Обрывки ума сходящего

      Дышать? Как? Зачем?       Глотку топит волной вязкой, безвкусной слюны, затягивая плёнкой ротовую полость, и всё тело пронзает стрелой боли, заставляя Кавеха ненамеренно выпрямиться натянутой струной в последней ноте “си” и зажмуриться. Закрытые веки не спасают от видений, показывающихся на подкорке. Кислотных цветов порванные, штрихованные глаза, полыхающий огонь, странные, сменяющие друг друга бесформенные силуэты, косые зубастые усмешки оскалившихся кошмаров, единственное желание которых - сожрать тебя как можно скорее, безбожно стянув с хрупких костей нежное, молодое мясо, разорвав сухожилия и мышцы, и тщательно пережевать, не оставив ни кусочка. Страшная рутина сорвавшегося, застрявшего в ежедневном повторяющемся, тягучем и до больного противном цикле, без возможности вписать в код команду “break” или как-то изменить условие задачи - он здесь не на правах администратора.       Тело пробивает мощными разрядами, заставляя юношу сворачиваться похлеще любого архивного файла, сжать в себе желание кричать, ощущая, как острые кончики рёбер сдавливают несчастные лёгкие, с каждой секундой всё больше урезая доступ к кислороду, будто в скафандре с прорванным шлангом от кислородного баллона.       Всё естество пробивает задушенный в горле немой, душераздирающий крик, доводящий до сухой, ребристой глотки и почти полной потери голоса. Он беззвучно кричит, стоя на коленях в отчаянии и роняя слёзы на покрывало, сжимая его до побелевших костяшек обессилевшими, дрожащими палками-руками, совсем как у снеговика, издавая гортанные, сипящие звуки. Сухие губы искривляются в идиотской, косой улыбке, не выражая желания находится ровно на измождённом, бледном лице. Он хочет вылить свою боль, свой ужас и панику, но он не хочет быть замеченным, услышанным. Кавех актёр, но не большого, а погорелого театра, и он стыдится каждого нового своего проявления. Внутри себя прятать не получается, придётся загнать себя в себя же, ему больше некуда прятаться.       Резко поднятая рука. Сжатый кулак подобает скрипящим зубам. Рывок. Клок иссохших, тонких, ломких, как и сам Кавех, волос в руке. Больно. Волосинки щекочут ладонь, и юноша с утробным рыком отрывисто стирает слёзы с острых скул, мягко царапая кожу только что вырванным клоком прядей-тростинок, свистящих на ветру тонкими трубочками-камышами. Маленький он наверняка бы возненавидел себя старшего, тот ужас, слабачьё и нервозность, которыми он стал. Мешок с костями. Безнадёжная мышечная масса. Пустое место, не заслуживающее ни унции прощения.       Кровь летает лезвиями по венам. Мне не дают говорить, ведь я знаю что-то странное и новое о мире, о реальном, а не иллюзорном, который нас окружает. Голос садится ежеминутно, коли я начинаю думать об истинном обустройстве мира и о том, как же мало окружающие знают о нём, вообще не догадываясь, что происходит вокруг них, а каждого неугодного запирая в “жёлтый дом” или клеймя юродивым, ведь девианты всегда не ко двору - они ломают систему, внося хаос в устоявшуюся, работающую как швейцарские часы, готовую лизать пятки кому угодно ради собственной выгоды систему социума. Психологи лишь подгоняют сих девиантов, возвращая их первозданный, покорный вид, чтобы ими было проще управлять и делать из них преданных рабов, зашоренных богатствами и идеалами, скормленными остальным, будто безмозглым курам. Словно что-то извне удерживает меня от того, чтобы озвучить правду, зная, что меня ждёт за сей самонадеянный поступок. Я знаю и чувствую слишком много и не могу подходить серому, пустому обществу. Тяжело.       Меня тошнит от себя. Я высовываю язык, сдавленно дыша, подобая собаке, чтобы оттянуть момент излития ненависти к себе. Внутренности колются, двигаясь и дёргаясь во всех направлениях. Хочется разорвать себе спину до мяса, до возгласа впиться тупыми ногтями в мягкую фарфоровую кожу болезненно худого тельца, прочувствовать кончиками пальцев стекающую по лопаткам бурлящую, алую аллегорию жизни, так живописно пачкающую белоснежный, хрустящий сахар лопаток, и вытрясти, как из пыльного ковра, противное ощущение, освободиться из сего бренного тела, перестать чувствовать боль и стук мыслей в голове. Хочется свободы. Побега от самого себя и своих мыслей.       Хочется курить, выкурить полную пачку, дышать дымом-дурманом, исподтишка баюкающим травящиеся лёгкие, и не замечать попыток задохнуться, задушить собственный исстрадавшийся организм. Освободить лёгкие от застоявшегося, просроченного кислорода, щедро набив их и соломенную, бездумную голову сладостным экстазом никотина. Задыхаться и смеяться до колик сквозь слёзы в глазах увядшей розы. Это нездоровая форма контроля, единственная, которую он может иметь в своей жизни, неадекватная грань между удовольствием и онемением в боли. Лёгкая доза быстрого дофамина, позволяющая прожить очередной день. С его-то нервной работой, где каждому заказчику что-то да не нравится, где каждый неровный штрих приводит к неисправимой ошибке, из-за которой чертёж приходится исправлять бессчётный раз, протирая бумагу до дыр, где каждая бессонная ночь лишь накладывается на предыдущую новым слоем крахмала, похрустывающего на зубах, образуя жирную, крепкую картофелину-чехол, отдалённо напоминающую саму Землю, по которой бренно шагает людской род.       Слова размыты и забываются на лету. В чём их смысл?       Хочется ударить. Ярость. Отчаяние. Боль. Обида. На себя самого, что слишком долго затыкал все эмоции в себе, наивно полагая, что ничего не вырвется наружу в один прекрасный момент. Вскипающая кастрюля с эмоциями, жидкость которых грозится вылиться через край. Промокшая от слёз тяжёлая подушка с особой ожесточённостью улетает в стену лёгким пёрышком, грузно оседая у изголовья кровати, а следом оседает Кавех, затылком в подушку, зарываясь пятернёй во взъерошенную донельзя светлую чёлку и пропадая в неопределённости.       Вакуум мыслей бьётся о голову кирпичной стеной, заключая в небезопасно острые рамки, калечащие нежную плоть. Я буквально слышу скрежет своей отлетающей крыши. Моя память - моя боль и беда. Дурная голова ногам покоя не даёт? Берите выше - больная голова захватила в тиски всё тело, овладев им безоговорочно и единолично, не давая действовать самостоятельно. Моё тело больно и слишком слабо, с трудом вывозя какую-либо активность, существует через раз.       Был бы он феникс, способный воскреснуть из пепла, но феникс - это вроде что-то из сказки, а сказки спрятались, сгинули, их согнали с детских площадок, над ними смеялись весёлые дяди в поисках своих весёлых закладок. А может, он и есть феникс, множество раз умерший и возродившийся вновь, уже преображённый, не такой загадочный и мистический, бескрылый человек, пробивающийся через все невзгоды? Эта мысль давала юноше странное успокоение. Хотя остальное напоминало ад. Ад бытия огненной райской птицы.       Меня по-странному греет мысль о смерти. Раньше смерть пугала меня, но не может более. Для меня, смерть - это покой в самом душевном его олицетворении. Смерть - это проснуться ребёнком в родительской постели, уютно свернувшись калачиком между ними. Смерть - это звонко смеяться на пляже, пока ты бежишь от шумных океанских волн, бьющихся о берег. Смерть - это когда мама делает тебе блинчики на завтрак, пока ты смотришь мультики в своей комнате. Смерть - это задувать свечки в свой день рождения, крепко зажмурив глаза и загадывая желание. Смерть - это прыгать по лужам и танцевать под дождём, промокая насквозь. Смерть - это ловить светлячков на закате солнца летом. Смерть - это вновь стать шестилетним. Худые пальцы сами тянутся к горлу, пытаясь сжать его, почувствовать себя на грани жизни и смерти, напомнить самому себе, что ещё - к сожалению или счастью - живёшь, ходишь по этой земле и потребляешь кислород ежесекундно, обновляя запасы, одновременно дарующего жизнь и медленно, но верно убивающего тебя газа, окисляя твои клетки ровно так же, как любой металл, на открытом воздухе покрывающийся ржавчиной. Хрупкие ногти жадно впиваются в нежный фарфор кожи, высвобождая тонкие гранатовые струйки, горячо бегущие по коже. Болезненное видение. Делириум.       Выдох, что был собран тысячами маленьких альвеол, тяжестью всего мирозданья вылетает из лёгочной ткани, упираясь в напрочь промокший бамбук подушки. Уставшее, вспотевшее от нервов и скопившихся обрывков эмоций, что нашли путь побега, тело опадает осиновым листом на постель, обессиленно натыкаясь на всепоглощающую ткань одежды и покрывало, почти растворяясь в ненадолго заглянувшей на огонёк безопасности. Неприятно холодит влажную кожу - в комнате с окна сквозит зимней прохладой - но блондин не спешит поправлять скомкавшуюся и смятую после приступа тихой истерики одежду, что он носил уже пару дней подряд. Пускай она ещё немного послужит напоминанием того, что он - эмоция в чистом, первозданном её виде, новорождённая яркая звезда, что сияет на небосводе в числе первых, не уступая никому места, нечто колкое, порой вырвиглазно выделяющееся, но самое живое. В порядок он себя привести успеет. Вопрос только - внешне или внутренне?       Разбираться не хочется. Думать тоже. Хочется просто отключиться. Где кнопка режима энергосбережения?       Под веками горят остекленелые за слезами глаза цвета шиферной розы. Кавех нехотя открывает один глаз, не желая больше иметь связи с настоящим миром, хотя бы пару минут. Лампа излучает мягкий свет. Приятно.       Бесчувственно холодные подушечки пальцев осторожно касаются подушки, зарываясь в её мягкости, а тело само сжимается в позу эмбриона в поисках тепла, пока расхристанные тростинки светлых волос электризуются от шёлка оттенка шоколада, собираясь в некое подобие ореола вокруг головы, забитой доверху неведомыми никому более мыслями. Точь-в-точь загнанный в угол святой, с сияющим нимбом и терновым венцом мыслей, проедающих голову подобно личинкам.       Быть сосудом для эмоций выматывает, когда приходится хранить всё столь долго. Это Кавех понимает лишь после очередной разрядки, почти засыпая от усталости и потасканности, убаюканный мягкой обстановкой, обнимая подушку и прижав её к груди, ленивым котом смотря из-под длинных ресниц. Жаль, правда, что он вновь это забудет и история повторится. Хорошо, что пройдёт какое-то время. Он сможет отдохнуть от себя.