Обрывки ума сходящего

      Но, несмотря на всю усталость и эмоциональное истощение, Кавех не может отказаться от роли сосуда для эмоций. Он понимает, что это его предназначение, его сила. Ведь только он способен проникнуть глубоко в души людей, выслушать их истории, разделить радость и печаль, поддержать в трудные моменты, становясь калейдоскопом болезненных осколков чужих историй, перемежающихся и находящих отклик в его собственных. И хотя это требует множества жертв и силы воли, он ни секунды не сожалеет о своей роли. Ведь каждая история, каждая эмоция, каждая слеза заставляют его чувствовать себя живым и значимым. Полезным.       И хотя Кавех знает, что его собственные эмоции и мысли часто остаются непонятыми и невысказанными, он не ощущает обиды или желания пожаловаться, присесть на чужие уши. Он просто продолжает служить, принимая на себя бремя других людей, продолжая искать тепло в объятиях измятой, порядком потрёпанной подушки, которая становится его верным спутником в этих моментах отдыха от самого себя.       Он обнимает подушку крепче, словно пытаясь утопиться в её мягкости. Из его уст вырывается тихий вздох облегчения. Он начинает засыпать, зная, что с каждым новым пробуждением будет возможность начать всё с чистого листа. И пусть история повторяется, крутится карусель с лошадками, и пусть довольно скоро он снова окажется перед лицом своих демонов, готовых разорвать его в клочья. Но пока что он закрывает глаза и отпускает всё из своих рук, пуская историю на самотёк.       Кавех понемногу впадает в приятную, мягкую дремоту, вновь оставаясь в одиночестве, таком бережно пугающем. Вновь оставлен ни с чем, но с самим собой.       Его покой тревожат.       Сначала робкие шаги, шорох носков по линолеуму, проследовавший в кухню. Щелчок кнопки, понемногу взбурливающий чайник, греющий кипяток. Едва слышное, но заметное лязганье и шуршание открываемой шторы, сдвинутой на гардине. Снова топоток, но с каждой секундой он слышится ближе и отчётливее. Идут к нему.       Абсолютно без предупреждения, но не врываясь, не ломая и не нарушая, лишь аккуратно положив ладонь на бок и слегка похлопав большой, тёплой ладонью по влажной и прохладной коже, отчего Кавех непроизвольно сжимается, вполсилы открыв глаза, уже окутанные дымкой дрёмы, и всматриваясь в темноту, теперь разбавленную чьим-то присутствием.       Некомфортно. Хочется спрятаться. Убежать. Чтобы не видели его таким жалким и разбитым.       — Я весь мокрый и воняю, — говорит первое, что пришло на ум. Бормочет вымотанным голосом, жмурясь возмущённым котом, будто вот-вот и зашипит, вздыбится, даже не заботясь убрать прилипшие волосы-шерсть со лба, только отодвигаясь от источника тепла.       - И тебе привет, - слышится сверху мягкий, ровный рокот, за которым следует выдох. О да, кажется, намечается очередная нотация.       - Знаешь, то, что ты потеешь, наоборот нормально, ведь пот - это вода, а так как она выходит из организма, это значит, что температура твоего организма регулируется до нормальной, давая тебе нормально функционировать-       Гул гул гул. Шумит, как холодильник на кухне. Как чайник.       - Я не в духе для твоих лекций, - обрывает его Кавех без зазрения совести, рвано выдохнув через нос и до тихого скрежета сжав зубы, немного закусив щёку изнутри. Слюна невкусная.       Голос лишь вздыхает очередной раз, и Кавех готов поклясться, что видел, как силуэт укоризненно покачал головой. Недоволен.       -Хорошо, для чего ты в духе?       -Ты знаешь. Оставь меня тут. Мне жаль, но сейчас я даже тебя слышать не хочу.       Шорох шёлка, и силуэт садится на другом краю кровати, спиной к Кавеху, рядом, но не прилипая к нему противной клубничной жвачкой, почти оставляя его одного.       -Ты даже отнекиваться нормально не умеешь, ты знал? Смешно до жалкого. Прекращай.       Глаза цвета зелёного оргстекла изучают, пронизывают насквозь, и за каждым словом, за каждым взглядом внимающих соколиных глаз скрываются понимание, словно юноша прощупывает глазами блондина, понимая каждую строчку и мысль, из которой соткан клубок его разума. Почему словно? Он понимал, просто Кавех не давался быть понимаемым полностью, считая свои проблемы окончательно незначительными, тем, о чём не стоит беспокоиться и на что не стоит тратить время. Считать себя недостойным чужого времени, внимания и понимания - базовая настройка для него, защищённая тремя паролями, которых он сам не помнит. На руку играло то, что Аль-Хайтам был человеком умным и соглашался ждать хоть вечность, пока Кавех подберёт пароль, заранее зная парочку комбинаций.       -Я не хочу тебя расстраивать своим видом. Иди чай пить, я слышал чайник.       -А ты не будешь?       -Я не хочу. Я не знаю, чего хочу. Я устал и я жалкий. Хайтам, пожалуйста…       Кавех поворачивается лицом к повёрнутой к нему спине, бесцельно вытирая от фантомных слёз раскрасневшиеся глаза и щёки, выделявшиеся алыми розами на чистом снегу, такими же яркими и нежными. Очередной ком подкатывает к горлу, щекоча глотку.       Ладонь бережно, сантиметр за сантиметром, крадётся к Кавеху, не касаясь его, оставляя ему его безопасное пространство и давая время подумать, чего он хочет, и действительно ли он хочет быть один, или вновь пасть раскрыли колючки навязчивых мыслей.       Ладонь принимают. Неспешно, нерешительно, но принимают. Прохлада одной ладони касается тепла другой, и Кавеха чудом не обжигает - казалось, что он совсем замёрз, забыв, как двигаться, застыв ныне каменным изваянием после борьбы со своей истерикой пару минут назад. Хочется схватиться за спасительную руку и не выпускать, не позволять себе выпускать её ни за что на свете. Главное - не затащить за собой на дно. Опасно.       Чужие родные пальцы мягко сплетаются с его, и слезинки предательски заметно падают с длинных ресниц. Нежно до безумия, словно хрупкость хрустальной вазы.       Вторая рука быстрым, мягким движением ложится ему на бок и подтягивает кокон из одеяла поближе к спасительному теплу, не давая угаснуть. Сердце бьётся затихшим голубем в грудной клетке, мягко отдаваясь эхом и слабой вибрацией по всему телу. Словно всё становится на свои места.       -Точно чай не будешь?       Молчание просачивается в контуры тишины, но оно не обременяет. Душит, выбивая почву из-под ног. Хочется ответить, расплакаться или убежать. Сигнал мэй-дэй заказывали? А он тут как по заказу, на блюдечке с голубой каёмочкой, щедро затолкнутый в глотку по самое не хочу, заставляющий закашляться. Разбежавшиеся по черепной коробке тараканы-мысли никак не хотят собираться в кучу, даже на вкусную приманку. Устало непонятно страшно.       -Пусти.       Неохотно бормочет Кавех, вполсилы пытаясь отстраниться, хотя это нежелание скорее не от злости. Вредить не хочется, портить, пачкать такого хорошего человека. Когда-нибудь он перестанет чувствовать себя недостойным, разрушая свой фасад изнутри.       А Хайтам не устанет его чинить. Не бросит на произвол судьбы, справляться одному с последствиями очередного мозгового штурма и собирать себя обратно из кирпичиков, давно потрескавшихся и просевших под землю. Вот и сейчас он держит в своих руках хрупкую, но сильную Нику Самофракийскую, когда-то ведшую других за собой до самого конца к победе, вдохновляющую и яркую, ныне же потерявшую саму себя вслед за своей буйной головой. Пальцы слегка касаются глади кожи, пробегая по ней, будто по воде, вызывая слабые волны мурашек.        -У тебя тут под глазами…       - Синяки, да? - перебивает Кавех, горько ухмыльнувшись, но покорно давая Хайтаму гладить тонкую, почти просвечивающую кожу под глазами, которой касаются самыми кончиками пальцев, чтобы не навредить, не сломить хрупкий мрамор дивной статуи.       - Нет, не синяки. У тебя под глазами веснушки. Красивые.       Голос Хайтама успокаивает, не как мысли о смерти, не как ночные рыдания в подушку, заглушённые тканью. Как горячий чай с лимоном в морозный день, как запах бензина от лужи после летнего ливня и как мерный стук клавиш в вечернем сумраке. На душе наконец хоть немного тише и спокойнее, радиоволна беспокойства перешла в белый шум.       -Красивые? - повторяет Кавех едва дыша, беспомощно улыбаясь и инстинктивно закутываясь в плед, снова пытаясь спрятаться, пускай это и бесполезно. Эти слова проникают глубоко в его израненную - им самим и другими людьми - душу, наполняя её теплом и надеждой.       -Да, красивые, - подтверждает Хайтам, придерживая дыхание, чтобы сохранить момент, который они разделяют и который им обоим был нужен. - Как и ты сам.       -Отстань, я только всё порчу. Я порчу всё вокруг, создаю кучу проблем, я буквально ходячая проблема, совершенно бесполезная. Расход энергии и ресурсов, который Земля не обязана вывозить. Я-       -Почему от человека должна идти какая-то польза? По какому критерию определяется бесполезность?       Резкий вопрос вышибает кислород из лёгких - твёрдая, но осторожная просьба помолчать. Не утруждать и не измождать себя словами, которые уже давным-давно стали губительным болотом и засасывали только глубже, не давая вдохнуть, заставляя переваривать противную жижу тревожных мыслей на репите.       Не слыша ответа, Аль-Хайтам продолжает, самым спокойным и заботливым голосом, который только может быть у человека, словно зарезервированным для таких моментов, когда Кавех ломался, не мог найти стержня в себе и клонился вниз, держась из последних сил, словно Пизанская башня.       -Человек не может быть бесполезным, он не вещь, не имеет определённого функционала и имеет полное право порой чувствовать себя плохо. именно потому, что он не машина, он должен давать себе отдыхать и давать кому-то помочь ему, потому что в одиночку очень тяжело.       Со стороны Кавеха - уставший, чуть слышный шелест-шёпот, не желающий, чтобы его поняли и услышали. Он устал носить это в себе, ноша стала огромной даже для него и уже грозила сломать его пополам.       -Извини, я создаю тебе столько проблем…       -Нет, что ты, - Хайтам пытается мягко прервать, чтобы близкий человек не убивался вновь и вновь, не ломал свои крылья и не искал изъян в каждой своей изюминке, но душой и умом понимает, что высказаться - дело первостепенное, потому покорно замолкает, не перебивая.       Кавех забитым птенцом утыкается лицом, мокрым и бледным от слёз, в плечо Аль-Хайтама, ища убежища от внешнего мира, такого беспощадного и холодного, пытаясь хотя бы немного заземлить себя и успокоить, убедиться в том, что он нужен. Любым.       И Хайтам готов убеждать его, раз за разом.       -Я ненавижу, ненавижу всё, ненавижу всех. Но больше всего я ненавижу себя.       Слишком сильное заявление, даже для такого самокритичного человека, как Кавех. И Хайтам готов сделать так, чтобы эти слова ни разу более не слетели с его губ, чтобы он даже не задумывался о таком, даже если потребуется время.       -Мне кажется, что ты должен жить как хочешь, Кавех, никто не вправе судить тебя. ты сделал всё, что смог, Кавех. -Ты ошибаешься, - мягко возражает Хайтам, его голос звучит уверенно, но не лишен нежности. - Ты не порча, ты - переменчивость жизни, ты - её неотъемлемая часть. Как дождь, который иногда вызывает наводнения, но также приносит жизнь и плодородие.       Кавех смотрит на Хайтама, его глаза медленно наполняются слезами, но он не отводит взгляд. В его сердце зарождается искра - искра веры в себя, которую он потерял так давно.       -Я... я не знаю, - прошептал он, слова смешиваются с тихими всхлипами, которые он растерянно пытается скрыть за тканью футболки, чувствуя себя уже не маленьким загнанным зверьком, у которого лишь когти да зубы да он один против всех бед, а забранным с улицы котёнком, который с этого момента и всегда будет в безопасности в заботливых руках его хозяина. - Я всегда думал, что я только вреден…       -Нет, - Хайтам берет его руки в свои, их взгляды встречаются, и в этот момент мир вокруг них кажется замершим. - Ты не один в своих страхах и сомнениях. Мы все имеем свои темные моменты, но это не определяет нас. Ты - больше, чем твои ошибки, ты - больше, чем твои проблемы. Ты - человек, и это само по себе прекрасно.       -Спасибо, Хайтам. Ты... ты мне очень нужен, - шепчет Кавех, чувствуя, как слёзы вновь стекают по щекам к подбородку.       Но это уже не слёзы от боли или одиночества, это слёзы благодарности, слёзы новой надежды.       И они просто сидят так, обнимая друг друга молча, но слова, что уже были произнесены, они продолжают звучать в их сердцах, и уже не чай, благополучно не налитый, согревает их души.