all the way live.

memories won't show — unaverage gang.       Как там по законам жанра? Красноречивое начало с природы и осеннего чудесного утра? Нахуй.       Наш Чонгук не красноречив. Но советую ему посочувствовать. Этот парень не то что куски цемента рутины мнет, он в цементе тонет и даже не замечает. Психиатр бы поставил обязательно затянувшуюся хроническую депрессию и покопался в его ситуации с манией, исключительно ради науки.       Ситуация, кстати, говно, потому что прямо сейчас у Чона нос болит, и в этот раз точно сломан, а кровь не останавливается, поэтому ничего не остается, как запихивать в ноздри туалетную, блять, бумагу, стоя перед раковиной в облеванном туалете какого-то клуба. Музыка тут хотя бы более приглушенная, и боль в голове от сильного удара, вполне себе обыденная, не бьет по бедной черепушке, настрадавшейся и без того в незаконных боях. Почему незаконные? Люди там умирают. Частенько. Не судите Чонгука, и пока он плюется кровью, я обещаю, каждый найдет маленький укромный уголочек в своем сердце для этого мальчишки. Он заслуживает многого, вероятнее, кто-то поймет это даже быстрее, чем сам главный герой сей драмы с драками.       А сейчас… Чувствует себя трахнутым. Морально. Потому что деньги, так упорно собранные для коллекторов просто сливаются в помои, азартные игры — болото, а ты там просто тонущая лошадь из «Бесконечной истории».       Это происходит снова.       Плюется кровью, вытирает подбородок и смотрит немного загнано, устало, лежащие темные круги под глазами придают лицу только тяжёлый взгляд, устремленный на крупного мужчину в костюме. Чонгук медленно встает с пола, опираясь на коленки, дышит сложно, а второй такой же хер сзади него хватает за шкирку, как обоссавшегося щенка, тянет к себе ближе и с прокуренным выходом чуть ли не плюется в ухо Чону, на повторе проговаривает: «Деньги».       Деньги. Долги. Проебанная нахуй жизнь.       Это успех, Чонгук. Очередные коллекторы трясут с тебя бабки, которые отец взял у займа, так еще и не с хуевым процентном. Не каждый ребенок своего родителя может похвастаться, что папаня просто маниакально помешан на азартных играх, и Чон клянется, не будь этот человек алкоголиком, то тот продал бы и свою почку в придачу, вместе с сыном желательно, потому что лишний рот, который тоже нужно вообще-то кормить.       Это успех, когда тебе всего двадцать лет, держишься на честном, блять, слове, чтобы не переступить порог, который ведет к зависимости от наркоты и прямой дороге к смерти, и в спину дышит маленькая надежда светлого будущего, потому что, благо, мозгами кто-то всевышний да наделил, даря образование в каком-то ебаном, всевышнем же один раз упомянутом, университете.       В такой жизненной ситуации про этого парня, несчастно шмыгающего кровавым носом в руках зализанной обезьяны, другой бы кто-то да сказал, что может он вылезет из ямы, что надо учиться, искать работу, и всякая хуета человеков, рождённых с запрограммированной задачей попасть в престижное учебное, а потом нарожать детишек, которые продолжат содомию адекватного мира, установленного хуй знает в каком веке. Главное, чтобы денег больше было. Идеальный расклад вообще политик или компания, а будь ты в творческом начале, то после смерти еще и оближут твое имя и биографию, потому что духовность.       Может и вылез бы из ямы. Но с Чонгука ведь все еще трясут деньги, которые зарабатываются весьма просто: парнишка хуярит на бетоне таких же, как эти два в дорогих костюмах конченных пугал, прикладывая хорошо так головой к твердой поверхности. Правда, там, в тех сырых подвалах, есть группа поддержки, а тут из поддержки только язык, несущий шквал из обещаний, что через неделю деньги будут. Честно (нет). Он все отдаст (нет).       Какова вероятность того, что парень просто объебётся дерьмом внутривенно так, что сердце тупо не выдержит и не придется видеть эти знакомые свинячьи морды? Чонгук ставит себе пока семьдесят из ста.       И, знаете, когда эти обезьяны сваливают, Чон, изнемогая ненавистью к своей жалкой жизни, где дай дожить до сорока, просто смиренно отмывает свое лицо у раковины, смотрит на розовую воду и готов истерично ржать. Особенно когда слышит захлопывающуюся входную дверь, предвидя уже в гостиной (если это можно так назвать) своего бухого в говнище отца. Отца он любит, потому что помнит на подкорках того улыбчивого мужчину, отца он до сих пор уважает, потому что иначе Чонгук не вырос соображающим парнем, но заплетающийся гонор сбивает все мысли, словно над душой встало, и не дает даже сглотнуть.       Чон Чонгук, когда-нибудь ты выберешься.       А пока, молчаливо оставляешь деньги на столе в маленькой, в прошлом уютной кухоньке, и заткнув нос ваткой идешь спать, по дороге накрыв бунтующего прежде отца, что сейчас спит на диване.       Чонгук должен быть благодарен тому, что учится, правда? Но с утра, когда лицо опухло, потому что, черт возьми, он плакал всю ночь, а нос нещадно болит, элементарно настроение исчезнуть. Пропасть подальше, но так повелось, что жизнь не может быть дана просто так, и Чон чертовски верит, что выдержит. С усталостью, ненавистью к миру, но ангел-хранитель должен существовать у каждого, кто не прожигает свою жизнь, его собственный ангел на волоске от веревки держит за лопатки, шикая каждый раз, что все образуется. Чонгук молится. И самое ебанутое, он молится за отца, чтобы этот уебок пожизненный не нарвался на какую-то хуйню. Мальчик, ты узник собственного положения. Ты не вылезешь сам. И с таким пониманием, шепча под нос «прошу, дай мне сил» роняет очередные слезы.       Сильный, но поломанный. Сильный, но не справляется. А помочь некому, потому что если Бог существует, он бы давно откликнулся с жалостью, а не насмехался над этой дешевой комедией, где сыновья платят по счетам своих родителей.