Горизонты на двоих

Перемены приходят с летним ветром, раздаются шуршанием листьев в Богороще и откликаются в песнях драконов. Сначала это всего лишь слабые слухи. Глупости от неразумных слуг, и Алисента отмахивается от них, как от мух, но они растут и оплетают замок, подобно ядовитой лозе и тогда в сердце селится беспокойство.  Кажется, что в её сыне исчезает та былая и заслуженная ненависть к бастардам. Там появляется что-то другое. Они все чаще уединяются в садах и на прогулках идут под руку вместе и смеются, когда Алисента украдкой смотрит на них из окна. Эймонд даже позволяет бастарду ласково расчесывать свои волосы и собирать их в хвост, как молочную реку. Он перестал их стричь, несмотря на её замечания, а Люцерис то и дело прикасается к ним и пропускает через свои пальцы. По утрам столицу накрывают большие тени от Вхагар, резвящейся в небе, и от маленького жемчужного Арракса, который тонко урчит и облетает её кругами. Эймонд и Люцерис часто держатся за руки, когда думают, что одни, и их ладони, сомкнутые вместе, обжигают глаза Алисенты, как проклятие во плоти.  Она с ужасом узнает в своём сыне проростки греха, которому поддалась сама в своей юности и в страхе хватается за звезду на груди. Та колет пальцы, как наказывающий за грехи свет, и Алисента наполняется решимостью уберечь Эймонда от ошибки. Она её совершила, но он не должен.

* * *

Камни через одежду касаются спины, как холодные ладони, но Эймонд согревает Люцериса своим теплом. Он весь как дракон: такой горячий и стройный, полный сил, и Люк с удовольствием запускает в его жемчужные волосы ладони. — Тебе бы пошла коса. — из розовых блестящих губ льётся смех с придыханием, — Я могу заплести тебе, хочешь? Даже в тени глаз у Эймонда расцветает драгоценным валирийским цветом, и Люцерис не удивился бы, будь там драконий, как узкий клинок, зрачок.  — Заплети, — мягкий любимый голос окутывает до мурашек, и затем Эймонд тянется за робким поцелуем.  И Люцерис отдаёт с лёгким стоном и теплом, расцветающим на щеках. Затем Эймонд спускается к его шее и так же робко целует, нежно гладит бока через бархатную красную ткань. Все их движения робкие, неловкие, пробующие друг друга, но под этой робкостью таится огонь, и с каждым днем он становится все ненасытнее. Скоро углы замка станут для них тесны, как и покои друг друга. — Ты…Ты бы хотел улететь на время вместе?  — Что? — Эймонд застывает. Его взгляд становится прямым и неморгающим. — Мы не можем так долго скрываться, Эймонд…  Ответа нет и молчание между ними становится всё более горьким. Оно тянется бесконечной нитью, и Люцерис уже жалеет о том, что начал этот разговор, но ведь они не могут убегать от этого вопроса вечно, разве нет? — Я не могу бросить свою семью. Свою семью…Это кого? Они ведь все одна семья.  — Я тоже твоя семья, — в сердце колет, но Люцерис старается не замечать этого, — И я не предлагаю бросать. Я предлагаю рассказать матерям- — Нет. Его резко и холодно обрывают, и Люцерис почти заикается от обиды. Эймонд опускает голову, и в нём обнажается уродливый страх и стыд. Впервые Люцерис видит его таким, и сердце жалостливо поджимается. Они ведь не могут прятаться вечно. Или Эймонд таится надеждой, что у них всегда будет тёмный угол? — Почему? — Нельзя. Никто не должен знать об этом, племянник… Люк. — драконий пылкий нрав и румянец сходят с лица Эймонда, оставив его бледным и острым, — Я не хочу больше говорить об этом. Не надо. — Но я не смогу вечно лгать и прятаться- — Ты ничего не понимаешь. Эймонд выдыхает, снова наклоняется вперёд и аккуратно, как знак стыда и извинения, дарит сначала один поцелуй, а потом второй, но для Люцериса они оседают на губах беспокойством и горечью. 

* * *

Когда Эймонд сталкивается взглядом со спиной матери, его прошибает еле заметная, но неприятная дрожь. Он знает это редкое чувство с детства — страх провинившегося ребёнка. Алисента наказывает его молчанием, и ей даже не нужно смотреть в его сторону или рассказывать о причине своей злости. Он всё прекрасно знает сам. — Ты хотела меня видеть, матерь? — слова выходят неуверенным звуком, неспособным разогнать напряжение между ними. — Да, Эймонд.  Она поворачивается к нему, приглаживая складки на своём платье, и её взгляд кажется бездушным, как тёмно-зелёное стекло. Этот цвет её тяготит и постоянно делает из её лица уставшую восковую маску с хрустальными, готовыми пролить слёзы глазами. — И почему же? — слова заедают в горле, а сердце наконец-то отмирает и дает о себе знать тревожным стуком. — Это… — она царапает кожу у своих ногтей, закусывает губы, — Это касается Люцериса. За спиной гремит невидимый гром, а внутри всё переворачивается, и сердце снова замирает с болью. Эймонд потирает влажные ладони, но не может проглотить ком в горле. — Что касательно него?  Она знает? Она догадывается? На её лице мрачнеет и беспокойство, и стыд, и разочарование, как бледные нелепые краски, а губы искривлены. Эймонд поникает и смотрит ей под ноги. Она знает. — Это касательно ваших встреч. — Что о них, матерь?  Её голова отклоняется к огню, слегка качнувшись, как у обессиленной куклы, а руки поднимаются к звезде на груди. Тонкие пальцы тревожно ощупывают и крутят её, и Эймонд понимает, что мать пытается успокоиться. Возможно, просит у богов милости.  — Это ты расскажи мне. — она заикается, проглотив пару слов, — Расскажи мне о вас правду. Ты ведь…? Алисента снова смотрит на него и вся её натура, весь её взгляд обнажает её беспокойство. Она и зла, и разбита, и грустна, и разочарована, и наполнена страхом, и всё это от его грязной тайны. От их с Люцерисом секретов в тёмных углах замка. —...Что между ним и тобой?  — Ничего… — Не смей мне лгать! — Она вскрикивает, словно бы поранившись о его ложь, как о раскаленный меч. — Только не ты, Эймонд, прошу. Ему хочется или солгать ещё раз, или проглотить слова, или исчезнуть. Вернуться в тот день, когда они начали переглядываться с Люцерисом, отказаться от их встреч, может, даже отвергнуть его, лишь бы убрать со своего лица липкий взгляд матери. Она ждёт от него этой лжи, хочет услышать: “Между нами ничего нет, матерь, поверь. Я слушаюсь тебя и не мараюсь об грязных бастардов, как Эйгон.” “Нет-нет, матушка, нет, ты не так всё поняла. Мы не общались слишком близко. Всего лишь пара встреч, чтобы сохранять нейтралитет для глаз двора, как ты и просила.” “Не беспокойся, это всего лишь слухи, я предан лишь семье.” Но это станет пустым звоном и ложью, которой подавятся они оба, как осколками стекла, и Эймонд молчит. Его молчание ранит мать так же сильно, как и её ранило их всех в детстве. — Я…Знаю, что ты чувствуешь, я знаю это на себе… Алисента треплет между пальцев ткань своего платья и поднимает на него мокрые глаза. Они оба застывают, пока обнажается уродливая тайна, спрятавшаяся под кожей благочестивой королевы. — Я понимаю, что это трудно противостоять греху и желанию. Особенно с теми, кто нам дорог, — Алисента закусывает одну губу, и по щекам тянется вереница слёз, — Но мы должны это сделать, иначе это разрушит нас, ты понимаешь? Я не хочу, чтобы он предал тебя так, как предала она. Я совершила ошибку в молодости, но ты не должен! Эймонд отдергивает руку, когда Алисента подскакивает к нему и хватает за предплечья с красными блестящими глазами. — Эймонд! — Он не такой. Мы с ним помирились. Всё по-другому! — он вытаскивает свои руки из чужого касания, которое, кажется, обжигает его кожу оловом. — Он предаст тебя, как и она!  Бессильная и разбитая Алисента остаётся одна, а Эймонд уходит и закрывает дверь. В сердце клубится горечь и начинает зарождаться чёрная назойливая тревога.

* * *

Когда правда раскрывается, как рана, вскрытая ножом, вокруг них собирается вся семья. Единственным, кого здесь не было — Отто, но ни Люцерис, ни Эймонд о нём не вспоминали и видеть не хотели, как и Деймон, и Визерис. В глазах своей матери Люцерис читает нежность, Эймонд видит в глазах Алисенты беду и отчаяние. Она первая, кто начинает выплескивать слова в истеричном тоне, и первая, кому отвечает Рейнира: — Ты знаешь, каково им! И я знаю, — в глазах собственной матери Люцерис видит тоску о потерянном, — Неужели хочешь такой же участи и для своего ребёнка?  — Драконы будут танцевать… — шепчет в углу Хелейна, но её никто не слышит. Никто кроме Эймонда и Люцериса. Её робкий лепет тонет в том шторме, захватившем комнату. Старые обиды, раны, страхи и разбитые некогда надежды окружают и Люцериса, и Эймонда,  как серые волны и сверкающие молнии, и в этом хаосе они становятся друг для друга маяком. Весь шум затихает, когда Люцерис встречается с Эймондом взглядом, а потом их ладони робко, палец за пальцем, соприкасаются в единый замок.  Шторм стихает, молнии успокаиваются, и обе матери встречают их заплаканными, красными, но уже лишенными прежней боли глазами. Точку в семейной буре ставит усталый король: — Я хочу счастья всей нашей семье и не хочу, чтобы кто-то страдал так, как делала это ты, Рейнира. Пускай летят и сами решат, когда вернутся.  Когда Люцерис смотрит на свою мать, она улыбается ему счастливой и нежной улыбкой, а от королевы Алисенты перестаёт исходить горечь. Она наконец-то за многие годы выглядит спокойной.

* * *

Столица звенит радостными колоколами,  в небе восторженно кричат чайки и поют драконы. Небо рассекают и Солнечный огонь, и Пламенная мечта, и Вермакс, и Лунная плясунья в воодушевленном прощальном танце, как сверкающие драгоценные птицы. Их чешуя радуется солнцу, а люди восторженно хлопают, когда кто-то пролетает особенно низко и красиво над крышами города. С молочного берега за ними лениво наблюдает Вхагар, подняв большую голову от земли, и Арракс, стрекочущий и жаждущий ощутить ветер под своими крыльями. Он зовёт и торопит своего всадника.  Люцерис сияет не хуже солнца, одетый в красный бархат и жемчуг перед полётом, когда прощается с матерью. Эймонд, одетый в чёрную кожу, стоит рядом и целует руку своей, замечая, что её пальцы больше не кровят. Она спокойна и мягка, на её живом лице теперь цветет румянец, а кожа сияет от красных и чёрных цветов её платья. Они идут ей лучше зелени. По спине Эймонда струится тугая и длинная валирийская коса, и сапфиры, украсившие её, как синие капли, прощально сверкают на солнце, когда он отворачивается к своей великой драконице.  Вхагар терпеливо ждёт его, пока он заберется по сети, а Арракс уже вовсю гоняется за Вермаксом со смеющимся всадником на своей спине. Когда Вхагар отрывается от земли, её провожают и королева, и принцесса, взявшись за руки. Остальные драконы летят за ними, распевая свои собственные песни и играясь с солнцем.  Солнечный огонь сияет ярче всех, как самое чистое и жаркое золото, а его крылья черпают такие же розовые, как и его перепонки, облака. Пламенная мечта переливается глубоким сапфиром, и Хелейна на её спине блаженно прикрывает глаза и распускает руки в стороны. Её волосы и платье струятся на ветру, как серебро, которым богато украшены и спина, и крылья её драконицы. Вермакс  сильный и изумрудный, как ожившее создание дремучих лесов, летит рядом с жемчужным Арраксом, неся на своей спине сразу двух всадников: и Джейкериса, и Рейну. Лунная плясунья танцует и поёт вокруг них, сверкая такой же зелёной, но светлой чешуей, пока Вхагар не отгоняет её от своего носа недовольным фырчанием. Они провожают их, делают последний круг, и приходит время прощаться. — Счастливого полёта!  Танец драконов заканчивается, и Люцерис с Эймондом остаются одни. Крыло Арракса — жемчуг в ярком золоте и радостный блик, бегущий по чешуе. Люцерис счастлив и не сдерживает заливистого смеха, сотканного с драконьим голосом в красивую песню, а под ними такая же счастливая и купающаяся в розовых лучах, летит Вхагар. Столица провожает их песочным цветом и неровными краями башен, а потом и вовсе исчезает, и весь рассветный горизонт достается им двоим.