Обрывки ума сходящего

      Целое ничего.       Всего лишь обволакивающая пустота вокруг, что вот-вот заполонит и заменит измотавшееся тело.       Перезвон тишины и пульсация тела, в сосуде которого комок сердца бешено скачет попрыгунчиком по стеклянно хрупчайшим рёбрам, то и дело заставляя импульсивно, неосознанно содрогаться в приступе ватные конечности.       Одни пробелы в воздухе, своей тишиной щекочущие раздражённое серое вещество внутри незамысловатой коробочки из кальция.       Вдохнуть бы, да раздавленные в похрустывающие крошки слабые рёбра и едва работающий движок размером с кулак смешиваются в пюре, придавленные проседающими вплоть до таза позвонками, что устали таскать на себе кожаный мешок.       Поворот на спину. Пустой, расфокусированный взгляд в потолок и беззвучный выдох, несущий в себе вселенскую тяжесть бытия.       Колени трещат.       Юноша устало запускает худую, тонкую руку в солому бледных, длинных, неухоженных, некогда золотистых волос, с неприязнью и слабым желанием действовать распуская многочисленные колтуны изящными пальцами. Волосы выгорели и иссохли, как и он сам, потерявший искру “звёздный ребёнок”. Даже маленькие флуоресцентные звёздочки на потолке, что висят уже лет двадцать с лишком, продолжают исправно светить. Позор какой.       Мыслями некогда загнанный в угол, ныне загнал себя в темноту. Темнота убаюкивает, успокаивает и всегда компания. Оказывается, отличаться от других во многих, если не во всех, аспектах не так легко, как может показаться на первый взгляд. Доводит до измотанности и лёгкой тошноты чуть ли не каждый Божий - откуда пошло это выражение? почему этим заведует именно какое-то выдуманное людьми для их успокоения душевного существо? - день.       Медленно сомкнув тонкие, просвечивающие веки с разрезающими их сетями фиолетовых венок - единственное движение за полчаса - Кавех ощущает, как по щеке невольно начинает тянуться лёгкий шов, шитый ниточкой солёной слезы. Правый глаз всегда начинает плакать первым, как бы сильно не раздирало душу. Он даже не трудится стереть жидкость. Так надо. Чаша терпения переполнена, и излишки начали выливаться через край.       Ладони слегка трясутся, а губы сами собой складываются в узкую полоску, когда парень пытается ненадолго отвлечься от дневной суеты, увести мысли в другое русло. Темноту внутри и снаружи разбавляет лишь тусклый свет лампочки в коридоре, неприятно дёргающий глаза и нервы своим желтоватым, болезненным цветом разбавленного кукурузного, от которого желудок натурально скручивает. Взгляд уставших терракотовых глаз доползает до собственных ног, одетых в помятые домашние брюки и вытянутых вдоль контура кровати. Ноги странные. Ноги косые. Ноги-ходули. В целом тело - непонятная вещь. Ведь если так задумываться, то человек - это скелет из кальция, обтянутый кожным мешком, мышцами и набитый органами, работающий от электрических импульсов, что исходят из кучки тел нейронов в главной коробке наверху, и выживающий засчёт сложных электрохимических реакций внутри, которые рано или поздно завершатся. Не звучит ли сие чем-то, равным безумию?       Кавех странный, и он это понимает. Он странный по меркам общества, окружающего его. По-детски эмоциональный, слишком открытый, живущий нервами наружу, эмпат и альтруист до мозга костей, чёртов интуит, бегущий впереди своего времени, видящий всё под каким-то другим, загадочным, сокрытым от чужих глаз углом. Слишком-слишком-слишком. Много всего в нём намешано. Но передавливают глотку и играют с ним злые шутки лишь две его шальные карты: взрывная эмоциональность вкупе с острым языком и смелостью высказываться и невероятная по масштабам серого, тухлого общества готовность помогать всем и каждому, если необходимо. А видоизменённое, отличное от общего видение мира и непонятный белый шум из мыслей - вишенка на торте.       Мысли живые и чешутся внутри черепной коробки, оставляя занозы и порезы, ноющие еженощно. Думать много - вредно, но меньше думать не выходит. Мысли самоличными наглыми паразитами въедаются в каждую извилину, даже не собираясь покидать насиженное местечко.       Слёзы невысказанными мыслями собираются за глазными яблоками. Глаза горят.       Кавех смотрит на свои руки. Даже в сумерках позднего вечера белые, бледно-розовые и темноватые рассечения всех возможных форм и размеров имеют заметные очертания. Слишком много шрамов для простого архитектора. А может, он и не архитектор вовсе? Что он построил? Да, множество зданий, реставрировал маяк и даже создал мост. А так? Так он лишь из себя строит не пойми что. Уже который год. Негромкий смешок слетает с сухих, потрескавшихся губ. Забавный каламбур. Хотя бы строит, строить дело полезное… А он сам полезен?       Обессиленное, отчуждённое тело-сосуд, искривлённое, искажённое и отражённое миллион и один раз ото всех возможных и невозможных поверхностей личности, что пыталось встроиться в пазл общества искалеченной деталькой. Непохожий на людей, эмоционально горящий и выгорающий мелькающим на горизонте костерком, что раньше грел всех, кто его окружал. Может, Кавех и вовсе не человек? Что-то такое, связанное с космосом, не отсюда. Нездешний. Приёмный для этого душного, давящего мирка и планеты в целом. Упавший сюда по ошибке либо выброшенный галактической утробой в этот гнилой мир с какой-то целью и запертый в крайне неудобной человекоподобной оболочке. Ещё бы разобраться с целью… Про своё же неземное существо Кавех не имел ни единого сомнения, - дошёл до сей мысли в одну из бессонных, бессознательных и больных ночей, когда спи, не спи, легче не станет. Порой юноша с детским, искренним любопытством разглядывал проступающие под кожей зеленоватые, голубоватые и лиловые проводки вен, невольно от случая к случаю вспоминая, что в каждом человеке ровно такие же вещества, как и в звезде во время её взрыва - кальций, ушедший в кости, железо, бегающее скоростным составом по венам - всё это раньше было частью огромного светящегося шара в глубине космического пространства. Да и шрамы - кто не пробовал открывать звёздную карту и соединять бледные точечки на коже чёрной или синей ручкой, оглаживая кожу холодным металлическим шариком, соединяя пятнышки в прекрасные созвездия? От космоса что-то точно ещё осталось в человеке, но это уже материал для глубинных теорий заговора, всеми так любимо теребимых и потрёпанных, как маленьких голубят.       Струящийся шёлк вкупе с мягким, шуршащим синтепоном приятным коконом обволакивает, согревая и давая ощущение безопасности хотя бы ненадолго. В долгах как в шелках, да? Кавех же бывал в мыслях как в шелках, они вертелись в голове покруче любой карусели на всеми любимый Сабзеруз, заставляя парня раздражённо кутаться в покрывало, чтобы хоть немного скрыться, спрятаться, найти убежище. Убежать, уберечься. А беречь ему было что. Хотя бы свои отличия от окружающих, которые можно было перечислять постепенно. Начать хотя бы с внешности: много ли в Сумеру блондинов? Да по пальцам одной руки посчитать можно, даже если его самого тоже учитывать. Яркий, алый шлейф накидки, щедро испещрённый золотистыми витиеватыми узорами, напоминающий умытые огнём крылья певчей райской птицы, что застряла в неволе и вынуждена дышать через раз. Порой бывало, что печаль и необъяснимая тоска по “дому” - вокруг всё было до першащего крика чуждо - отбивали желание существовать в моменте настолько, что голос пропадал, с уханьем падая куда-то в желудок и растворяясь там в кислоте, пока из горла вылетал лишь слабый шёпот. Тяжело жить эмоциями. Настолько ли райское бытие - быть райской птицей среди браконьеров, что только и ищут возможности сломать и поймать?       Кавех продолжает лежать, сверля пустым взглядом терракотовых глаз потолок, а мысли продолжают кружиться, докучая ему, но парень даже не пытается их как-то прогнать. Он устал, сдался, свыкся. Несвойственно человеку с его взрывной и боевой натурой, скажете вы? Да попросту надоело - уходят одни мысли, значит придут другие шуметь в голову, как сменяющиеся радиостанции. Тишины не было никогда. Даже по ночам полифония навязчивых идей из умных и не очень слов, кричащих и шепчущих, мужских и женских, высоких и низких голосов. На которых. Сложно. Фокусироваться. Все говорят громко, нескладно, кто-то плачет, кто-то кричит, и всем жизненно необходимо высказаться. Или поругаться друг с другом. В его голове, да-да. “Поле чудес” каждую минуту - о чём же воспалённый мозг подумает в следующую секунду, какой же сектор выпадет на барабане, нить какой бессвязной мысли выпадет из клубка на обозрение?       Звуки-звуки-звуки глушат, протыкая барабанные перепонки - гудящие машины на улице, дрелящие каждые выходные соседи, их маленькие дети, бегающие словно в деревянных толстых сандалиях и орущие, будто их режут… Да даже обыкновенная стиральная машинка порой повергала молодого архитектора в такое недовольство, что хотелось набить уши ватой, закрыть дверь в комнату и разрядиться, как и социальная батарейка. Сенсорная перегрузка - не шутки. Душит, как и змеи одежды, туго обвивающиеся вокруг тела, обрывающие доступ к драгоценному кислороду.       Другой. Отличающийся. Нездешний. Азеркин. Птица с оборванными крыльями, за решёткой золотой клетки и лишённая природного чарующего голоса. Грудь тяжелеет от замка, под весом которого провисают рёбра, а позвоночник резко изгибается, пока таз подтягивается чуть выше, и Кавех измученно хнычет, прижав дрожащую ладонь ко рту и сгибая ногу в колене, закинув вторую руку на живот, ощущая учащённое сердцебиение. Никто не должен слышать, как чётко стреляют по нему его же мысли. В грудной клетке давным-давно поселилось душащее чувство, крепкой рукой держащее в кулаке остатки внутренностей и не отпускающее ни на секунду.       Мысли разбавляются густым, молочно-белым киселём, становясь всё менее и менее связанными, а дыхание начинает понемногу ускоряться, пока Кавех отчаянно пытается сглотнуть, вдохнуть, выплыть наружу, прикусывая кончик языка, делая отчаянные вдохи и чувствуя нечто вязкое в глотке. Паника.       По меркам общества, я схожу с ума. По личным меркам, я возвращаюсь к себе. Ощущение реальности мерцает на горизонте тусклой свечой, которая вот-вот потухнет. Кажется, что лампа в коридоре мигает. Слова размыты и забываются на лету. В чём их смысл? Меня не видят, но наблюдают постоянно. Мутит и ведёт. Слова не складываются в длинные мысли. Обрывки лишь.       Что уродливее: моя душа или моё тело? Моё тело больно и слишком слабо, с трудом вывозя какую-либо активность, существует через раз. Замок на рёбрах. Детство застряло во взрослом теле и, не успев приспособиться, явилось болезненным отклонением.       Потерянный ребёнок, сходящий с ума.       Крик гнездится израненной птицей в груди.       Хочется сорвать голос в истошном крике, пока руки ненормально дрожат, глаза горят от сухости, недосыпа и скопившихся слёз, а слабое тело содрогается в панических спазмах.