Издалека

Издалека. Обычное слово. Ничего про него нельзя сказать ни хорошего ни плохого. Оно просто есть. Его нельзя потрогать. Легко разобрать по составу, выяснить его синонимы и корень, происхождение и значение. В нем нет ничего интересного. Обычное наречие, такое обычное, что его в ряд ли использовали хоть раз в поэтической манере. Ведь есть для него гораздо более декоративные синонимы, легко его заменить. Что можно делать издалека? Видеть, наблюдать, выслеживать. Да, наверно так. Издалека. Ассоциируется со словом «расценивать». Так художник оценивает свою картину, отойдя в другой конец комнаты, чтобы найти изъяны, оценивает общую композицию. Так полководец чертит невидимыми линиями поле боя, пристраивая тактику ведения войск, в поиске выгодных позиций видя перед собой не более, чем схематичную карту. Так хищник выслеживает свою жертву, идёт за ней, медленно подкрадывается, ненавязчиво сближается, но неотвратимо приближая глупый и кровавый конец. Но для кого-то это слово было кредо, его основным паттерном поведения, его уставом жизни. С этим словом он родился, с этим словом он столкнулся с жестоким и несправедливым миром, с самой жизнью, что с самого рождения его грубо нагнула, посмотрела прямо в глаза, лишила действительности, запихнула в самое пекло ада и там оставила, с этим словом он рос и теперь уже сам лишал других действительности ради выживания, с ним он, наверно бы и умер, если бы как раз это слово и не принесло в его жизнь самую огромную перемену и перевернуло всю его реальность с ног на голову. И этим человеком был Роберт Спидвагон. Как уже было сказано ранее, он рос в самом пекле ада. Он рос на Огр-стрит. В жилах этого проклятого места текла чумная кровь, оно всегда было непросто дождливо-сероватым, а максимально отталкивающим даже визуально, пугая покосившимися крышами старых зданий, шумящими в подворотнях, давно утратившими человеческий облик пьяницами, пропитанным гнилью и первородным грехом воздухом. Не зная ни матери, ни отца, не зная даже собственного имени при рождении, он был воспитан, словно Маугли, среди грязных каменных джунглей с осыпавшейся штукатуркой и смердящими помоями на земле, среди тонких, прогнивших, соединяющих каменные дома-деревья лиан и свисающим с них сушащимся застиранным бельём. И воспитали его даже не волки. Роберт был воспитан старым, вшивым, прокажённым, вонючим отребьем, больше всего походящем на облезлых гиен. Не знающий ни материнской любви, ни отцовского совета, ни тёплой колыбели, не знающий даже собственного имени, он был одним из многих таких же как он детей, силой согнанных в приют, где условия были примерно такими же, как на улице, его отторгала даже собственная жизнь, не желая впускать в себя ещё одну заблудшую и истерзанную душу. Пороки кружили над ним в росе ночи, спеша отнять хоть какую-то последнюю надежду. И она нашлась. Ведь как бы иначе чрево пороков изрыгнуло его в не менее мерзкий и грязный закоулок ночи на прогнившей земле самого безнадёжного в Лондоне места? Всё, что он получил от этого мира, когда появился на свет- это грязь, холод, предсмертный, наполненный болью и страданием последний крик матери, злые бандитские взгляды и придуманная кем-то забавная кличка, которая впоследствии и стала его именем. И его кредо звучало до одури просто: «издалека». Это было то, что смогло поставить его на ноги тогда, когда по ним стреляли в упор, предварительно посадив на горох. Он всегда следовал ему неуклонно, беспощадно. Издалека он подмечал проходящих мимо жертв, доступ в карманы к которым уже был открыт ему несколькими путями. Издалека он присматривался к людям, втягивал их запах, пропускал через себя, словно губка, он учился через запах видеть всю суть человека, чистоту его аромата. Издалека он будто бы смотрел на жизнь нормальных людей, издалека на него покосилось его детство и, презрительно хмыкнув, умчалось, так и не успев начаться. И хотя иногда появляющиеся шрамы на его теле были вполне себе близки и ощутимы, Спидвагон считал, что это был лишь его собственный промах. Он рос маленьким карманным воришкой, но другие на этой улице точно знали, что этот мальчик не так-то прост. Он был испорчен, прожеван и выблеван жизнью на обочину мира, но всё же у Роберта было то, что отличало его от других обитателей этого места. Не только не тронутые кариесом зубы, не испорченные уродством черты лица, пышные, словно зрелая пшеница, волосы, излишняя эмоциональность и импульсивность были его особенностью. Особенность эта его проявлялась во многих ситуациях, и тут же прикрепилась к мальчику железными болтами. Что же это были за ситуации? Например, когда он и свора таких же беспризорников выслеживали из-за угла очередную жертву. Вот например, ту пожилую, хорошо одетую женщину. И когда свора малолетних воришек уже собиралась сорваться с места и разорвать её на части, их тут же останавливал тихий и звучный голос Роберта: - Не троньте её. - Но почему?- обескураженно устремлялись на него голодные глаза. Тогда мальчик глубоко вздыхал, втягивал воздух, раздувая ноздри, будто бы пропускал через себя саму её душу, резко выпускал её обратно и тихо говорил: - Она- хороший человек. - И что с того?!- тут же взвинчивался самый крепкий из беспризорников мальчишка,- мы, может, тоже ничего, вот только ей есть, что пожрать, а у меня, например, с прошлого вечера маковой росинки во рту не было! Тут Спидвагон оглядывал всех настолько презрительным и холодным взглядом, что внезапно потянувшиеся голоса возмущения тут же замолкали: - Вы не тронете её. Она слабее каждого из нас. Ублюдки, как вас от вас самих не тошнит? Ради жратвы, наверно, даже свою мать разорвёте, я прав?,- тут он поворачивался к самому крепкому и говорил уже более надломленно,- Точно так же думал тот мужик, что обесчестил твою сестру, правда ведь? Скажи мне, Карл, о чём думала та мразь, разрывая на ней платье?! После этих слов все как-то внезапно стихали. Беспризорники сразу сжимались, притихали, жались к стене, а ранее упомянутый Карл, рвано и громко всхлипывая, убегал, роняя горькие отчаянные слёзы. Итак, как уже стало понятно, у Роберта Спидвагона была честь. Никогда он не грабил тех, в ком он чуял издалека хороших людей. Он не трогал замучившихся от 16-часовой смены на фабрике работяг, что все свои деньги тратили на обеспечение семьи, испуганных юных девушек, что поспешно бежали после учёбы в университете по домам, просто запутавшихся в своей судьбе людей, которые проживали свои последние секунды в нескончаемой боли. Но не ко всем Роберт относился так лояльно. Были и те, кого он не жалел никогда, ни при каких обстоятельствах. Ведь если на улице появлялась толстопузая накрахмаленная рожа, что зыркала свиными глазками в поисках наживы, расфуфыренная, высокомерная фигура женщины и воротника из ласки на её шее, достопочтенный господин в дорогом сюртуке и надменным взглядом, все кто губит миллионы людских жизней на фабриках с нечеловеческими условиями работы, кто подсовывает людям помои под видом дешёвой еды, кто построил всё своё богатство на крови таких, же, как Спидвагон, бедолагах, все кто смотрит, на обычных людей, как на мусор, никогда не могли спрятаться от справедливых его рук. Никого из них он и не собирался щадить. От них несло не меньшей гнилью, чем та, что лежит на этой улице, за несколько сотен метров. Не всегда дело останавливалось на грабеже. Не чурался Спидвагон и пачкать руки в их смердящей грехами аристократической крови из носа. Добычу он всегда делил со всеми своими друзьями. Ни разу в жизни у него даже не возникло мысли взять себе больше, чем другие. Иногда раздавал часть добычи он и незнакомым ему несчастным людям. Пьяницам, бездомным, таким же маленьким как и он беспризорникам. Он вдыхал их чистый и сияющий запах и с лучезарной улыбкой протягивал кусок хлеба. Тогда они смотрели на него, как на ангела, принимали такой незамысловатый подарок, и начинали со слезами благодарить его. Они рассказывали Спидвагону свои несчастные истории. Одного выгнали с работы на фабрике, потому что ему отсекло руку станком из-за слишком огромной усталости, теперь он не может найти работу и прокормить троих своих детей. У другого дома умирает больная жена, доживая свои последние дни, а денег на врача нет. Третий же просто запутался, выпал из жизни, затерялся в своей боли и в итоге оказался здесь, не зная, что ему делать. Спидвагон слушал их. Слушал и рыдал. Тогда он прижимал к себе их грязные тела, шептал безумные неправдивые слова о том, что всё будет хорошо, о том, что всё наладится. Ни несчастный, ни он сам не верили в них, и он знал это. Но он хотел подарить им свет, хотел отдать что-то тёплое, хотел подарить и показать им что-то человеческое. Несчастные обнимали его в ответ. Они пылали вместе, окропляя грязную землю чистыми, будто частица Бога, слезами. Но даже они не спасли бы эту дыру. Она была проклята самой жизнью, и маленький смелый, бесконечно честный и покалеченный мальчик не смог бы придать её очищению. Роберт знал это. Но продолжал жить. Тогда вера внутри него всё ещё оставалась. Что ж, всё-таки помимо чести у Спидвагона было и ещё одно неотрывно связанное с ней качество. Обычный человек бы с первого взгляда и не заметил копну его соломенных волос из своры одичавших беспризорников. Вот только сами беспризорники и даже ребята постарше замечали его. Замечали и уважали. Ведь Роберт Спидвагон был прирожденным главарём. Его хитрый и изощрённый ум всегда был на шаг впереди всех. Это он планировал и организовывал ограбления и налёты, он честно распределял награбленное среди ребят. Конечно, порою за своё звание главаря приходилось и бороться. Но он выстоял. И взвалил на свои плечи великий груз ответственности. Другие бандиты его знали, уважали и боялись. Ему случалось бить рожи и других главарей банд из других частей города, в ход пускались ножи и кулаки, и, конечно же, у него были враги в других частях города. Многочисленные шрамы на его теле говорили о том, насколько много он вырывал побед из чужих рук. Самый последний появился на лице. Роберт терпеть его не мог. Каждый раз, когда он мельком бросал взгляд в зеркало, в глаза тут же врезалась уродливая отметина на пол лица, будто по нему прошлись ножом, хотя так, собственно, и было. Спидвагон теперь ненавидел своё лицо. Он считал его худшим из всех, какие только могут быть. Раньше оно выглядело ещё более-менее нормально, а теперь на него нельзя смотреть без слёз. Но полно об этом. В его мире в любом случае нет места красоте. Никто не знал, откуда берётся его непоколебимая воля. Люди из окружения Спидвагона утверждали, что тот перенял её от отца. Это, может быть, так и было. Он не знал своего отца. Жизнь его была проста и понятна. Много чего он успел совершить. Во многих грехах погряз. И хотя Роберт всегда защищал свою честь и честь своих друзей в бою не на жизнь, а на смерть, на себе он давно поставил крест. Кто он? Обычный преступник. В нём не осталось ничего чистого, благородного, светлого, чему можно было бы посвятить жизнь, как думал он сам. Только беспросветная тьма. Он не понимал, что держит его на этом свете. Он не понимал, зачем отравляет саму жизнь своей поломанной судьбой. Зачем она нужна, такая бессмысленная и никчёмная? Чего в ней ещё можно найти, что можно найти в нём, думал Роберт. Будто бы на саму жизнь смотрел издалека. Словно не достоин её. Раз за разом он спрашивал себя, зачем он живёт, он, бесполезное звено, не желающее жить для общества, не желающее жить для себя. Зачем он так сильно держится за эту проклятую судьбу, почему не может просто упасть? Даже в его смерти было бы больше смысла, чем в его жизни. Но разве он этого достоин? Разве она есть для него? Иногда он думал, глядя на своё отражение в зеркале, зачем он продолжает вставать по утрам, видеться с бандой, грабить прохожих, напиваться дешёвым алкоголем раз разом, травя свой разум, но оно не отвечало. Потерянность Роберта в этом мире, в этой жизни можно было увидеть в глазах. Ведь сколько бы он не смеялся и не злился, не улыбался и не кривил рот, в его радужной оболочке отражалась самая настоящая тоска. Такая тоска, которая отражается в стеклянных глазах самоубийцы. В этих глазах заполнившие его мир тени выглядели болезненно искаженными. Они то сгущались, то делались прозрачными. По небу и земле проплывали круги и спирали, и все это походило на растянутый в улыбке чарующий танец смертельно больных существ. И сколько бы сам Спидвагон не пытался себя убеждать, что живёт он, потому что не может бросить друзей и банду, он всегда знал, что врёт себе. У него никогда не было причины жить. Вся его цель была в единственном желании выжить. А теперь... кажется, этой причины недостаточно. Мысли эти ранили настолько сильно, насколько и осознание тяжести собственных грехов, желания их прервать. Он больше не видел в себе человека. Он видел лишь животное. Такой, как он, недостоин даже милосердия. Отныне ему предстояло стать животным, умирающим, но ещё полным жизни. Но он знал способ спрятаться от всего этого. Предельно простой и убогий. Просто напиться. Глушить какой-то алкоголь литрами, смеяться с грустных пьяных шуток собутыльников, орать непристойные песни, гладить по плечу вновь разрыдавшегося Тату. Подумать только, мать его умерла ещё пару лет назад, а он до сих пор стонет от боли, всхлипывает, кряхтит отчаянием, руками будто бы сжимает её сгоревшее платье, и всё шепчет: «Не успел, ублюдок... не сберёг...» После, шатаясь, плестись к своему дому, держась за стенку, подниматься на второй этаж покосившегося дряхлого дома, со скрипом полусгнившей двери вваливаться в то, что прошлые хозяева комплиментарно обозвали «комнатой» и засыпать прямо там, где он упал, не имея возможности даже доползти до кровати. Тогда из глаз предательски лениво выползали две крупные капли, текли по лицу, скатывались к кадыку, впитывались в грязную рубашку и пропадали, не смея освещать этот мир своей грязью и непристойностью. Такие слёзы Спидвагон ненавидел- это было просто ещё одним подтверждением его собственной слабости. Ведь плакать ему было не по чему и не по кому. В такие моменты он всегда проклинал свою эмоциональность. Не должно бандиту проявлять чувства. Улица из не приемлет. Он был недостоин этой слабости. Иногда он не шёл домой. Иногда, после особенно резвой взбучки, особенно затянувшейся пьянки, особенно много выкуренных самокруток, он шёл к дому терпимости, чтобы на ночь заказать себе даму лёгкого поведения, с полным желанием погрязнуть этой ночью ещё и в разврате... и обнаружить себя непривычно тихо льющим слёзы, лёжа у неё на коленях, пока тёплая рука путается в его длинных кудрях цвета пшеницы, такой же трясущейся от её собственных рыданий. Она тоже открывала ему свою боль. Он тоже гладил и обнимал её. Они лили слёзы друг за друга, они сливались в единое целое, но не физически. Это было духовное единение, нисходящее из груди к груди, из рук в руки и выходящее из из душ, сливаясь в длинных и громких рыданиях. Их ласки были неумелыми и глупыми, на улице не принято показывать свои чувства другим, никто из них не умел этого. Но всё же, вот они здесь. Открывают друг другу страшный секрет. Секрет под названием «чувства». Человек всегда боится признать себя одиноким. Но всё же, рано или поздно, ему приходится это принять. Два одиночества- как Инь и Янь. И они совмещались, превращаясь в нечто иное. Так же как он и она. Они выли от боли, тихо лили слёзы, скулили, как загнанные в угол дворняги, заикались от всхлипов, кричали, срывая горло всю эту ночь. Ночь их единой боли. А утром она, грустно улыбнувшись ему в последний раз, уходила навсегда. А Роберт оставался. Оставалась здесь и их общая постыдная тайна слабости, что они открыли друг другу от отчаяния. А потом опять были грабежи, была пьянка, были самокрутки, был дом терпимости, была наполненная не страстью, а бесконечной болью ночь... Так должно было быть и в этот холодный зимний день. Темнело рано, что несказанно радовало Спидвагона, ведь тем быстрее можно будет начать ещё один день его затянувшейся казни. Он и два его друга прогуливались по улице, пока Роберт, как обычно, издалека высматривал потенциальных спонсоров их сегодняшнего вечера. И вот острый глаз зацепился за фигуру боковым зрением. Он тут же тихо обернулся, присмирив расшумевшихся подельников. Зрение не обмануло его. Издалека он увидел тень, а после и её обладателя. Действительно, в одном из многочисленных тупиков стояла тёмная рослая фигура. Судя по всему, мужчина, причём не слабый, рассудил про себя Роберт, тихо приближаясь к жертве. От фигуры пахло чем-то дорогим. Понятно. Очередной аристократишка заблудился, подумал Спидвагон, аккуратно подбираясь всё ближе. Тату и Кемпо тоже заметили их жертву. Они всё больше сокращали расстояние между ними и парнем. Теперь Роберт мог разглядеть его исполинский рост почти в 2 метра, как он дал на глаз, непомерно огромную мускулатуру, которая подпирала даже достаточно свободную одежду, широкие и могучие плечи, такое накаченное и здоровое тело, подонок явно не голодает, и смотря на как будто прямо на него сшитую одежду явно из хорошей ткани Роберту не хватало только его лица, чтобы составить его точный портрет. К сожалению, парень стоял к ним спиной, видимо чему-то удивившись. По его неловкой позе Спидвагон сразу понял, что он ещё совсем юн, ему, может быть, едва исполнился второй десяток лет. Больше всего с этого ракурса молодой человек походил на неуклюжего слона. Что ж, ладно, сейчас нет времени рассуждать об этом. Поэтому дав команду своим компаньонам, Роберт звонко свистнул, и три преступника побежали прямо на парня. Внезапно тот обернулся. Спидвагон хорошо запомнил этот момент. Впервые он увидел лицо, которое до конца своих дней больше не забудет. Большие светло-синие глаза, словно осколки предрассветного неба удивлённо лишь успели пройтись по бежавшим на парня ворам, но как же врезался в память этот момент. Рот едва ли успел открыться и сказать что-нибудь дельное, ноздри дёрнулись, как у заметившего опасность кролика, а такие же иссиня-чёрные, как и растрёпанные ветром волосы, орлиные брови его поползли вверх. Но в целом его лицо совсем не соответствовало ожиданиям Спидвагона. Он ожидал увидеть надменный взгляд, презирающе вскинутые тонкие брови, ухмыляющиеся или скривившиеся в страхе губы, холодный огонёк пренебрежения в зрачках хотя бы, но никак не чистейшую и святую искренность! - Тату, он твой!- услышал Роберт будто издалека свой собственный голос. Но не успел он даже остановиться, как парень продолжил его удивлять. Схватиться всей ладонью за рукоять ножа, он либо слишком наивен, либо он просто сумасшедший! Хотя всё происходило так быстро, что Роберт едва успел понять, когда оба его напарника отлетели в стороны, отброшенные огромными руками. И это бы ладно, но тут же Спидвагон успел увидеть, что напарники его даже не покалечены, они просто сбиты с ног и с толку, так же как и он сам. Этот парень... он какой-то... неправильный что ли? Не так должны вести себя богатенькие сыночки, транжирящие деньги родителей. Не должны они затирать что-то про спасение отца. Не должна в их взгляде читаться искренность и честь! Неправильно всё это, Спидвагон не просто так четверть века в аду прожил, чтобы сейчас какой-то щенок пытался рушить его шаблоны! Чтобы эти осколки неба в его больших и искренних глазах выуживали из вора чистую душу. Чтобы он заставил голодного и обманутого неприкаянного найти в себе нечто чистое и святое... как это глупо и бессмысленно, Роберту захотелось рассмеяться мальчишке в лицо! Было трудно не показать свой хищный оскал, глядя на этого чёртового мальчишку, который к тому же был каких-нибудь лордовских кровей. И что он ищет в его глазах, душу? Нет её у Роберта, он точно знает! Теперь был готов атаковать и он. С его шляпы поочерёдно слетают лишние куски ткани, обнажая клинки: - Покажи, на что способен!- кричит он, хотя и сам сейчас способен только на этот крик. Шляпа сорвалась с его головы, искусно облетела вокруг его ладоней и с невероятной скоростью понеслась прямо на парня. А тот просто закрыл лицо руками! Он что, никогда не дрался? Роберту даже стало его немного жалко. Дальше он совсем не помнит, что было. Вроде он успел ранить парня и увернуться от летящего ножа, вроде как даже успел позлорадствовать, но он в этом совсем не уверен, ведь в следующий момент в его скулу врезался тяжёлый ботинок. От этого Спидвагон отлетел на пару метров и вроде как затих. Но на самом деле он был в шоке. Роберт лежал на снегу, не в силах пошевелиться, и смотря прямо перед собой с широко открытыми глазами. Его окутывала невыносимая слабость, а из всех чувств, которые он мог себе позволить, осталась только боль, и тупое баранье непонимание, пытающиеся спасти его рассудок. Но это было все равно, что биться головой о кирпичную стену. Без всякой надежды на спасение. Он никак не мог взять в толк то, что сейчас с ним случилось. Ведь парень ударил его не в полную силу. Судя по его габаритам, он должен был как минимум сломать Роберту челюсть. Но всё, что он почувствовал, это лишь медленно сочащаяся кровь из разбитой губы, вытекающая из уголка рта и топящая снег на подбородке. Спидвагон был в оцепенении. Да что же это такое? Кто этот парень, что он здесь забыл?! Что с этим днём вообще не так, они должны были просто вычистить его карманы и пару раз пнуть в живот для верности и уйти, пусть даже они бы и встретили сопротивление, но не так, не здесь! Что за цель у этого парня? Ведь даже друзей Спидвагона он просто оттолкнул, не ранил и даже не ударил! Этот аристократишка... занимал Роберта всё больше! Он должен узнать у парня, зачем он здесь, должен узнать, почему он не покалечил его и его друзей, должен узнать его имя! Ему не хотелось закончить эту встречу так, он не хотел, чтобы этот странный аристократишка просто взял и ушёл. Внутри его всё больше нарастало чувство... уважения. Да, уважения, этот мальчишка действительно заслуживает его. Впервые кто-то такого высокого положения в обществе смотрел на Роберта не с презрением. Наконец Спидвагон понял, что так отличало юношу от ему подобных. Он увидел в бандите человека. Несмотря ни на происхождение, ни на род деятельности, он обращался с Робертом, как с равным себе. Впервые бандит видит настолько честного и благородного человека! Он настоящий джентельмен! Он заслуживает самой высокой формы уважения. Роберт распахнул глаза. Как он и ожидал, вокруг парня уже собрались другие бандиты. Чёрт, они сейчас тут вообще ни к чему! Тем временем бандиты всё приближались, вооружённые вилами и факелами. Даже несмотря на всю свою мощь, этому парню не справиться с ними, они просто разорвут его на куски! - Стоять!- громыхнул он, поднимаясь на ноги,- я, Спидвагон, запрещаю вам причинять боль этому джентельмену!- слово «джентельмену» прозвучало как-то особенно мягко и в то же время торжественно. Преступники после этих слов замерли, не смея пошевелиться. Всё-таки не надо забывать, кто тут по праву является главарём. Парень, услышав это, вздрогнул, быстро зацепился взглядом со Спидвагоном, но почти тут же опустил глаза, однако бандит запомнил этот момент. Момент, когда тёплые и благодарные частички неба сцепились с тёмной почти что каштановой засохшей сиренью в его собственных давно потухших глазах. «Надежда в лазури»- как позже навал про себя этот сохранённый в памяти образ бандит. И Роберту даже показалось, что щёки парнишки в тот момент покраснели совсем не от мороза. Какой же он наивный! Лучше, чем если бы он был скользким типом со сладкой ухмылкой и такими же речами, но и наивных Спидвагон не особо жаловал. Таким в этом мире не выжить. Но в этот раз... наивность этого парня не показалась отталкивающей. Она как будто даже шла ему. Искусно вплеталась в его образ, соединялась с честью и смелостью. Сложно было бы представить его лживое или надменное выражение лица. - Эй, парень!- вор окликнул зажатого в тупик,- я хочу ответа лишь на один вопрос... Потому что Роберт был почти уверен в том, что таких эмоций на этом ангельском лике среди изуродованных жизнью бандитских морд, в том числе и его, никогда и не было! Это даже в какой-то степени умилило его. Настолько наивен. Но Спидвагон оборвал себя. Сейчас не время для размышлений. Ему нужно узнать... - Почему ты ударил меня не полную силу? Ты должен был превратить моё лицо в кровавое месиво!- спросил он как-то чересчур жалко и надломленно, будто бы задаваясь извечным вопросом «быть или не быть?» Лицо парня просветлело. Он приложил руку к груди и смело ответил наполненным какой-то особенно тёплой энергией голосом, смело глядя прямо в глаза Роберту: - Потому что я здесь не ради драки, а ради отца! И я подумал, что и у тебя есть семья! И если с тобой что-то случится, они будут переживать за тебя так же как мой отец за меня сейчас! Мне бы не хотелось, чтобы по моей вине твои родные волновались за тебя!- на его губах возникло подобие улыбки, которая тут же сменилась решимостью. Роберт молчал. Он не знал, что ответить. Глаза его округлились, и он совсем не знал, как ему дальше быть. Яростно перебирая в памяти все яркие события своей тёмной жизни, он совсем не мог вспомнить, чтобы кто-то говорил ему подобное. Более того, никто даже не разу не упоминал при Спидвагоне его семью. Да он даже не знал имени собственной матери. А этот парень... кто же он такой? Что же это за человек? С такими пронзительными глазами. Очи-зеркало души, где-то услышал бандит однажды. Глаза у юноши были красивыми. Может быть, даже очень красивыми – и, чем больше Роберт глядел на него, тем больше эти глаза врезались ему в разум, разрывая нервы и сосуды, в самую его душу. Это было страшно, но завораживало. Нечеловеческая красота, истинное лицо чести и искренности, горящее в этих глазах, казалось каким-то потусторонним. Роберт ощутил странное покалывание в области солнечного сплетения. Такое случалось с ним лишь пару раз за жизнь, поэтому он даже в какой-то степени испугался. Но не смел ни на секунду оторвать взгляд от парня. Роберт будто бы боялся, что стоит ему отвернуться, и это существо пропадёт навсегда, снова оставит его наедине со своей тоской. Он медленно переводил взгляд то на его глаза, то на руки, испачканные собственной кровью, то на тяжело дышащую грудь и никак не мог понять, почему он так хочет, чтобы парень остался? Чтобы эта благородная душа, этот единственный лучик света озарил собою древние пещеры ада, в которых ослепший ещё в детстве Спидвагон ориентировался только по ощущениям. Ему так хотелось стоять тут вечность, ёжится от холода и просто смотреть на этого парня, смотреть и не понимать, почему ему кажется, будто это ангел, чистейшей души ангел! Ведь пару минут назад он презирал его всей душой, желал гибели, ранил шляпой и радовался этому? Он, конечно, несколько импульсивен, может быть, излишне эмоционален, но не настолько же сильно. Неужели первое впечатление было неверно? Неужели принцип «издалека» не сработал? Сердце пропускает пару ударов, а парень наконец решает ему улыбнуться. Ему... улыбнуться?... Неужели это сон? Роберту захотелось ударить себя со всей силы, чтобы убедиться в том, что он, конечно же, спит. Ведь улыбающийся ангельский лик не может сейчас даровать ему благословение, не может подарить Роберту надежду, но, кажется, именно это он и делал. Спидвагону захотелось свернуться в маленький калачик и проскулить слова извинения перед парнем, перед собой, перед Огр-стрит, перед всем этим миром. Но вместо этого он рискнул ещё раз: - Как твоё имя? - Джонатан Джостар!- радостно, будто дитя, выкрикнул он и улыбнулся ещё шире. Джонатан Джостар... Джонатан Джостар... Джо Джо, тут же случайно сложил сокращённую форму у себя в голове Спидвагон. Какое странное имя. Но, кажется, что другого у него и быть не могло, что сама судьба дала этому человеку это имя. Он пропускал через себя это имя снова и снова, словно пробовал на вкус, и очевидно было, что вкус ему понравился. А потом он вдруг почувствовал, как его сердце начинает медленно превращаться из кристалла льда в нечто, уже более напоминающее человеческий орган. Такое бывало с ним только когда он оставался один, давал себе слабину. Но сейчас... сейчас, перед Джонатаном, возникает странное необъяснимое ощущение, желание тоже дать слабину. Это было настолько необычно и совсем не естественно для Спидвагона, до такой степени, насколько не естественным было само его рождение. Насколько он не мог отпустить того, кого знал чуть больше пяти минут, его до чёртиков напугало, но Роберт жаждал разгадать Джонатана, понять его. И он даже не знал, в чём причина этого страха и почему он приписал сюда это мерзкое и странное чувство. И любопытство пересилило его страх. Джонатан сказал, что ищет китайца, продавшего яд, что выпил его отец. Джостар искал противоядие, и настолько искренняя билась в его лазурных глазах тревога, что Спидвагону едва не защемило сердце. Он рискнул ещё раз. Он провёл Джонатана к этому бесчестному торгашу, от которого несло гнилью за милю. Не позволил китайцу даже подумать о том, чтобы обмануть парня. Помог найти противоядие и взять под арест торгаша. «Давно пора»- подумал тогда Спидвагон. Провёл безопасными путями по самой опасной улице этого города. Сначала они изредка переговаривались. Не то, чтобы очень часто, но и не молчали. Но по мере их маршрута спутники заводили беседы всё чаще, и разговоры их были всё длиннее, а темы всё объёмнее. Спидвагон успел узнать о Джонатане не так много, как хотелось бы. Но по его истории Роберт понял, что сейчас у парня действительно сложная жизненная ситуация. Болезнь отца, предательство брата, скорые экзамены в университете, о таких проблемах он слышал чуть ли не впервые. Но отвергать не стал. Наоборот, Спидвагон отчего-то проникся ими. Было во всем этом что-то новое, ранее ему не знакомое, не позволяющее сразу отвергнуть все эти явления. Он проникался не только проблемами Джостара. Роберт проникался и самим Джостаром. В нем поднималась волна понимания и сострадания, сочувствия и желания помочь. Как это объяснить, он не знал, но все казалось настолько естественным, настолько правильным, будто сама судьба подтолкнула его к этому светлому юноше. Не смог остаться равнодушным этому юному археологу. И каждое слово он теперь ловил, будто слово самого Бога, не мог никак остановиться. Вот они уже вышли с Огр-стрит, и сейчас единственное, о чём думал Спидвагон- это лишь та безмолвная благодарность китайцу за то, что сейчас его без сознания, со связанными руками держит именно Роберт, а значит, он ещё здесь нужен, значит, что Джонатан его пока что не погонит, словно вшивую дворнягу, как делали другие много раз до этого светлейшего, наивнейшего, честнейшего человека. Он может ещё немного постоять тут, рядом с ним, ещё кутаться в своё летнее прохудившееся пальто, которое совсем не греет, ещё немного постучать зубами от холода, поболтать о чём-то дурацком и смешном, лишь бы Джонатан не грустил, лишь бы только он улыбался. Роберт может рассказывать ему обо всём, о чём он только попросит, Роберт выслушает самый длинный и нудный его рассказ, Роберт засмеётся над самой глупой его шуткой, Роберт заткнётся, лишь только выражения лица юноши чуть поменяется. Каждое слово этого джентельмена стоило для Спидвагона, словно золотой слиток, и он ощущал себя самым богатым человеком на этой земле, стоило только Джонатану начать говорить. Спидвагон был в восторге. Он не ощущал себя так хорошо ещё никогда в жизни! Стоило только снова Джонатану Джостару озарить его улыбкой, засмеяться над его шуткой, задумчиво потереть подбородок или с неловкой стыдящейся улыбкой почесать затылок, забыв про шапку, и поднять взгляд, как его охватывало невыразимое блаженство, готовое вознести его до заоблачных вершин... Всего несколько часов они знали друг друга, но Роберту казалось, что он знает парня всю жизнь. Ведь жизнь его началась, только когда он повстречал Джостара. Мистера Джостара. Так он почему-то его постоянно называл. Будто в знак уважения и привязанности. Пожалуй, впервые за всю свою недолгую и грязную жизнь он чувствовал себя нужным кому-то по-настоящему ли, или это про просто наваждение жестокого сознания, сейчас это неважно. Он больше не был в своём обычном тоскливом одиночестве. - Знаешь, Спидвагон,- задумчиво произнёс внезапно Джонатан,- я тут подумал... ведь ты совсем не преступник. Роберт осёкся, вопросительно посмотрел на Джостара. И по-доброму усмехнулся: - Да что же вы, мистер Джостар, так шутите! А кто же я ещё, если не преступник!- и он с огромной волной стыда вспомнил, что всего лишь каких-то четыре часа назад он был готов убить этого ангела своей собственной шляпой. Кстати, где она? Но тут же Джонатан положил руку на плечо своего нового знакомого. Тёплое прикосновение заставило бандита вздрогнуть от неожиданности и уставиться на парня. - Нет, ты совсем неправ!- воскликнул Джонатан, перекрикивая шум метели,- у преступников нет совести, нет чести, преступники не способны ни на жалость, ни на дружбу, ни на милосердие! А ты, ты на всё это способен! Ты- один из самых добрых и честных людей, которых я только встречал. Ты спас меня от бандитов, ты помог мне найти этого китайца, ты не дал меня обмануть, и даже теперь ты здесь, со мной, будто догадался, как сейчас я нуждался в ком-то, кто будет рядом. И пусть даже я знаю тебя только несколько часов, пусть ты пытался ограбить меня, но я точно знаю, что я прав! Так что ты не преступник, ты- человек, хороший человек! Ты сам, твои качества, твой разум меня поражают. Я бы хотел иметь такого друга! И я бы так хотел отблагодарить тебя за помощь, без тебя я бы не справился!- и он снова улыбнулся, засиял словно солнце. Спидвагон смотрел на Джонатана. Смотрел, почти не мигая. И на глаза его опять наворачивались горячие слёзы. В этом холодном закутке Лондона, среди ночи, среди сердитой зимы и жестокой метели для Роберта действительно засияло солнце! Он опустил глаза и спрятал лицо за шляпой. Какой же он наивный. Он совсем не знает о грехах вора, оттого и считает его хорошим человеком, это ли не смешно? «Я знаю, что я не такой. Вы просто хотите отблагодарить меня, вы слишком добры ко мне, мистер Джостар, хотя это я должен сейчас целовать вам руки»- думал он. Спидвагон поднял голову и увидел перед собой лицо Джонатана — его глаза горели в темноте как два маленьких осколка неба; он улыбался ему так же нежно-ласково... Спидвагон почувствовал, что его сердце бьётся всё быстрее и чаще. За что Джонатан так добр с ним? Он не заслуживает такого отношения, ему достаточно лишь того, что этот человек сейчас здесь, рядом. Спидвагон поднял голову и посмотрел на Джонатана. Тот улыбался, и улыбка эта была столь заразительна, что бандит не выдержал и тоже улыбнулся. - Я... Он не успел ответить. Карета подъехала и заглушила его слова. Карета, чёрт бы её побрал. Она предстала в глазах Роберта, будто лодка Харона. Кажется, такой же конец ждёт и его. Вот сейчас Джонатан договорится с кучером, заберёт пленника, устроится на мягком сидении, махнёт Роберту в последний раз и умчится навсегда, забирая с собой единственную причину Спидвагона жить. Как сильно может поменяться вся жизнь за один единственный день. Даже забавно. Но он уже смирился. С самого начала он не заслужил даже одного дня счастья, такой прогнивший и грязный человек, как он, по мнению Спидвагона, не заслуживает ничего из того, что сегодня произошло с Робертом. Так что он уже готовился натянуть на себя улыбку прощания, он уже смирился с тем, что сейчас дверца кареты захлопнется с хрустящими звуком ломающегося инея или его разума, и он останется махать вслед, пока повозка не скроется за поворотом, а потом... он не хотел думать, что будет потом. Его жизнь кончится, как только из неё исчезнет Джонатан, сейчас почему-то осознание этого факта явственно проступило в сознании вора. И вот Джостар уже залез в карету и принял пленника из рук Роберта, осталось только закрыть дверь... - Эй, Спидвагон! Бандит поднял глаза. Джонатан смотрел на него с уже ставшим привычным детским стыдом и отводя взгляд, как-то виновато сгорбившись и сконфузившись. - Что такое, мистер Джостар? - А ты...- он замялся,- я, конечно, понимаю, что мы с тобой и дня не знакомы, и я пойму, если ты откажешься, но... не мог бы ты поехать со мной?- выпалил он. Что-то, до этого больно леденящее грудь Роберта, внезапно оттаяло, будто с сердца сошёл огромный ледник. Свет надежды зажегся в нём, надежда проникла в душу, превратившись в тепло. Душа Роберта растаяла и наполнилась настоящей тёплой кровью. Она быстро залила грудь и сердце, заструилась по ногам, разлилась по всему телу и пропитала всё вокруг. Он всё смотрел прямо в глаза-незабудки Джонатана и никак не мог поверить собственным ушам. - Понимаешь,- продолжал говорить, будто оправдываясь, Джонатан,- просто арестовывать близкого мне человека, да к тому же за то, что он пытался убить моего отца... это тяжело. Но ты... понимаешь, отчего-то с тобой мне становится так спокойно! По... - Конечно, я поеду, мистер Джостар!- в свете маленького фонаря на карете лицо Спидвагона сейчас выражало настолько искреннюю радость, настолько неподдельное счастье, готовность помочь, такое редкое и глубокое счастье настоящего человека...- с вами хоть на край света!- и легко запрыгнул в карету. На губах играла привычная бесстрашная ухмылка. Кажется, последние слова были лишними, думал он, когда они уже ехали в поместье Джостаров. Он старался не смотреть в глаза Джонатана, источавшие сейчас такую благодарность, что от них веяло физическим теплом. «Зачем вы так смотрите, мистер Джостар?! Зачем ваша доброта топит моё сердце! Что мне сделать, чтобы отплатить вам за всё, что вы для меня успели сделать?!»- носились мысли у него в голове. Джонатан молчал. Ехали, казалось, уже целую вечность. На этот раз они не останавливались, не тратя времени на отдых или нормальные приёмы пищи, оттого карете удалось промчаться до особняка Джостаров за два дня. За это время новые знакомые успели стать ещё ближе. Джонатан много рассказывал, Спидвагон много слушал. По какой-то причине темы разговора всё не иссякали, одна перетекала в другую, а та терялась в третьей. Давно с Робертом такого не было. Возможно даже никогда. Но наконец вот и особняк. Большой и тёмный, сейчас издалека он казался непомерно отталкивающим. Джонатан кивнул Спидвагону, и они зашли внутрь.