил, испытывая великую жалость и великую любовь.        Они продолжили путь. Теперь это было быстро, словно с глаз спала пелена и мир снова стал реальным и ощутимым. Расстояния не тянулись бесконечно, заманивая в трясину и отвергая, а склонялись и позволяли идти.       Они обошли Башню Битв. Маха, правящая в замке Кровавого Барона, свободно пропустила их через свои границы.       Башня Лишений была окружена безжизненными пустошами, и они обогнули ее, не приближаясь.       Башня Скорбей тонула в ночи и была равнодушна к их появлению, ибо ее хозяйка наслаждалась полученной любовью.       Башня Гимнов воспела их появление и проводила с почестями.       Башня Грез высилась темная, как ночь, отстраненная, погруженная в глубины космоса с танцующими на поверхности далекими звездами. И ничто в ней не откликнулось, когда они покидали Авалон.       На берегу ожидала лодка. Борта ее были целы. Прислонившись к одному из них, с руками в карманах брюк, их ожидал Томми.       — Эй, — сказал он с ухмылкой. — С возвращением. Ну и путь, а?