Издалека

Что происходило после того, как Роберт и Джонатан вошли в особняк, было бы сложно описать словами в подробностях. Да и не нужно. Ведь только Роберт Спидвагон и Джонатан Джостар знали всё то, что произошло в этом месте за эту бесконечную ночь. Он видел и смерть отца Джонатана, и превращение его сводного брата в вампира, насколько бы безумно это не звучало. Он видел и зомби, совсем недавно бывших живыми людьми, те даже успели ранить его, и кажется, сломали руку и несколько рёбер, и Джостара, что спас его от скоропостижной гибели, и сражение с демонической сущностью, бывшей когда-то человеком, и пожар, огромный и страшный, больно лижущий ноги и руки. Спидвагон так хотел хоть чем-то помочь. Но Джонатан наоборот отвлекал на себя внимание этого вампира, как там его, Дио, давая бандиту возможность сбежать, после чего это чудовище просто вытолкнуло нежеланного противника из дома. Это была катастрофа. Теперь Роберт никак не сможет помочь Джонатану, к горящему особняку и на фунт не подойти! Джонатан спас его, рискуя своей жизнью, за что, за что он так добр к новому знакомому даже в такой ситуации?! Теперь бандиту оставалось только следить. Он был так близко. Но будто бы видел издалека. Джонатану пришлось за эту ночь лишиться всего, что у него было. Он лишился отца, брата, поместья. Роберт подобрал его со слезами на глазах уже без сознания, после того, как то чудище уже, должно быть, сгорело в огне. Как он волновался за Джонатана! Как сейчас ему было его жаль. Пусть у него самого никогда не было ни семьи, ни дома, он чувствовал, насколько сильно это ударило по Джонатану. И ему ничего не оставалось, как лишь сильнее прижать его к себе и просто улыбаться. Такая прекрасная победа, но какими жертвами она досталась? Он корил себя, что не смог никак помочь юноше в схватке с его ополоумевшим братом. Но и ничего не мог поделать с образом самого себя. Всепоглощающее чувство вины, ненужности и слабости проносилось в его душе, наполняя ее безысходностью. Как он ненавидел себя в этот момент за все, что натворил в этой жизни! Но сейчас... сейчас не время для этого! Сейчас он должен спасти мистера Джостара! Сердце Джонатана еле билось. Он ещё дышал, рвано и хрипло, но дышал! Всё его тело было в ожогах, ещё в нескольких местах были серьёзные раны. Помощи ждать было неоткуда, бежать и звать кто-то было бы опасно, слишком долго, а единственного кучера и его лошадей постигла та же участь, что и тех полицейских в особняке Джостаров, каждая секунда на счету! Поэтому Спидвагону ничего не оставалось, как взвалить на себя огромное тело, будто сошедшую с пьедестала античную статую, и нести в ближайшую больницу. Это было тяжело. Роберт не был хлюпиком, вполне себе обладал достаточной мышечной массой, ему даже приятели завидовали, насколько можно этой массой вообще обладать, если денег на банальный батон хлеба хватает сильно через раз. И всё же, Джонатан обладал гораздо большей силой, как и массой. В нём было не меньше центнера! Но Спидвагон продолжал упорно ковылять вперёд, взвалив парня на плечи, спотыкаясь и падая, вставая и снова идти. Всё тело ломит и обжигает фантомным огнём, лёгкие плавятся, а поломанные рёбра впиваются в орган дыхания и трещат да так, что из глаз брызгают слёзы и искры, безвольно болтающаяся в воздухе неестественно согнутая рука будто бы в самом самом деле горит. Но он не позволит мистеру Джостару скончаться у него на руках! Он разобьётся в лепёшку, сорвёт спину, разорвёт связки, но он донесёт Джонатана в больницу, он спасёт его, как парень спас бандита! Ради этого стоит бежать сквозь облака мокрого снега, сквозь ледяную пустыню! Он справился. Он донёс Джостара до больницы! Когда его уже положили в палату, Роберт кинулся к врачу: - Пожалуйста, скажите, что вы спасёте его!- почти выкрикнул он врачу в лицо. - Успокойтесь, молодой человек!- присмирил его врач и усадил на кушетку,- его ожоги серьёзные, но наши специалисты вылечат его...- он уже хотел замолчать, но тут поднял глаза на Роберта, и тут же выпучил их,- Но посмотрите на себя! Вы ведь тоже обгорели! А ваша рука... да это же открытый перелом! Тогда Роберт рассеяно похлопал глазами и немного погодя осмотрел своё тело. И правда, в нескольких местах огонь прожёг ткань одежды и разорвал кожу. Особенно большим был ожог на левой руке. Кожа не просто вздулась, огонь буквально разъел её в небольшом количестве, вокруг уже образовывались струпья и гнойные пузыри. Кроме того, предплечье было вывернуто под неестественным углом, а грудина в нескольких местах посылала нестерпимые импульсы острой боли, кажется, что что-то вонзилось прямо в лёгкие и разрывает их изнутри, и будто бы можно было почувствовать крошку от переломанных рёбер. И теперь, когда адреналин наконец отступил, начала медленно доходить жгучая и мерзкая боль. Это были серьёзные ожоги, да ещё и перелом, такого у Роберта ещё не бывало. Он поморщился то ли от боли, то ли от мерзости, едва стоя на обгоревших ногах. Ещё не один шрам ему обеспечен. - И как вы вообще дотащили этого человека до больницы?- поражался врач,- но сейчас это неважно, вам тоже надо обработать раны, иначе они начнут гноиться. Идёмте скорее! Пока ему промывали и обрабатывали раны, накладывали повязки и гипс и давали указания менять их каждый день, день медленно катился в бездну. А с ним на голову медленно сыпались проблемы. Конечно же, за оказание медицинской помощи с него содрали кругленькую сумму, и это только за Роберта, за Джонатана слава богу счёта пока не выставили. И чем оплачивать ему лечение… Но даже несмотря на все эти навалившиеся проблемы мысли Роберта были занятны только одним. Как там мистер Джостар?! Он честно пытался подумать о чём-то ещё. Но каждый раз его мысли возвращались к одному и тому же. Сознание всё больше пугало его. Вдруг врачи не справятся? Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг Джонатан больше не очнётся?! Что, если это конец?! Роберт сгорал от страха, и это было невыносимо. Его тошнило от воспоминаний о проведённом в больнице дне. Вернувшись домой, в свою маленькую каморку, он так и не смог заснуть, хотя от усталости он не мог даже раздеться. Он просто лежал на расшатанной маленькой и грязной кровати и думал. Думал, что теперь его жизнь уже точно не будет прежней. Мысли рвались, мысли метались, и все они были о Джонатане Джостаре. И об этой проклятой истории. Куда катится его мир, пока Роберт прячется в своей комнатке... Как много один человек сделал для него за таких коротких два дня. Чем больше времени проходило, тем больше его грызло чувство, которое прежде было просто чувством тоски. Но теперь это была не просто бесконечная печаль, смешанная с равнодушием и слабостью. Это была тоска по Джонатану. Как этот человек смог стать для Роберта всем за какие-то пару суток, как смог стать тем, без кого теперь он не представляет жизни? Лишь только пробуждённый в памяти его взгляд уже заставляет сердце Роберта биться быстрее, и он вспоминает, каким добрым и светлым небом внутри они приковывали к себе глаза Спидвагона, освещали, будто солнце, дарили безграничное тепло, горели честью и искренностью. Вспоминалась бледная аристократическая кожа, правильные черты лица без единого изъяна, в ушах будто бы до сих пор звучал его добрый и волевой голос, яркий и искренний смех, простота жизни и сила. Всё существо Джонатана вызывало желание у Роберта сделать что-нибудь хорошее для этого человека, сделать его жизнь ещё лучше, дарить свою помощь и участие, радовать его ещё больше. Как интересно было с ним, как мудро и красиво он говорил, какие неожиданные и глубокие мысли он выражал своим безграничным обаянием. С новой силой загорались в сознании Роберта воспоминания, пробуждая в его сердце то возвышенное и волшебное, всё глубже и ярче... Но тем больнее вспоминалось его уставшее замершее в боли лицо, и ожоги на него теле. Тем больнее было осознание, что этот человек, что подарил Спидвагону самые лучшие дни в его жизни может просто исчезнуть, навсегда. Это заставляло Роберта вскидываться с кровати, не обращая внимание на боль во всём теле, решительно направляться на выход, в больницу, но почти тут же возвращаться обратно, раздражённо хлопая себя по лбу, ведь в больнице он был только пару дней назад, да и где ему сейчас найти транспорт и деньги, чтобы добраться до больницы из Лондона? И как прелестными и нежными ромашками сплеталось счастье от победы Джонатана над нечистью с пылающими гвоздиками страха его гибели от ран, так и тонким, ещё совсем зелёным стебельком в эту цветочную какофонию вплетался шипастый отравляющий всё на своём пути росток сомнений с чёрными бутонами роз. А насколько ли нормальным Роберт считает проявление таких бурных чувств к человеку, которого он знает от силы пару дней, да ещё и, извините, мужчине? На улице ему бы за такое уже точно бы прописали прямо в глаз, ведь само понятие любви, дружбы и привязанности ограничивается здесь предпочтениями в выпивке и женщинах в домах терпимости, выбором напарников для разбоя и подобающего бандиту отдыха. Сразу же вспомнились строки из украденного им когда-то учебника биологии о том, что люди — существа разнополые, что в свою очередь приводит к инстинкту размножения именно с противоположным полом. Да и насколько Спидвагон мог судить по случаям из своих трущоб, выбивающихся из-под этого инстинкта другие «нормальные» не очень-то и жалуют, как, в целом, и само общество. Да и сам Роберт не был поклонником этих идей. Сам пару раз таким раздавал пинки в живот, если те их заслуживали. Впрочем, бил их бандит по другим причинам. А ненормальность была им скорее просто обидным напоминанием. Он вообще об этом мало задумывался. Ведь улица не терпит таких, способных на чувства. Никогда никого он не любил. Ни с кем не пытался заводить связи. Хотя были какие-то девчонки, что всё же заинтересовывали его, но очень быстро всё это перерастало в обычную ребяческую недодружбу. Но на самом деле, он просто не верил, что кто-то такой же мерзкий и испорченный, как он, вообще способен на любовь. Но теперь похоже, что придётся всё-таки задуматься. Ведь теперь случится мистер Джостар. И Роберт, право, не знает, что ему думать. Что делать. Как ему быть? Что же это такое? И вообще, раз такое с ним впервые, почему Роберт сразу ставит на себе ещё один крест, как он может быть хоть в чём-то уверен?! Однако... зачем тогда вообще об этом думать в таком ключе и делать никому не нужные поспешные выводы? Прошло ещё слишком мало времени. Наверняка очень скоро окажется, что это очень сильные дружеские чувства! Ведь теперь они после всего пережитого вроде как друзья. Тем более, не передаваемая словами благодарность человеку, кто смог во мгновение ока изменить жизнь бандита, наполнить её смыслом. Надо отнестись к происходящему с большей трезвостью. В любом случае, сейчас важно другое. Роберт точно уверен, что даже в бессознательном состоянии Джонатану будет одиноко. Но тогда Спидвагон будет приходить к нему хоть каждый день, сидеть и говорить с ним сколько угодно! Все на свете знают, что лучшее лекарство — это теплота души. И Роберт отдаст всё своё тепло из своей обманчиво холодной души, отдаст всё до последней капли, лишь бы только он очнулся, лишь бы осколки предрассветного неба в глазах Джонатана вновь созерцали этот мир и вновь одаривали его безгранной добротой. Теперь Роберт знал, зачем стоит жить. Чтобы вновь окунуться в этот лазурный свет, разлитый и окруживший маленький зрачок, будто остров среди легко разлившейся вокруг него летней речушки. Случайный островок в водовороте чувств, в котором хаотично закружился Роберт, почти что утопая, но всё ещё держась за полусгнившее бревно здравого смысла. Лишь бы только на тонких губах Джостара опять расцвела улыбка, та самая улыбка, которая сделает весь этот мир нестерпимо-ярким, зовущая взглядом, давая пройти к новому дню, к новым чудесам и свершениям. Спидвагон последовал бы за ней даже в самое пекло ада, в сияющие врата Рая, лишь бы Джо Джо — как приятно называть его этим уменьшительно-ласкательным именем — встал на ноги и в его лике опять бы отразилось всё торжество разума, храбрости, доброты и отваги, какие только есть в мире. И пусть даже Джонатан об этом никогда не узнает, но Спидвагон как будто бы сам нуждался в этом. Ещё не понимая, почему. Ещё пребывая в счастливом неведении. Хотя, ему стоило бы догадаться уже тогда. На следующий день, лишь только наступил предрассветный мрак и охранник больницы наконец облегчённо закрыл измождённые ночным бдением глаза, у кровати молодого, похожего на Аполлона, парня уже сидела сгорбленная не такая большая, как лежащий здесь пациент, фигура. Фигура неловко пристроилась рядом, будто ощущая свою непомерную вину за нахождение здесь, но всё же что-то мешало ей выбежать из казавшейся ей запретной палаты. Внешний вид этой личности был, если можно так мягко выразиться, слегка неухоженный, и если бы кто-то увидел эту с воровской аккуратностью проникшую сюда тень, то точно бы не допустил не только до посещения пациента, но и вообще до входа в эту больницу. Длинные, золотистые, давно не видавшие расчёски, выглядевшие вымытыми лишь только потому, что недавно их обладателю посчастливилось поваляться в фонтане у особняка Джостаров, кудри беспорядочно падали на широкие плечи, а местами в них запутались мокрые давно опавшие коричневые листья и грязный мокрый снег. На щеке у фигуры как-то особенно сильно выделялась длинная и тонкая полоска шрама. Глаза смотрели как всегда устало. В них разливался будто бы давно остывший чай с веточкой пожухлой тёмной сирени, отчего они несколько поблёкли, и живости им придавали только угольные, в отличие от волос, глубоко нависшие брови. Костюм на фигуре был не выглажен, грязен и мят, тело обладало достаточно большой мышечной массой, но казалось каким-то несуразным в такой позе, неправильно угловатым от периодически скудного рациона питания. Ботинки промокли и не чистились годами. В довершение всего этого гротескного образа, так сильно контрастирующего со стерильной и белой палатой, сотнями снежных бинтов, покрывающих тело лежащего, в красных от мороза руках фигуры застыла давно выкуренная влажная дешёвая самокрутка, которую её хозяин, по всей видимости, забыл даже убрать в карман. Внезапно фигура выпрямилась, и её буро-сиреневые блёклые глаза посмотрели на лежащего без сознания пациента. Вдруг фигура заговорила. Голос звучал медленно и сипло. Но всё никак не хотел прерываться, будто знал, что стоило ему остановиться хотя бы на миг, то на него тут же набросится и разорвёт кровожадная тишина, давно обжившая эту палату и прячущаяся в ней, как в логове. И потому фигура всё говорила и говорила. Слова её напоминали постоянный лязг оледеневшего металла. И кажется, даже сам обладатель этого голоса уже не знал, о чём конкретно он ведёт свой монолог со спящим парнем на койке. Сидящий рядом с пациентом говорил о снеге, о зиме, о мире, о Лондоне, об Огр-стрит, о лежащем здесь парне, о своих ощущениях, о страхах, боли в руке, прощении и судьбе. Лежащий никак не реагировал на эти слова, как было бы видно со стороны другому человеку, но Роберт, Роберт будто бы действительно видел как при словах "Это я, Спидвагон" обескровленные разбитые губы тронула призрачная, блёклая, совсем прозрачная улыбка. А может быть, Роберту это просто показалось, привиделось то, что он так хотел увидеть красными не выспавшимися глазами. Он знал, что времени ему осталось не так много, что очень скоро сюда придут санитары и врачи, такие же снежные и нереальные, как всё это место, как сам Джонатан Джостар сейчас, увезут лежащего здесь, будут промывать раны, может быть, колоть какие-то лекарства, давать таблетки, перевязывать страшные ожоги и рваные повреждения свежими марлями и бинтами, зальют чистым этиловым спиртом, прижгут края порезов метилкарбиноловой рекою или будут стоять с ритуальной книжкой, будь то библия или гримуар Асмодея, и читать молитву кому угодно, лишь бы вылечить Джонатана. Спидвагону было правда всё равно, как это сделают, но они обязаны вытянуть Джостара из затягивающейся смертельной петли, и сам Роберт тоже обязан им в этом помочь. Но он не был ни врачом, ни магом, и всё, что он мог сделать, так это сейчас сидеть здесь, в этой палате, и говорить тихим осиплым голосом, надеяться что почти остывшие искры его души смогут согреть и вернуть к жизни этого... нет, не человека... этого ангела. Да, именно ангела, ведь Роберт знал точно, что нет на свете более чистой и светлой души, души в которой нет ни единого порока, души и тела, которые объединили в себе всё самое лучшее, что было в людях. Нет, Джонатан точно не человек. Это настоящий ангел. Никто не пускал сюда Роберта и вряд ли бы пустил, даже если бы он пришёл в нужное время приёма. Да, одна медсестра уже пару раз отшивала, приходилось карабкаться по стене. Да ещё и посмотрела, как на бомжа только из-за шрама на лице. Вечно этот шрам... Но не прийти он просто не мог. Невыносимо было ему находиться в своей богом забытой грязной комнате, зная, где сейчас и в каком состоянии находится его... друг? Знакомый? Родственная душа? Впрочем, было не так важно, как люди назвали бы этот странный вид связи между ними двоими, возникший в считанные часы. Спидвагону хватало того, что она есть. Он готов был просидеть тут весь день, всю ночь, да хоть целую вечность, не есть, не спать, не двигаться. Просто быть рядом. Роберт, как никто другой, знал, насколько это важно. Такая простая потребность, легко выполнимая — быть рядом. Но так же хорошо знал он, что потому она так и важна, что далеко не все могут удовлетворить её. Какое простое действие, но какой же чудовищной силой обладает, на что оно способно. И потому Спидвагон готов был быть рядом с Джонатаном столько, сколько потребуется. И он даже не знал, чью же сейчас потребность удовлетворяет, Джостара или свою собственную? От такого предположения ему стало мерзко. А что, если у Джонотана есть кто-то, кто может побыть рядом? А что, если Спидвагон здесь только из-за своих бесконечно корыстных и мерзких желаний, нагло пользуется положением Джонатана и наоборот, делает только хуже? От этого стало ещё страшнее и противнее от себя. И в груди привычным чувством растекалась едкая желчь осознания своей ненужности. Но уйти он не мог. Всё ещё какой-то задней частью мозга, в самой глубине своего сознания он таил единственную, почти что истлевшую искру надежды, что это не так. Что, если бы сейчас, прямо в это мгновение Джонатан открыл глаза, он бы испытал точно такое же безумное искрящееся счастье, какое бы испытал Спидвагон. Он сидел у постели ещё долго. Он говорил, грустно улыбаясь, то и дело поправлял и смачивал новой холодной водой компресс на голове лежащего, будто бы это могло облегчить боль пациента, нелепо и вязко покачивался из стороны в сторону, будто пытаясь упокоить и себя и Джостара. Он постоянно рассматривал мужественные, но при этом по-аристократически... хотя, нет, это грязное и мерзкое земное слово здесь неуместно... по-ангельски утончённые, возвышенные черты лица, точно у самой прекрасной античной статуи, на которую парень в этот момент был нестерпимо похож. Как бы взгляд не пытался не переходить на виды перемотанных бинтами будто каменных мышц, удивительно изящно и при этом невероятно мужественно переплетающихся под мраморной кожей, но то и дело этот развратный предатель всё же силой заставлял Спидвагона лицезреть весь рельеф атлетической фигуры. Спидвагон точно знал, нельзя ему, нельзя сейчас быть здесь, так бесстыдно говорить и смотреть на Джонатана, что нельзя каждый такой сложный изгиб рук, ног и плеч рассматривать во всех деталях, смаковать их, растягивая время между вдохами. Чтобы почти тут же осечься, быстро отвернуть взгляд и стыдливо опустить его на кафельные полы, истекая невообразимой ненавистью к себе в этот момент. Но потом всё же, не в силах больше рассматривать тонкие паутинки грязных, похожих на шрамы самого Роберта, трещин в плитке, вновь поднять виноватые блеклые глаза сначала на курчавый иссиня-чёрный загривок, в который раз впечатать в память маленькое родимое пятно в виде звезды, потом осторожно зацепиться за ушную раковину, из последних сил проползти на закрытые веки, осунувшиеся скулы и наконец взобраться на точёный профиль. А после опять оказаться пленником взгляда и упасть им на едва вздымающуюся грудную клетку и почти что не видный сквозь ставшие за день кровавыми и гнойными марли, страшный ожог, разъевший кожу на рёбрах, оставшийся, как горькое воспоминание той судной и страшной ночи и снова возненавидеть себя. Но время никогда не было на стороне людей. Оно гнало и гнало вперёд, и не было ему дела до страдающих душ. Потому, лишь только в больнице послышались суетящиеся голоса врачей и их подручных, Спидвагону пришлось встать наконец с табуретки, и в последний раз взглянув на Джонатана, скрыться в минувшем мраке рассвета. Это повторялось не так много раз, максимум неделю, но Спидвагон потерял счёт этим, как ему казалось, бесконечным визитам. Раз за разом он оказывался в этой палате, раз за разом говорил в пустоту, спрашивал что-то у Джонатана, но так и не получал ответа. А потом ему приходилось уходить. За эту неделю у себя дома в Лондоне он был всего лишь пару раз, в остальные дни шатаясь по окрестностям вокруг больницы, пока не приходило долгожданное время визита. Было так сложно раз за разом покидать палату, возвращаться к привычной жизни, хотя прежней он назвать её никак не мог. Грабежи уже давно не доставляли ему никакого удовольствия, а теперь, после встречи с Джонатаном и вовсе потеряли смысл. Пьянки с друзьями прекратились почти в тот же день, как он вернулся из особняка Джостаров. Конечно, приятели беспокоились за главаря. Неоднократно спрашивали, что же случилось с ним в ту ночь, когда он ушёл вместе с тем аристократишкой. Спидвагон даже не пытался стараться над оправданиями. И в его жалкие "Здоровье уже не то" или "Деньги тратить не хочу" в купе с очевидно неискренней улыбкой конечно же никто не поверил. Но всё же авторитет Роберта лучше любых аргументов убедил каждого, что в это дело лучше не лезть. А меж тем визиты казались бандиту всё короче. А дни тщетных попыток жить, как раньше, становились всё длиннее. Хотя, может быть, Роберту это только казалось. Он не знал или не хотел этого знать. Всё, о чём он мог думать, было изложено в излишне поэтичной манере, за что скромно прошу прощения у читателей, раньше в этой истории. Сутки тянулись долго и скучно. Иногда в палате появлялись новые предметы, явно принесённые сюда не Спидвагоном, на которые ему следовало бы обращать чуть больше внимания. Расчёска с несколькими запутавшимися в ней длинными золотыми волосками, подушка с вышивкой, туфли, но отчего-то бандит продолжал надеяться, что это ничего не значит. Дни от этих изменений не сокращались. Но это было ожидаемо, и Роберт давно свыкся с таким положением вещей. Ведь больше ему ничего не оставалось. Пару раз, когда хватало денег на проезд, он приходил на останки особняка Джостаров. Трудно было скакать через обломки и обугленные головешки с обожжёнными ногами и подобием костыля. Роберт находил не сгоревшие вещи, документы, бумаги, безделушки, обломки прежней жизни и ценных предметов, чудом сохранившиеся книги, дорогие женские украшения из ценных благородных металлов, по всей видимости, покойной матери Джонатана. Он говорил о ней в те дни немного, но всё же из нескольких вскользь брошенных фраз, Роберт понял, что об этой женщине особняк, как и его обитатели, хранил самую светлую память. Всё, что он находил в обломках прошлой жизни Джостаров, он забирал с собой и бережно укладывал в специально для них выделенный обшарпанный ящик за ветхим ободранным и выцветшим креслом в комнате Спидвагона. Пытался даже найти и уничтожить ту каменную маску, но она как будто бесследно исчезла. Он хотел отдать вещи Джонатану, когда тот очнётся. Вдруг это успокоит его или придаст сил. Хотя, мистера Джостара точно обрадует то, что от его дома хоть что-то осталось. И Роберт знал, что читать чужие документы и ценные бумаги крайне неприлично. Но точно так же он знал об этом и раньше, и всю эту жизнь и пренебрегал этим правилом без особых угрызений совести. Тем более, что в этих самых бумагах Спидвагон обнаружил и то, что некоторые из сгоревших вещей были застрахованы. "Значит, мистер Джостар не остался без денег!"- радостно подумал Роберт. Значит, что Джонатану не придётся опускаться на уровень Спидвагона. Хотя, бандит бы и не позволил. Устроился бы на фабрику с 16-тичасовым рабочим днём, грабил бы не только на Огр-стрит, но во всех остальных районах Лондона, продал бы всё своё немногочисленное имущество, свою последнюю рубаху, продал бы собственное тело, но не позволил бы Джо Джо бедствовать ни дня. Отдал бы всё. И не пожалел бы об этом ни минуты. Кстати об этом, ему ведь едва хватило сбережений, чтобы суметь оплатить лечение юноши в больнице ещё на несколько месяцев вперёд. Пришлось даже заложить несколько своих ценных вещей. Впрочем, Роберт нисколько не жалел их. Ценнее Джонатана у него всё равно ничего и никого не было. Он примерно посчитал, сколько сможет получить с этих бумаг Джонатан, сколько он получит с инвестиций, стипендии и акций. Примерно, потому как уровень его познаний в математике да и в других науках ограничивался уровнем учебников для начальных и средних классов, которые в порыве жажды знаний, он в юношестве иногда таскал из книжных магазинов. Из примерных подсчётов с учётом дохода с инвестиций и расходов на основные нужды следовало, что Джонатану хватит денег на аренду квартиры или покупку небольшого домика и небольшого количества одежды, конечно, не роскошного качества, но вполне пригодного для жизни. Теперь мистеру Джостару оставалось только выжить. Но такой размеренный ход событий не мог длиться вечно. Хотя, какое вечно, всего-то неделя или около того успела пройти после той жуткой ночи. Просто дни растягивались в насчитанные года, по крайней мере, так казалось бандиту. Жаль, что Роберт настолько запутался в чувствах, он был слишком занят собственной рефлексией, слишком сильно ушёл в себя, чтобы заметить это. Поэтому жизнь, устав дожидаться его понимания, просто нещадно со всей силы запустила эти перемены ему прямо в лицо, с глухим треском сломав то ли нос, то ли рассудок. В один из похожих друг на друга дней Роберт вновь направлялся к палате Джонатана, уже выучив наизусть какая из них всех нужна, откуда могут показаться врачи, и в какие углы, если что, можно спрятаться. И опять эта хорошенькая медсестра загородила ему проход, не пуская в палату. Её обычные отговорки, аля, «часы приёма закончены» уже порядком достали бандита. Ей там что, мёдом намазано? Опять пришлось карабкаться по стене с помощью трости через боль в лёгком. Он сразу почувствовал странные перемены в запахе, стоило только ему очутиться в нужном коридоре. Было в нём что-то другое, что-то, что уже давно обитало здесь, возможно даже сталкивалось с обонянием бандита лицом к лицу, но никогда не пресекалось с ним дольше, чем на пру секунд. Это конечно же смутило его и заставило по старой привычке нащупать в потайном кармане револьвер без кобуры. Он короткими воровскими перебежками приблизился к нужной палате, уже с некоторым страхом замечая, как в узкую щель от двери и стены пробивается ослепительно охровый свет зажжённой лампадки. Может быть, врач, безуспешно успокаивал себя Спидвагон. Щель была всё ближе к его лицу. Коротко вздохнув, Роберт заглянул в неизвестность, уже держа оружие наготове. Запах не был агрессивен, не отдавал вонью, но мышцы всё напряглись. Отчего-то в голове витала навязчивая мысль, что за Джонатаном кто-то неустанно охотится, кто-то поражённый, кто-то ещё слишком слабый, чтобы напасть, но верно восстанавливающий силы для реванша. Однако, когда он заглянул в щёлку, из которой пробивался свет, он обнаружил лишь непосредственно мистера Джостара и... В белых, почти что светящихся в свете одинокой лампадки одеяниях, таких воздушных и невесомых, застывших на аккуратной и нежной фигуре с мягкими линиями, будто бы молочная вуаль, сделанная из самой женской природы, из самого его существа, стояла девушка. С такими же золотистыми, словно зрелые колосья пшеницы в полях, словно золотые, душистые полевые лютики, волнистыми волосами, которые ради удобства были связаны сзади в узел, и до того они вились и струились, растекшись по худой и длинной шее, что Спидвагону даже стало немного завидно. Если за его волосами поухаживать так же, как она ухаживает за своими, то у него они будут не хуже. Но только денег на хотя бы на самый дешёвый шампунь почти никогда не хватало. Ее узкие плечи были расправлены, а взгляд устремлён на что-то, видимое только ей одной, чего не видел никто больше, и руки, тонкие и нежные, совсем не вяжущиеся с кровавыми и вздувшимися мазолями на длинных пальцах изящно мяли белоснежную ткань под водой, придавая им ещё больше женственности, такой чистейшей и светлейшей невинности, что даже у Спидвагона захватило дух от этой красоты, весенней, только-только начинающей издавать сладостный и от того ещё более душистый аромат, настолько таинственной, сдержанной и трогательной, мягкой и свежей, точно неземной, уже покорной яблони. Это же та самая медсестра! И как разительно она отличалась от той холодной полутени в приоткрытой входной двери. Девушка вытащила тряпку из маленького тазика и подошла к Джонатану. Как мягко, как нежно докасалась она до его уже немного заживших ожогов, как если бы дуновение весеннего ветерка упало на его плечи... До чего же аккуратно вытирала она сукровицу и гной, а как заворожительно бережно поправляла она непослушные иссиня-чёрные курчавые волосы, и как неистово любяще заглядывала в лицо Джонатану на таком расстоянии, которое Роберт не позволил бы себе даже в самых смелых снах! Любовь, невинная и чистая окрыляла её силуэт, и Спидвагону не требовалось даже видеть её лица, чтобы точно понять, почему она сейчас здесь, почему её руки стёрты в кровь, почему в её трепещущей тени столь много нежности, ведь и он сам смотрел на лежащего здесь точно так же, хотя сам он об этом пока не знал. Она проводит в этой палате уже явно не первый день. Вот и нашлось объяснение появлению странных предметов. И как Роберт с ней раньше не встретился? Даже если он бывал здесь ближе к ночи или восходу, она ведь тоже здесь явно задерживалась. В голове возникла лишь одна здравая мысль по этому поводу. Видимо, эта медсестра приходила в больницу как раз тогда, когда Роберт уходил, скрываясь в предрассветных сумерках, по всей видимости, ухаживала за Джонатаном каждую свободную минуту, а уходила когда сюда проникал сам бандит. В сердце что-то гулко защемило, пока он глядел на эту картину, столь прекрасную, что казалось, будто сам Бог был здесь и тоже смотрел на двоих прекрасных людей. Роберту показалось, что он тут лишний, что его тут быть не должно. И хотя Джонатан и говорил, что у него нет дамы сердца, лишь пару раз упоминал некую близкую подругу его детства, как идеализированный образ отрочества, как первую влюблённость, Спидвагон точно знал, что именно то, что происходило сейчас, должно было произойти в любом случае. В этом было что-то незыблемое и верное, хотя до последней секунды Роберт не мог понять, отчего же так тянет душу, отчего бушует сердце, требует что-то сделать и никак не может взять себя в руки... Он всё стоял, наблюдая издалека, как-то растерянно хлопая глазами и не зная, что ему делать. Насколько бы интимным не был этот момент, он никак не мог заставить свои ноги двигаться. Он знает, ему нужно уйти, чтобы спасти. «Но я не сделаю это». Что-то будто бы приклеило его ноги к полу, протыкало сердце сотнями иголок на каждое неловкое близкое движение девушки. Тревога росла, и к ней, кроме страха, примешивалось смущение. Но вдруг произошло то, что в момент заставило обоих блондинов застыть на месте, как вкопанных... Мягкие чёрные ресницы начинают мелко дрожать, мраморные веки дрогнули, чуть-чуть раздвинулись, и вдруг на мир опять пролился свет этих ангельских глаз, так сильно, что он озарил собою всю комнату, весь коридор. Девушка вздрогнула. Спидвагон едва удержал в себе громкий полувздох-полустон. Бледные губы Джонатана медленно разлепились и задрожали, пытаясь что-то сказать. Сказать ей. Хотя, сейчас это было не важно. И Роберту тут же стало на всё наплевать. И на девушку, и на боль в руке и на себя. Джонатан очнулся. Джонатан жив! По телу прошлась мелкая дрожь, потом ещё одна волна. Колени тоже немного тряслись, но это можно было унять. А вот унять сердце, в бешеном ритме долбящееся об рёбра не получалось совсем. Дыхание резко перехватило, и Спидвагону перестало хватать воздуха. Мозги затуманились. И одно лишь слово было сейчас у него на уме «Живой». Но он не смел даже вздохнуть. Он не смел подойти. Он смотрел. Издалека. Тем временем, нежданная гостья тоже застыла, не в силах сделать и вздоха. Щёки у девушки были тёплые, красные. Она как-то отстранённо улыбалась почти так же лучезарно, как Роберт, так же внезапно обнаруживший на своём лице улыбку. Джонатан Джостар же немного приподнялся на локтях и с немного нелепым выражением глаз вглядывался в её лицо. Они говорили. Они знакомы? Да, вот же всё ещё слабым, но твёрдым голосом Джонатан говорит, что она так выросла. Она смущается и отвечает что-то тоже. Ещё пара реплик, неловких и несуразных, таких, которые обычно выдавливают из себя молодые для признания в любви. В этот момент она расплакалась. Было видно, что она хотела свалиться к парню в объятия, но не позволила себе такой халатности, а потому просто стояла с трясущимися плечами. Джонатан как-то растерялся, кажется, пытался сказать что-то утешительное, но Спидвагон не слышал, что. Внутри у него всё горело от едва сдерживаемых эмоций. Казалось, стоит только малейшему ветерку подуть в его сторону, как он тут же взорвётся. И этот ветерок подул. Внезапно девушка свалилась на руку Джонатану, видимо, от переизбытка чувств или от усталости, что там у этих девушек бывает. Несколько минут медсестра лежала у него на руке, не в силах подняться. Что-то шептала, виновато дрожа ресницами. А он смотрел на неё. И сказал что-то, отчего Спидвагон чуть ли не сложился пополам от внезапно накатившей передозировки чувств. Чувственный и тихий шёпот Джонатана, его тёплые и спокойные глаза и нежная улыбка поведали Роберту гораздо больше, чем его короткая реплика. На мгновение Спидвагону захотелось побыть на месте этой девушки. Почти тут же желание пропало, но сам факт его наличия... что же происходит?... Она внезапно отстранилась, будто напуганный кролик, прошептала извинения, но парень тут же замахал руками и улыбнулся, мол, ничего страшного. И тогда Спидвагон не выдержал. Он хотел просто прислониться к двери и рассмеяться от счастья или от тоски, он так и не понял, так как уйти он уже не точно был не в силах. Но совсем забыл о том, что дверь открывается от себя. Момент, свист в ушах, и он с шумом падает на пол палаты. Девушка и парень смотрят сначала удивлённо. Наверное, это выглядит забавно. Он пытается встать и шипит от боли в раненной руке, на которую он и свалился. Параллельно пытается найти выход из ситуации. Чувство долга перед этой девушкой борется с самой великой радостью от пробуждения дорогого сердцу друга. И он яростно подбирает своё подобие костыля и всё ещё шипит от боли, старается не смотреть на парня с девушкой, пытается сквозь боль выдавить извинения, как вдруг Джо Джо оттаивает, расцветает солнечной улыбкой и со смеющимися глазами восклицает: - Спидвагон! Я так рад тебя видеть! Роберт почти сразу затыкается и несколько мгновений молча ловит взгляд Джонатана, да и он бы был рад просто смущённо улыбнуться или просто поздороваться, но чёртов характер дал о себе знать. А потому, ни капли времени не тратя на раздумья, его рассудок снова подставляет хозяина, и Роберт кинулся прямо на Джо Джо с самым счастливым выражением лица в мире: - Мистер Джостар! Он успевает притормозить в последний момент и просто падает рядом на койку с парнем, крепко стискивает его в своих объятиях, не задевая раны. Будто бы совсем забывает о правилах приличия, будто бы кто-то учил его ласке. Он даже не успел смутиться и подумать о последствиях, настолько сейчас он был счастлив, практически физически ощущая, как с плеч сваливается груз страха и боли. И ему хорошо, так хорошо, что из глаз выкатываются две большие слезы счастья.. Вся боль уходит, остаётся только счастье и огромная, поглощающая все его чувства радость... Но на этот раз она никогда не закончится. Слишком всё просто и хорошо. И сейчас он просто чувствует покой. Настоящее искреннее счастье, которое отдаётся в душе с каждым новым стуком живого сердца живого Джонатана. А тот улыбается своей простой улыбкой, будто говоря: «Радость всегда где-то рядом, просто надо поискать». И Спидвагон смешливо растягивает губы в ответ, как бы продолжая безмолвный диалог. «Так что же её искать, вот она, моя радость прямо передо мной, воплощение моего счастья так искренне по-доброму улыбается и смотрит прямо в глаза своими чистыми осколками Рая!»- говорит его улыбка. И душа, мокрая от слёз, конечно же, впадает в экстаз, заставляя Спидвагона нелепо и так радостно засмеяться. - Вы не представляете, как вы меня напугали, мистер Джостар! Впредь, пожалуйста, берегите себя!- в своей привычной манере смеётся он и легко хлопает по здоровому плечу Джо Джо. - Постараюсь,- тоже смеётся парень и в шутку бьёт по плечу Спидвагона в ответ. Он немного не рассчитал силы, и теперь больная рука саднит в ещё одном месте, но отчего-то от этого незамысловатого жеста и его искренности что-то приятное и тёплое так счастливо тянет и жмёт в груди. Наконец бандит оставляет Джо Джо и делает шаг назад. Только сейчас осознавая всю нелепость и неприличность ситуации, он хочет густо покраснеть, но прилившая к щекам кровь отчего-то совсем не красит их красным. Только добавляет внутреннего жара скулам. Он хочет прикрыть смущённое лицо шляпой, но давно оставил её ржаветь на снегу, ведь именно так он отметил место их первой с Джонатаном встречи. Внезапно он оборачивается на девушку, что до этого несколько шокировано стояла, забыв даже дышать. Она вдруг отмирает, переводит взгляд на Роберта. Ему хочется сгореть со стыда, но он держится. Внимательные светлые глаза быстро оглядывают его виноватое лицо, запутанные волосы и мятый костюм. - Я невольно подслушал ваш разговор,- вдруг сдавленно вырывается из горла фраза,- так вы и есть та самая Эрина, о которой мистер Джостар так много рассказывал? Девушка, до этого, видимо, планирующая ответить скрытной холодностью, вдруг меняется в лице, заливается краской, бросает взгляд на Джо Джо и снова смотрит на Роберта, который, сам не зная почему, вдруг совершенно искренне улыбнулся ей. - Да, это я...- выдавливает она своим тоненьким нежным голоском,- а вы, я полагаю, друг Джонатана? Она специально назвала парня не по фамилии, а по имени. Будто бы сразу расчертила границы, за которые никому заходить не стоит. Но больше озадачило Роберта не это. Она назвала его другом мистера Джостара? И что же ей ответить? Кто они с Джонатаном друг другу? К счастью, на этот раз за бандита всё решил лежащий здесь парень: - Да, Эрина, познакомься, это Спидвагон. Мы знакомы с ним недолго, но он уже стал мне ближе всех моих приятелей. И не зря говорят, что друг познаётся в беде, ведь это именно он помог мне в самую страшную ночь, после которой я и оказался здесь. Ведь это ты принёс меня сюда? Сквозь сон я слышал разговоры врачей об этом,- он внезапно обратился к Роберту. - Не мог же я оставить вас там, мистер Джостар,- поборов дрожь в голосе, попытался пошутить бандит,- а времени ждать помощи не было. - Ах, как безмерно я благодарна вам, мистер Спидвагон!- вдруг воскликнула Эрина и даже при всех своих глубоко скрытых опасениях, улыбнулась Роберту почти так же искренне, как и Джонатану, отчего на душе приятно потеплело,- если бы не вы, то... я даже не хочу думать о том, что бы было, если бы вас не оказалось рядом с Джонатаном! А сам Джо Джо ничего не сказал, но только заглянув в его глаза, можно было определить, насколько велика его благодарность. Роберт неловко почесал затылок и шаркнул ботинком по кафелю. Он совсем не привык к такому обращению. Он мог бы легко составить такие многоэтажные конструкции отборной брани в словесной перепалке с бандитами с самыми подвешенными языками, что его сочинительной способности позавидовал бы Шекспир, он мог легко разбить нос любому головорезу любых габаритов одним точным ударом, способен был сутками не спать и не есть, отстоять честь, зализывать самые страшные раны, но... кажется, Спидвагон совсем не знал, как повести себя сейчас, как ответить на беспричинные похвалы. Да и не сделал он ничего такого. Не заслужил он этих оваций. Любой бы поступил так же. О чём он поспешил сообщить парню и девушке, на что Джо Джо улыбнулся так тепло, что Роберту на мгновенье показалось, что прямо сейчас он расплавится, и ласково, как говорят с напуганными детьми, сказал, что Роберт глубоко ошибается. Впрочем, краем глаза Спидвагон заметил точно такую же реакцию на улыбку Джонатана и у Эрины. Забавно. «Я ей не конкурент»- как-то отстранённо пронеслось у него в голове, отчего на миг сердце вновь отяжелело. Почему? Осознание медленно добиралось до разума, но пока что ему удавалось сдерживать его. Но почти тут же счастье вновь заполнило его, стоило только ему влиться в спокойную и тихую атмосферу палаты. Бандит не смел вмешиваться в разговор Эрины и Джонатана. Лишь изредка отвечал на вопросы Джо Джо. Непонятно откуда взявшаяся ревность острой и мерзкой иглой раз за разом впивалась в душу, но он тихо шикал на неё. Всё это мерзкое в его сознании он обдумает и прочувствует в полной мере потом, а сейчас Роберт просто хочет побыть счастливым. Видя, как Джонатан смотрит на девушку, как говорит с ней и как мило зарделись его скулы, Роберт позволял себе лишь радоваться за... получается, что друга. Лишь то, что ему позволили находиться здесь, назвали своим другом, уже было ему достаточно для счастья. По крайней мере пока. Ещё немного погодя, он решил оставить влюблённых наедине, угождая тайному желанию девушки. Её взгляд лишь на мгновение триумфально скользнул по его спине. Он в последний раз в привычной манере улыбнулся, махнул им рукой, пообещав проведать Джостара завтра, и вышел из палаты. «И Спидвагон спокойно удаляется»