Издалека

Как он провёл оставшуюся ночь в своей тесной и гнилой каморке в трущобах, Роберт совсем не помнит. Может быть, он пил кофе. А может быть, эль. Может быть, он, высунувшись в окно долго и размеренно дышал зимней свежестью, чудом пробившейся даже в Огр-стрит. А может быть, это была самокрутка. Он правда не помнил. Мысли вроде как были, а вроде как, голова в кои-то веки была пустой. Чем он был занят? Он точно не знал. То ли писал нелепые и безумные сроки какой-то давно услышанной песни, то ли он их пел. Зачем? Наверно, чтобы заполнить тянущуюся через всю жизнь за пустоту. Почему-то когда он вышел из больницы, его счастье почти сразу же вытеснила печаль. Эта девушка... она просто прекрасна. Воплощение весенней женственности и нежности. И невежественный, с рождения порченный, потрёпанный жизнью Роберт и в подмётки ей не годиться. Из неё и Джонатана получится прекрасная пара, и они будут счастливы, и проживут душа в душу всю жизнь, подумал Спидвагон. И как бы чудесно это не звучало, как бы он не радовался за друга, душу скребли грязные дворовые кошки лишь от мысли о таком прогнозе. Почему они вообще скребли её по этой причине? Какой же он иногда бывает жалкий и беспомощный... аж в горле всё пересыхает от подкатываемой тошноты. И как же он устал от этой постоянной рефлексии. Но куда было деваться от постоянно преследовавших разум саморазрушительных мыслей? Хотелось кричать не то от радости, не то от отчаяния. Ведь почему-то именно в этот момент Роберт Спидвагон осознал, что обречён. Обречён умереть от своей беспомощности, обречён на одиночество, обречён давить из себя ухмылку каждый раз, когда Джонатан, тот самый Джонатан, который теперь никогда не уйдёт из его сердца, смотрит на эту милую медсестру с такой благоговейной нежностью, с какой и должен смотреть мужчина на женщину, но никак не бандит на святого. И были эти чувства так… воздушны. Так невесомы. Словно грозовые тучи, только зародившиеся на небосводе, но незыблемо движущиеся вперёд. И нужно ли было бы даже пытаться искоренить их из себя, если он уже итак знал, что проиграет? Он попытался встать, но ноги не слушались. В комнате стало совсем темно. Роберт зажмурился и несколько раз глубоко вздохнул. Это помогло сдержать непрошеные и совсем не нужные сейчас слёзы. «Размазня»- тут же пронеслось у него в голове,- «Взрослый мужик, главарь бандитской шайки, пол Лондона у тебя под сапогом, а ведёшь себя, будто юная плаксивая барышня». В следующий момент чьи-то холодные пальцы схватили его за шевелюру и дёрнули на себя. Ещё пытаясь сопротивляться, Спидвагон успел увидеть, кому принадлежали грубые фаланги. Правда, увиденное нисколько не утешило его. Это были его собственные пальцы. Заставили подойти к потрескавшемуся зеркалу над умывальником. «Посмотри на себя! – прозвучал в ушах его собственный голос,- Какая у тебя мерзкая и жалкая рожа! Такая же как и твоя душонка! Посмотри в глаза своим страхам! Или и дальше будешь прятаться от? Утопишься в жалости к себе и своей долбаной рефлексии?!» Роберта сильно потянули за волосы и заставили взглянуть прямо в свои собственные тёмно-лавандовые с бронзовым отливом глаза в отражении. Они были похожи на глаза побитого пса. Выражение его лица было настолько жалким, что Спидвагону захотелось со всей силы дать по морде кулаком. «Такой беспомощный, такой жалкий... хочешь утянуть за собой ещё и Джонатана?!»- вновь вскричал голос и больно дёрнул длинные пряди,-«Думаешь, я, твоя совесть, не знаю, чего ты хочешь от этого светлейшего создания на самом деле? Думаешь, я не вижу, куда всё это движется? Развратить, испортить это божество, лишь бы почувствовать себя нужным, лишь бы удовлетворить свои животные потребности, это, чего ты хочешь! Скажешь, что я ошибаюсь?! Ну же, скажи, Роберт, раскрой правду хотя бы себе!» Внезапный крик, похожий на звериный рык, и оглушительный звон разлетевшегося на тысячи осколков зеркала, глухие шаги и одинокий скрип старого матраса погрузили комнату в угрюмую обессиленную тишину. Утром он проснулся одетым в не расправленной кровати. Рядом с ней валялись клочки бумаги, забрызганные обрывками фраз и чернилами, несколько выкуренных сигарет и осколки зеркала, доказывая, что произошедшие ночью не было сном. Потирая двумя пальцами веко правого глаза, Роберт сел на кровати. Кажется, лучше даже не вспоминать, что происходило в этой комнате вчера. Внезапно старые часы с маятником громко пробили одиннадцать утра. Время приёма посетителей в больнице открыто. Эрина сейчас, должно быть, занята другими пациентами, всё же она работает медсестрой. Тогда, спустя некоторое время по раковине с грязной посудой стукает кружка с не успевшей растаять пенкой от только что выпитого кофе, потрёпанное пальто с шумом слетает с гвоздя, прибитого к стене вместо вешалки, а скрипучий решительный хлопок старой двери возвещает о том, что каморка опять пуста. Джонатан шёл на поправку быстро. Не успело и пары месяцев пройти, как он свободно ходил по больнице, помогал медсёстрам (в основном, конечно же Эрине) таскать тяжёлые тележки и ящики, даже выходил на недолгие прогулки по территории. Его рана на плече заживала медленно, но верно, и парень, ещё недавно выглядевший словно бессильная каменная статуя, с каждым днём становился всё румянее и живее. На теле каким-то неведомым образом не оставалось ни единого шрама, всё тело выглядело свежим и здоровым. Роберт Спидвагон приходил навещать друга почти каждый день. Сначала он испытывал неловкость, стараясь не приходить, если вместе с Джонатаном была Эрина, но потом смирился и с её присутствием, замечая, что во время этих встреч с Джо Джо она теперь как-то мягче смотрит на него, а значит, что смирилась и она. Джонатан всегда расцветал в доброй улыбке, когда Роберт навещал его. И с каждой такой полученной улыбкой бандит чувствовал, как проваливается в омут всё сильнее. Впрочем, ладно. Свои мерзкие мыслишки он всегда старался оставлять в его обшарпанной комнатушке. Им всегда находилось, о чём поговорить. Спидвагон посвящал Джонатана в свой мир, совсем отличный от того, в котором рос парень. Показывал и рассказывал Джостару то земное, что не напишут ни в одной книге, показывал реальность такой, которая бывает, в которой живут те низшие, кто был проклят самой судьбой. Выворачивал мир и показывал его другой, обратной и совсем не лицевой стороной. Джонатан же показывал Спидвагону свой мир, мир, где не было места порокам. Мир красивых чувств, возвышенного искусства, прекрасных форм жизни и торжества человеческой души. Он рассказывал бандиту о философиях, истории человечества, книгах, картинах и стихах. Оказывается, у них было много общего. Роберт тоже интересовался всем тем, про что рассказывал Джо Джо, но в силу своего происхождения не имел никаких знаний об этом. Потому очень радовался рассказам друга обо всём том, что до этого было скрыто завесой положения в обществе. Джонатан же обожал слушать рассказы Спидвагона о том обществе, которое было недосягаемо аристократическим глазам. Порой ужался, порой смеялся, ведь бандит всегда готов был рассказать ему забавные истории из своей незнакомой парню жизни. И Джонатан тогда хохотал до слёз, чем вызывал колики в животе Роберта. В общем, когда бандит приходил к юноше, то молчали они редко. Особенно сильно Роберт любил прогулки с Джонатаном, когда те, будто два озорных школьника, убегали за пределы небольшого садика при здании больницы. Лицо Джо Джо всегда светилось ребяческим восторгом, когда воображаемая тюрьма скрывалась из виду, а взору наоборот открывалось юное поле. Всё вокруг было таким юным, таким ребяческим. И солнце, и ростки травы, и все, кто здесь оказывался, превращались в неугомонных детей. Джонатан тогда начинал аккуратно ходить по лугу, трогать мокрый оставшийся с зимы снег, вдыхать запах ранней весенней свежести и оглядывать всё своими небесными глазами. И профиль его подсвечивался со всех сторон Солнцем, и тогда он действительно выглядел как ангел в несуразной этой полузаправленной рубашке и мятыми брюками. Такой он был настоящий, и так грела его сама жизнь, что сердце готово было сгореть от пожара непередаваемых самых светлых чувств к этому человеку. Тогда его совсем нельзя было отличить от восторженного ребёнка. «Лицо свободы»- ещё один сохранённый в голове его образ. Роберт тоже выходил в поле и подставлял улыбающееся лицо под почти не греющие лучи робкого апрельского солнца. Хотелось сесть на траву и долго смотреть в небо, искать в облаках образы, и просто молчать и глядеть куда-то вдаль. Но пока нельзя, ведь снег ещё до конца не сошёл, земля голая и холодная, и они бы точно простудились. Самым страшным в этой ситуации был бы взгляд Эрины на Роберта, смеялся про себя Спидвагон. Джонатан начинал рассказывать что-то глупое и смешное и смеялся, смеялся! И Спидвагон смеялся вместе с ним. Тогда парень начинал аккуратно собирать в свою большую ладонь юные полевые цветы, сосредоточенно ища самые лучшие. Просил Роберта помочь оценить. Спидвагон конечно же помогал. И конечно же, все цветы из букета, что собирал Джонатан были прекрасны, ведь всё чего коснётся этот человек, становится ослепительно чистым и красивым. И Джонатан радовался, когда Спидвагон предлагал сорванные им самим бутоны и смотрел с такой искренней нежностью, что у бандита щемило сердце. - У тебя так красиво блестят волосы на солнце, почти как само солнце!- восторженно говорил он и поднимал одну из спутанных золотых прядей, пока их обладатель пытался сохранять спокойный вид,- такие же как у Эрины! Ах, а волосы Эрины... И тогда прядь снова падала на плечо, а на Спидвагона лились нескончаемые оды красоте, внутренней и внешней, молоденькой медсестры. Роберт поддерживал Джонатана, тоже пытался сказать что-то красивое и хорошее об Эрине, но у него не получалось. Не то, чтобы ему не хотелось этого говорить, Спидвагону хотелось, но адресатом была совсем не Эрина Пендлтон. Но он был счастлив уже тому, что ему дозволено быть здесь и сейчас с Джонатаном, смотреть на него и восхищаться. Потом они шли обратно в больницу, а тот букет, что Джонатан так старательно собирал оказывался в руках у смущённой медсестры. И Роберт мог бы поклясться, что когда она, заливаясь краской, благодарила Джонатана и с улыбкой осматривала всё вокруг, на бандита она бросала взгляд победителя. Но Роберт и не собирался становиться ей конкурентом. Эту битву она выиграла ещё до её начала. Спидвагон был итак счастлив и доволен таким положением вещей, каким оно было сейчас. По крайней мере, он так думал. Джонатан сильно вырос, думал иногда Спидвагон. Это он из-за отца. Конечно, впервые встретившись с Джо Джо, Роберт запомнил этот полный надежд и доброты смелый взгляд. Теперь глаза Джонатана изменились. За одну ночь, в один момент. Нет, изменение это почти незаметно, и они всё так же наполнены добротой и смелостью. Просто в них как будто поселилась скрытая, мокрая, солёная, тёмно-синяя печаль. Как много раз Спидвагон видел её в чужих глазах других людей. И у него в глазах была она. А теперь она есть и у мистера Джостара. И рано ли поздно, она появится у всех. И тогда их глаза уже никогда нельзя будет спутать ни с чем. Глаза взрослых. И кажется, теперь Джонатан взрослый. Но даже эта печаль, его печаль, она была столь изыскана, столь чиста, что у бандита перехватывало дыхание. Любой взгляд Джонатана он ловил и запоминал с фотографической точностью. Впрочем, так сильно наблюдал Спидвагон не только за глазами парня. Иногда, когда по просьбе Джо Джо Роберт приносил книги, парень мог читать их вслух. Его хорошо поставленная речь без запинки, спокойный и низкий голос всегда заставлял Роберта внутренне содрогаться, забывать о дыхании, оставлял возможность лишь слушать и восхищаться благородством поступков человека, силой духа и красотой слов. Каждое мельчайшее колебание интонации, каждое сокращение мускула на молодом мужественном лице вызывали в душе волнение и самые яркие, самые горячие чувства проливались прямо в душу. Были ли это стихи о красе дикой природы, тяжёлые размышления о сути человека, забавные короткие рассказы, воздушная любовная лирика или запутанный детектив, всё это звучало в устах Джонатана словно песнь божья, словно самая прекрасная музыка, которую ему доводилось когда-либо слышать. И мир вокруг Спидвагона внезапно становился прекрасен. Преображался до неузнаваемости. Цвёл и пел, будто рай. И в центре этого светлого и Божественного великолепия был Он, Джонатан. Его светлый лик казался в этот момент Роберту олицетворением всего прекрасного, святого, чистого и удивительного, что заключала в себе вселенная, и всё безобразное, низменное и злое, просто испарилось в этом луче ослепительного света. О готов был слушать этот голос вечно. И какое разочарование всегда постигало Спидвагона, когда парень закрывал книгу. Но тем слаще был тот момент когда его пальцы снова брали корешок и шелестели страницами, а в палате растаивали заветные слова: «Так на чём мы в прошлый раз остановились?» Теперь Спидвагон много читал и сам. Но ждал этих встреч только больше. Внутренний голос изо всех сил пытался походить на голос Джонатана, но все его попытки вызывали лишь жалость. Разум обмануть можно, но, кажется, что сердце так просто не перехитрить. Он давно принёс Джонатану коробку с не сгоревшими в пламени особняка Джостаров вещами. Кажется, что он был прав. Парень был рад. Со слезами на глазах, но рад. И конечно же он, бережно доставая одну за другой, стал тихо лепетать слова благодарности Спидвагону, но тот остановил его. «Ничего такого не сделал»- застряло на языке и так и не врывалось из губ, потому что он знал, что скажет в ответ на это мистер Джостар, но вместо этого прозвучала отмазка в стиле «Вам сейчас нельзя переживать». Он рассказал Джонатану и о том, что без денег парень не остался, и ему вполне хватит на приличную жизнь. Сказал, что даже выяснил, сколько примерно Джостар будет получать с инвестиций отца. В общем, за свой достаток Джонатан может не беспокоиться. Роберт очень надеялся, что хотя бы такая помощь сделает его полезным в глазах парня. И опять пришлось открещиваться от потока благодарных слов в свой адрес. Сложно было им поверить, вселял уверенность, что они искренние, только тот факт, что они вылетали изо рта мистера Джостара. Роберт искренне никогда не мог понять, почему же парень такого хорошего о нём мнения. Что хорошего нашёл в давно сгнившей душе? Разве что аромат мертвечины. Но скоро розовые очки спадут с небесных глаз, стоит только разобрать душу Спидвагона на составляющие, так тут же Джонатан поймёт, с кем на самом деле связался. Бежал бы лучше, думал тогда бандит. Но всё же в глубине души Спидвагон прекрасно понимал, что если Джо Джо уйдёт, бросит, обойдётся с ним по совести, то тогда в ряд ли конец его красного галстука будет свободно болтаться на груди, а не останется привязанным и едва не рвущимся от веса тела к достаточно высокой ветке. Страхи эти со временем лишь возрастали. Так сильно, как ситуация, в которой Спидвагон станет попросту ненужным, пугали его гораздо больше и своих чувств и надежд, которым не суждено сбыться. Он так не хотел быть обузой, назойливой мухой для Джонатана, он хотел быть его настоящим другом. Хотя бы другом. Это было необходимо, как воздух. Он ведь даже не знал, что быть кому-то нужным можно просто так, просто потому что. Он рос в другой реальности. А потому делал всё, лишь бы быть хотя бы полезным. Чтобы с ним хотя бы было выгодно дружить. На большее надеяться он был недостоин. Так в его мире поступали все. Так он хотел остаться рядом. Готов был отдать за него всё, даже свою душу. И всё, что Спидвагон просил в ответ- это не покидать его. Ему больше не хотелось быть в одиночестве. Но как же он ненавидел себя за это желание. Какой же он эгоист. Недоверие к самому себе. Не доверяющий своему рассудку. Ужасно. Он должен стараться в два, нет, в три раза больше, если хочет быть полезным! Пока Роберт был с Джо Джо, пока тихо издалека наблюдал за тем, как он мило беседует с Эриной, пока гулял с ним по территории больницы, он был действительно счастлив. Все его проблемы и горести постепенно просто испарялись, в голове оставались только ветер и голубой цвет глаз Джонатана. Роберт видел в эти встречи все те красоты и прелести жизни, которых был лишён с рождения, и они завораживали его, а более всего завораживал тот, кто показал Спидвагону всё это торжество бытия и дал причину жить. Джо Джо в те моменты казался самым родным человеком в мире. И всё, что хотелось сделать Роберту в те моменты- это слагать ему бесконечные оды, петь про его красоту, восхвалять каждый уголок души этого человека. Но стоило только бандиту попрощаться и снова оказаться одному, стоило милой улыбке Эрины возвестить о том, что сегодня гулять с Джонатаном будет она, стоило парню начать рассуждать о том, насколько всё же прекрасна и неотразима эта девушка и кидаться собирать ей холодные апрельские цветы, наставал час расплаты. Расплаты за счастливые часы жизни, на которые она Спидвагону права не давала. И время это было жутким, жизнь не скупилась на удары и била во всё сразу. В голову тут же начинали лезть мысли, тяжёлые, тёмные и смертельно стягивающие разум путами ненависти к себе за каждый вдох, которые ужасали, требовали немедленной смерти, на спину наваливалось чувство глубочайшей вины, а глаза заполняла томящая тоска и ревность. Спидвагон боялся этого до дрожи в теле, хватался за голову, ненавидел каждую секунду этой пытки, каждый раз думал, что больше не вынесет. Потому что грозовые тучи пришли. И больше никогда не уйдут. И они бьют и будут бить Роберта каждую встречу с Джо Джо, каждый их разговор, каждый неловкий взгляд, лишнее прикосновение. И кажется, что они не собирались отступать. Потому что совсем скоро, бандит чувствовал, к грозам прибавиться и ливень, и ураган, и бог знает, что ещё. Он тонул в этих мыслях, словно в трясине, они забирали его последние силы, высасывали из него жизнь, поднимая на поверхность сознания все его грехи, крутили их перед глазами, заставляли смотреть на удушливое пламя ненависти. Спидвагон не знал, как заткнуть их. Сколько бы он не бился головой о стену, сколько бы не пытался заглушать эти мысли собственным криком, всё без толку. Они настигали его вновь и вновь. И вот в один из таких вечеров, когда казалось, что ещё немного, и Роберту действительно ничего не останется, как просто повиноваться этим мыслям и навсегда покончить с ними, забрав их с собой на тот свет, вдруг пришло решение. Настолько глупое и несуразное, настолько гениальное, которое могло прийти на ум только Спидвагону. Он тогда ходил по тёмным закоулкам Огр-стрит, потому что в комнате мысли были ещё громче. И тогда ноги понесли бандита привычным маршрутом сквозь покосившиеся переулки и мокрые дороги. А вот и оно. Его спасение. Два гулких шага, и привычные звуки заведения прерывает звон колокольчика, возвещая о приходе нового посетителя. Спидвагон вошёл внутрь. Тут привычно пахло перегаром и дешёвым табаком. - Ха-ха, вы посмотрите, какие люди!- тут же загоготала толпа,- да неужто наш трезвенник вернулся! И какими судьбами вы здесь, сер? Немного вымученная, но искренняя улыбка тут же наползла на губы, стоило только взгляду упасть на приятелей из банды: - Да вот, шёл домой, а тут внезапно в горле пересохло, а здесь у вас вроде есть, чем промочить, дай, думаю, зайду! Посетители весело засмеялись, а у стола, возле которого стояли приятели Спидвагона тут же освободилось место и кружка с дешёвым алкоголем. Бандит вразвалку подошёл к столу и ухмыльнулся. Вечер обещал быть весёлым. Привычным движением всё содержимое почти тут же было опрокинуто в глотку, и огнём разогрело органы, утопило в себе все страхи и тревоги и раззадорило душу. Привычно тут же раздался возглас: «Ещё по одной нам всем, Бен!». И радостной, вышедшей из берегов, весенней рекой разлились лёгкая беседа, глупые шутки, весёлые песни и пьяный смех. Вино давало забыть всё и всех, возвращало в прошлое, заставляло забыть про сегодняшний день – и теперь даже самые большие и потаенные страхи казались мелкими и ничтожными. Ничто не могло потревожить пьяную душу бандита. И даже неясный образ Джонатана в затуманенном взоре не пугал, наоборот, было даже приятно думать, что он вроде как сейчас с Робертом, а вроде как его и нет. И кружка за кружкой оказывались в руках Спидвагона, и всё больше терялся он в весёлом смехе и общей суете. То, о чём так долго и так тяжело думал Роберт, казалось теперь невероятно детским и смешным, как бормотание вслух – а рассказы Кемпо, постепенно становившиеся с каждым новым глотком всё громче, неправдоподобнее и невероятнее, радовали и казались правдивыми и интересными, и Роберт наслаждался этим, пребывая почти что в полном забытье. Он кружился в этом водовороте обычных бандитских радостей жизни. Вот он и сам уже вовсю распевает какие-то частушки, заплетаясь и путая слова, смеётся, как полоумный над тем, как его приятель упал со стула, разливая эль, сам бросает кружку в кого-то, кто слишком громко плакал. И вся его боль не ушла, но Спидвагону удалось запихнуть её так далеко, что в миг полного забытия, полного предания греху он бы и сам не смог её найти. А тем временем пьянка дошла до того этапа, когда приятели рассказывают друг другу про себя такие горделивые и неправдоподобные факты, что каждый из присутствующих не верит в это даже под воздействием алкоголя. И делали это всегда просто, чтобы посмешить друг друга. Так было и сейчас. - Да я вообще-то, судари, боли не знаю и не боюсь!- излишне горделиво и пафосно заявляет Спидвагон, качаясь на неустойчивом столе и поднимает палец вверх. - О, да вы посмотрите на этого врунишку!- весело встаёт перед ним Тату,- вообще не боишься боли, правда что ли?! - Не боюсь!- всё ещё смеётся Роберт и спрыгивает со стола, думая приземлиться на ноги, но падая прямо на пятую точку. - А ты докажи! А то что-то не припомню, что ты не орал как резанный, когда тебе этот шрам на харе оставили!- скалится Тату и достаёт свой короткий ножик,- полоснёшь по руке за два шиллинга и даже не зашипишь, тогда поверю! Роберт принял из рук друга оружие и смело взглянул затуманенными глазами, бесстрашно улыбаясь: - Да запросто! Под пьяные одобрительные возгласы и смешки он садится за стол, закатывает рукав рубашки, выставляет на свет руку, с которой только недавно сняли гипс и пристраивает нож немного ниже запястья. Что-то в один момент промелькнуло у него в голове, одна единственная мысль о том, что это может быть опасно, если Спидвагон не рассчитает силу, но пьяный бандит тут же отмахнулся от неё как ишак от овода. А потому он, весело хмыкнув, не особо аккуратно первый раз проводит ножом по тонкой коже, распарывая её, совсем чуть-чуть не задевая вены. По лезвию стекает тоненькая струйка крови, а руку пронизывает короткая судорога боли. Бандит на секунду замирает, прислушиваясь к своим ощущениям в затуманенном разуме. И вдруг замечает что-то такое, что заставляет его сознание на мгновение протрезветь. Ведь пока он проводил ножом по коже, внезапно часть терзающих его мыслей как будто... стала слабее? Как будто они вырвались сквозь эту тонкую царапину, которую он только что сделал на своей руке. И тогда как-то завороженно он пробует ещё раз, и ещё, концентрируя все изматывающие мысли в своих движениях и снова выпуская их через кровь. Она течёт слабыми тонкими струйками, но всё же нескончаемыми и уносят из тела всю ту боль, ненависть и страдания, что копились ещё задолго до встречи Джонатаном, но в последние месяцы буквально разъедающие мозг. Голова вдруг остаётся пустой. Впервые за долгое время там тишина. Терзаний не осталось. Ненависти больше нет. Одна эйфория. И он смеётся. Он смеётся, он больше не страдает, его душевную боль он только что выпустил через боль физическую, и это делает его внезапно самым счастливым человеком на земле. Музыка играет громко, во всю мочь. Веселье в нём разлилось. И он счастлив, так счастлив, каким бывает только при встречах с Джонатаном. И безумный радостный смех заполнил трактир, да так, что заглушил собою остальные звуки. Кровь течёт тонкими струйками, скатывается и впитывается в закатанный рукав, падает на стол. И ему право смешно! Он делает порезы ещё и ещё и никак не может остановить приступ смеха. Раз за разом лезвие полосует бледную грубую кожу, зажившие шрамы и рубцы, и это так весело! Но тут внезапно нож исчезает из его руки. Несколько секунд Роберт растерянно смотрит на пустую ладонь и хлопает глазами. Потом оборачивается на Тату. Мужчина, с которого сошла хмельная улыбка, сейчас смотрит на Спидвагона вполне трезвым взглядом с опасением и тревогой. В его глазах можно было почти что разглядеть страх и непонимание. - Достаточно,- говорит он тихо и убирает нож,- я верю. На заляпанный свежей кровью стол с громким звоном падают две монеты. Тогда пьяные карие глаза как-то отрешённо оглядывают остальных, кто наблюдал за этой сценой. Бандиты молчат и смотрят сквозь вожака. Спидвагон молчит и смотрит на них пару мгновений. Медленно тянется за выручкой и кладёт две монеты в карман пальто. Но потом его губы медленно растягиваются в улыбке: - Ха! Я же говорил, что не больно! И заливисто смеётся, своим гоготом заражая остальных. И снова несуразные шутки, дикие песни и кружки со спиртным. И, кажется, что у него не было этих дорогих часов на руке вечером, а костяшки были целыми. Ладно, от аристократишек не убудет. Оставшаяся пьяная ночь проходит без происшествий. Хотя после конца этой вакханалии бывать на таких мероприятиях почему-то расхотелось. С тех пор настала новая эра. Во всяком случае, для Спидвагона. Это было достаточно сложно объяснить даже самому себе. Какой-то сложный и неоднозначный произошёл процесс в голове Роберта, который бандит окрестил про себя договором. Назвал именно так неспроста. Психологом или кем-то подобным Спидвагон не был. Потому ему было сложно понять, что именно произошло с его сознанием. А когда человеку сложно понять, что произошло, он перестаёт выстраивать теорию из фактов. Человек начинает стоить факты из собственной теории. И Спидвагон сделал точно так же. По его логике, всеразрушающие мысли-палачи смогли заключить договор с физической оболочкой Роберта. Теперь они позволяли бандиту вместо наказания своего сознания наказывать себя физически. И это стало настоящим спасением! Физическую боль Спидвагон мог легко вытерпеть. Он без проблем терпел её всю свою жизнь. И душевные терзания теперь не казались ему страшны. Просто каких-то 20 минут потерпеть боль и замотать тряпкой- это небольшая плата за спокойствие души. По крайней мере, таким оно представлялось бандиту. Теперь всё стало очень просто и понятно. Не было больше мучительных бессонных ночей и болезненных терзаний. Теперь, стоило только Джонатану скрыться из виду в вечно стерильной палате, стоило Эрине начать мило ворковать с парнем, стоило Спидвагону оказаться одному, то в ход шёл проверенный метод. Несколько порезов на запястьях рук, и он свободен! Это ли не сказка? С наступлением тепла Роберту пришлось несколько пересмотреть места своих наказаний. Ведь солнце греет всё сильнее, пока они с Джонатаном идут на излюбленное место под деревом в парке, всё больше хочется скинуть грязное пальто и жилет, и остаться в одной рубашке с закатанными рукавами, подставляя предплечья Солнцу. Чтобы Джо Джо посмотрел на него ласково и нежно, чтобы в сердце снова что-то замерло в безмолвной надежде, но почти тут же вспомнило, что желаемое легко принять за действительное, и утихло, чтобы парень вновь запутал свои пальцы в нечёсанных золотистых волосах (ему почему-то всегда нравилось ласкать волосы Роберта) и сказал что-то такое красивое и светлое, как умеет говорить только он. Что-то вроде: «Сегодня так дивно пахнет сирень, аж голову кружит. Она совсем как твои глаза на свету, Спидвагон! А когда ты в тени, в них кружат залитые мёдом фиалки. Уж не сирень и медовые фиалки ли решил положить в них создатель? И небо сегодня великолепно лазурное, словно глаза прекрасной Эрины! А ты ведь замечал, что иногда в глазах её можно увидеть даже облака! Так бы я и глядел в них вечность... давай сделаем ей венок из сирени! Она, конечно, достойна гораздо большего, но надеюсь и этот скромный подарок Эрина оценит...» И чтобы после этих слов сердце опять защемило, а рука бы инстинктивно начала искать нож. Впрочем, он опять немного отвлёкся. С белыми полосками на запястьях бандита могут принять за умалишенного. Джо Джо может принять. Тогда Роберт перекочевал на бёдра. Уж там-то точно никто не увидит. Запястья он до конца не оставил, но всё же они были скорее запасным вариантом, если уж прям срочно потребовалось, а бегать без штанов по улице желания не возникало. Были не только порезы. Ещё, если не было с собой ножа, Роберт мог потушить самокрутки об себя. Эффект давало не столь сильный, как от порезов, но тоже помогало. Так же был более экзотический метод- выливать кипяток на часть тела. Хотя здесь на любителя. Или же самый банальный- просто бить себя. По лицу ли, по телу, руками или предметами- это было не так важно. Хотя варианты исполнения были разными, но схема всегда оставалась одна и была предельно проста. Чувствуешь неприятные мысли, наказываешь тело вместо разума, отходняк, снова здоров. Роберт никогда не воспринимал эти порезы, как груз ответственности. Они не доставляли ему страданий. Наверно только немного раздражали эстетический взгляд порою. Кожа итак была в шрамах, так теперь ещё и порезы. Впрочем, их легко было спрятать. Легче, чем порезы на душе. Поэтому наоборот, с помощью порезов он чувствовал себя гораздо лучше. У всех свои способы наказания и снятия стресса, и совесть дала бандиту такой. Но всё же показывать их всем подряд, а особенно Джонатану Спидвагон ни в коем случае не собирался. И ему было бы даже стыдно это делать. Ведь эти порезы- наказание за собственные грехи и слабость. А вот кому-кому бандит не хотел показывать темноту своей души и то, насколько он жалок, так это Джо Джо. Поэтому приходилось тщательно следить за тем, чтобы никто не увидел лишнего сантиметра его запястья. На него итак косятся из-за боевых шрамов, особенно из-за того, что на щеке, чтобы пугать ещё и едва затянувшимися следами самобичевания. Да, с гладкой и белой кожей Эрины и в сравнение не идёт. Точно бы забрали в лечебницу. Единственное, что всё же немного беспокоило Спидвагона, это то, что со временем наказания нужно было утяжелять. Теперь одного-двух порезов было недостаточно. Теперь нужно было полосовать всё предплечье или перекрещивать порезы с другими видами наказания. И это всё больше и больше напоминало Роберту наркотическую зависимость. Теперь, стоило только Джонатану заикнуться об Эрине, стоило только одной мысли о собственной никчёмности промелькнуть в голове, как рука тут же инстинктивно тянулась за нож. Царапины заживали всё ленивее и неохотнее, и приходилось выпрашивать у Эрины бинты, она всё-таки в больнице работала, оправдываясь такими нелепыми отговорками, что он бы и сам себе не поверил даже в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Но девушка всегда соглашалась. Ведь сколько бы сильно она иногда не раздражала своим присутствием (из-за таких эгоистичных мыслей у него была пара особенно сильных пометок на руке и бедре), она была добра и понимала Роберта без слов. Это была такая некая безмолвная связь, не друзей, не врагов и не соперников. Ни мисс Пендлтон, ни Спидвагон не могли объяснить себе эту крепкую нить, но она явно была. Возможно, этой нитью был Джонатан, а возможно, он был лишь тем, кто эту нить натянул и привязал к обоим. И Эрина всегда давала всё необходимое Роберту, но никогда не спрашивала причины. Лишь грустно улыбалась. Она всё знала. Возможно, она просто понимала, что не сможет помочь, а возможно, она просто не хотела. И всё же, такой способ наказания Роберт продолжал использовать на постоянной основе, ведь пока работает, пока он молодой, что же терять? Он загнулся бы куда быстрее, если бы предпочёл физическим расправам моральные. И даже если во время нанесения ран было нестерпимо тяжело, и он пропитывался ненавистью к себе до краёв, и она будто бы сочилась не только из царапин, но и из всего Роберта, то он прекрасно знал, что скоро наступит эйфория. А такой подарок судьбы дороже, чем собственная шкура. Да и других своими проблемами загружать не приходится. Теперь, надеялся Спидвагон, теперь-то Джонатан не считает его обузой. Но всё же расслабляться не следовало. Он должен быть полезен постоянно, иначе исход известен. Так или иначе, дело близилось к лету. Небо сияло чистыми и радостными синими красками, поля зеленели, немногочисленные леса были еще зеленей, а в городах горели серебром бульвары, вновь работали фонтаны. В воздухе носились запахи молодой листвы, зреющего хлеба и еще чего-то неуловимо счастливого. В такие тёплые майские деньки всегда происходит что-то хорошее. Вот и Джо Джо выписали из больницы, и он, как и предлагал Спидвагон, купил на оставшиеся от отца деньги небольшой, но аккуратный домик с маленьким садиком, совсем недалеко от Лондона, так как так было удобнее добираться в университет, так же было удобнее решать вопросы с делами отца, ну и конечно же, потому что в Лондоне жила мисс Пендлтон. Ах да, и Роберт. Первым же делом Джонатан конечно пригласил на новоселье Спидвагона и Эрину. - Вы самые близкие мне люди, и я рад отпраздновать новоселье с вами!- сказал он и поднял кружку чая. Роберт смущённо спрятал взгляд за книгой, которую он взял для вида и украдкой посмотрел на Эрину. Она тоже смущённо улыбнулась, но как будто иного ответа она и не ожидала. Впрочем, сейчас ему было не до этого. Роберт же был почти что на седьмом небе от счастья. Джонатан назвал его близким человеком! Его, голодного бандита с большой дороги, выброшенного судьбой на обочину жизни как сломанную игрушку, это ангелоподобное существо считает близким, равным себе человеком – и смотрит на него своими огромными добрыми глазами! В них опять отражалось небо. Трое людей сидели в гостиной и пили чай. Он был душистым и сладким, с пряными запахами цветущих трав и горьковатым мёдом цветов. В воздухе витала лёгкая беседа о пустяках. О чём они точно говорили, Роберт и сам понять не мог. О чём-то таком, о чём говорят в мае все молодые и окрылённые цветением жизни люди, щебечут юные соловьи, нашептывают невесомым полётом бабочки и весело лают щенки. Это было так нелепо и счастливо, что он даже начал тихонько напевать что-то глупое, про любовь. Бандиту вообще-то было немного неловко сидеть в такой ухоженной и аккуратной, пропитанной обеспеченностью гостиной, особенно после лондонских трущоб. И стало даже немного стыдно перед приятелями, что сейчас, долго быть, грабили какого-нибудь простофилю. Но не смотря на весь ненавистный запах аристократии, в этой гостиной было до того уютно, как не бывает нигде. И дело даже не в ласкающем золотые кудри Эрины и его собственные, почти такие, но спутанные волосы, солнце из большого и светлого окна, не в старинной мебели, пропитанной чужими историями и жизнями, не светящихся плывущих вниз пылинках, а в том, что эта гостиная была пропитана Джонатаном. Даже несмотря на то, что и пары недель не успело пройти, как он здесь поселился, весь этот дом наполнился Джонатаном Джостаром, стал его местом. И тогда Роберт вспомнил, что так же уютно было и в его снежной палате, где лежал парень, так же уютно было в холодной промерзшей карете, где они вместе ехали с Огр-стрит, и даже в том грязном забытом богом в тупике, где они впервые встретились, теперь царило то же спокойствие, что и теперь здесь. Звонкий голос Джонатана слышался так отчётливо и волнующе. А вместе с ним и расплывчатый мягкий смех Эрины. Не сон ли? Роберт незаметно ущипнул себя, чтобы проверить. Кажется, не сон. Он почти что задремал с кружкой недопитого чая в руке. Но вдруг его привлёк шум. Это Джонатан поднялся с кресла. Немного взволнованно он потоптался на месте, но, кажется, всё же наконец решился и заговорил: - Друзья, я так рад, что вы сейчас здесь, со мной!- он на миг умолк, но продолжил повернувшись к девушке,- а... эм, Эрина...- кажется, этот разговор изначально задумывался только для неё, просто Джо Джо не знал, как начать,- я... у меня для тебя подарок...- щёки парня зарделись румянцем, он отчаянно взглянул на бандита. Спидвагон не знал, что сейчас произойдёт, Джонатан не говорил ему, но развитый нюх чувствовал, что что-то очень важное, и чтобы рискнуть, Джо Джо нуждался в поддержке. Роберт ободряюще улыбнулся, кивнул ему и показал палец вверх. Парень благодарно улыбнулся, отчего сердце Спидвагона пропустило пару ударов, и он едва удержался от того, чтобы спрятать голову за книгу. Всё, может быть, не так плохо, подумал с отчаянной надеждой он. Эрина же сидела, хлопая синими глазами своими, и будто бы и не предполагала, что же случится дальше. Но по её взгляду Роберт сразу понял, что она ждала этого разговора и знала, что он рано или поздно случится. А Джонатан продолжал: - Я знаю, что ты достойна гораздо большего, Эрина! Но я совсем не знаю, как ещё преподнести тебе все переполняющие меня чувства! В общем...- он достал из нагрудного кармана аккуратно сложенную бумажку. В свете солнца сквозь бумагу виднелись прилежные, будто под линейку написанные строки,- В ночь бесконечного худа, Где ангелы были мертвы, Явилось мне моё чудо. Я помню, явились мне вы! Вы были белы и воздушны, Вы были прозрачны, как лёд. И очи были жемчужны, И голос был, будто бы мёд. И будто бы ожил я снова, Лишь только увидел ваш лик! Вы- жизни моей та основа, Души моей вы тайник! И сотен страниц мне не хватит, Не выразить образ мне ваш! Его невозможно утратить, Вы- самый реальный мираж! И лишь могу я в порыве Самых незыблемых чувств, Столь вяло и небережливо Сказать то, чего так боюсь! Он замолкает так быстро и незаметно, что Роберт ещё несколько секунд сидит, не в силах оторвать от него глаз. Взгляд его застыл на Джонатане, который, покраснев до конца, стыдливо убрал бумажку обратно в карман. В гостиной стало тихо. Слишком тихо. Настолько, что Роберт не просто чувствует, а слышит, как что-то внутри гулко натягивается, а после с оглушительным треском рвётся на части. А потом ещё и ещё. Будто тряпичная кукла. Всё стало понятно. И теперь нет смысла отрицать. Слишком долго он это делал. Это было так ожидаемо, так незыблемо, что и смысла не было оттягивать этот момент. Не было смысла таить обречённую на крах надежду. Издалека смотрит на Джонатана. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Эрина подняла голову и разлепила губы: — Ты сочинил это сам... для меня?- будто бы не знала ответа. И вдруг улыбнулась, улыбнулась так, как умеют улыбаться только девушки- как-то радостно, но в тоже время и грустно. Отчаянно и в то же время спокойно. И светлый её взгляд устремился и смешался с его небом в глазах. Джонатан чуть наклонился к ней и крепко сжал пальцами край её белой ладони. И слов здесь было не надо. Они бы только всё испортили. Они были сейчас в этой гостиной только вдвоём. Для них не было ни печалей, ни страданий. Весь их совместный образ напоминал божественной красоты музыку, где всё нужно, всё на месте, где всё так, как и должно быть. И тогда бандит понял, насколько же он в этой симфонии лишний. Будто расстроенная пискляво стонущая скрипка. Она рушит этот идеал. Её нужно было выбросить ещё давно, но кто-то, видимо, пожалел израненный инструмент, оставил в углу. Но теперь скрипка покинет эту прекрасную симфонию сама. Она спасёт всех, как только исчезнет. Он знает, ему нужно уйти, чтобы спасти. «Я сделаю это». Тогда Роберт тоже встал. В своей привычной воровской манере смог проскользнуть тенью наверх, в последний момент улыбнулся сияющему, только на миг благодарно взглянувшему на него, Джонатану настолько фальшиво, настолько вымученно, что любой бы увидел ложь во благо, но не уже обращённые на Эрину лазурные глаза. Роберт попал в светлую ванную комнату. Сполз по стене медленно и мучительно. Несколько минут просто сидел. А потом заплакал. Жадно и долго. Да он бы и рад был успокоиться, вот только душа, душа рвалась на части, кровоточила и билась в истерике. Слёзы были нескончаемыми и горячими. Как барышня, ей богу, и не стыдно? Будь проклята его чувственная натура. Слёзы текли. На большее не оставалось сил. В руке блеснул нож. Это должно помочь. Всегда помогает. Иначе никак. Порезы выходят кривыми и длинными. Их много, и все сделаны с разным нажимом, потому из некоторых кровь не течёт. Сейчас это неважно. Слёзы всё ещё текут. Никакой разницы. Мысли всё равно кричат ему что-то. «И на что ты надеялся?»- издеваются они. «Думал, что эти строки могли бы хоть в каком-то из миров посвящаться тебе любимому? И что ты за друг такой, что даже не можешь просто порадоваться их счастью и не ныть о своей несчастной судьбе? Таким ненормальным как ты испокон веков били морды. Да ты и сам бил, или уже забыл? Мы сразу тебе сказали, но ты, баранья башка, не послушал нас, вот теперь и реви здесь, как щенок, топись хоть в свой крови, нам наплевать!» Так забавно. Джонатан прав, ведь это она спасла. Она. А Спидвагон... а что Спидвагон? Не так важно, что считает он сам. Он должен был понять это сразу, хотя... он и понял. Просто зачем-то таил надежду где-то под сердцем. Безмолвную, побитую, убогую. Как и сам бандит. Мечта под стать человеку. Такая же мерзкая. И то чистое и светлое, что теплилось между этими двумя... и близко не стояло с тем тёмным и жутким, как думал сам бандит, в его душе. Она- это ангел для парня. Она- это спасение. И Джонатан это всегда говорил. А Спидвагон старательно закрывал уши ладонями, как дурак. Думал, может... ведь тогда, случайно увидев в парке двух молодых ребят, что робко жались под густую иву вместе, так искренне и чисто касались губами, ведь тогда Джонатан сказал, что ему жалко таких, навсегда отвергнутых, и самому ему всегда казалось, что любовь многогранна, не имеет правил, не поддаётся кратковременным людским законам. И так ли уж важен пол человека, если душа его чиста и прекрасна? Роберт тогда промолчал. Забавно... получается, не их случай. И улыбался в слабой улыбкой во сне Джонатан ей, а не Роберту, и тянулся слабой рукою он отнюдь не в сторону Роберта, и те робкие и мятые подснежники, что он всегда находил рядом со своей палатой с утра... наверно, он думал, что их приносила она. В ход идёт левая рука. Там контроля над нажимом ещё меньше. Порезы ещё беспорядочней. Кровь течёт ещё сильнее. Размазывается по запястью. На лезвии солнечный зайчик. Отражается в красном пути одной капли, потом второй. Потом пропадает. Слёзы холодные. На автомате. Переборщил. На полу много капель. Рубашку не испачкать. Тряпки нет. Болит душа? Рука? Больно. Больно. Больно. Бесполезный, назойливый, мерзкий. Что ж ты делаешь, падаль, оттирать кто это всё будет? Рука падает. Недостаточно. Но места больше нет. Наплевать, поверх старых. Осторожнее с веной, кафель испортишь. Не останавливается. Тряпки нет. Не сможет сидеть тут вечно. Надо вытереть. С этим потом. Почему не помогает?! Внезапно дверь в тёмную комнату тихо отворилась. В помещение ворвался солнечный свет. В его лучах Роберт разглядел длинный нежно-голубой подол платья. Он замер. Не успел даже вздохнуть, не то, что убрать нож и спрятать руки. Пышная юбка ещё совсем недолго стояла в проходе. Почти сразу она в спешке невесомо переместилась в комнату, и послышался скрипучий звук открывания какого-то шкафчика. Звонко застучали друг об друга склянки. Спидвагон сидел на полу и не смел поднять взгляд. Он чувствовал себя мерзким и слабым. Никто не должен был видеть его в таком состоянии. Хотелось встать, убежать, закрыться руками, или хотя бы закричать, чтобы она убиралась отсюда, но сил больше не было. В немом исступлении он мог только смотреть затуманенным взором прямо перед собой. Слёзы уже не текли. Тут длинный подол стал совсем близко, сквозь слипшиеся ресницы и опухшие веки бандит смог разглядеть на них маленькие молочные оборочки. «Не ходи дальше, платье испачкаешь»- хотел сказать он, но сил не было, и из горла донёсся только сдавленный кашель. Подол смялся, и в поле зрения попали белые руки и бледные губы со стёршейся помадой. Дальше взгляда он не поднимал. Белая изящная ладонь крепко схватила искалеченное запястье, вцепилась тонкими пальцами, думая, что запястье попытается вырваться и оказаться ближе к хозяину. Но рука просто безвольно повисла в чужой, пачкая ту кровью. Несколько мгновений ладонь держала изрезанную часть тела, но потом выпустила, и та упала обратно на согнутые колени. Тишину нарушила выскочившая пробка из склянки, и по ванной тут же пополз запах спирта. Потом какая-то короткая возня, и запястье вновь берёт белая ладонь. Такая красивая, отстранённо подумал Роберт. Гладкая и нежная, ни в какое сравнение с его мозолистыми загрубевшими руками, с грубо подрезанными ногтями. Почти невесомо на царапины опускается промоченная в спирте вата. Кожу жжёт и терзает, и хочется зашипеть и отвести взгляд. Но он только слегка напрягает мышцы. Потом привыкает и расслабляется. Царапину за царапиной вата покрывает маленьким слоем спирта и останавливает кровь. Она перестаёт течь и застывает маленькими свернувшимися бусинками на руке. Наконец Спидвагон решается поднять взгляд. Лицо Эрины, серьёзное и спокойное, такое белое и красивое, сейчас кажется источающем сдержанное тепло, маскирующееся под холод. Светлые глаза упрямо смотрят в одну точку. Они очень похожи на глаза Джонатана, но в них не хочется ни смотреть, ни тонуть, и напоминают они холодное зимнее озеро, а не тёплое летнее небо. Она ничего не говорит, а просто залечивает раны. Да и что бы она сказала? - Где мистер Джостар?- надломленно и хрипло звучит его голос будто бы издалека. - В саду,- коротко отвечает она. Она продолжает обрабатывать царапины. Она знала, что он здесь делал с самого начала, пронеслось в голове у бандита. Знала причину. Знала и пришла. Тут Спидвагон замечает на её лбу почти что высохший след от чужих губ. Но у него больше нет сил ни на слёзы, ни на эмоции. А потому он просто продолжает сидеть, прислонившись к стене. Потом она берёт чистые марли и бинты, постепенно обматывает ими запястья Роберта. Связывает прелестный бантик. Роберт опускает руки. Она не уходит. Бандит опять поднял на неё глаза. Она холодная и спокойная. Но в самой глубине её глаз можно заметить очень тихую, почти незаметную нотку вины и понимания. Вины, смешанной с только что пережитым счастьем. Сидят вдвоём. Роберт молчит, потому что ему нечего сказать. Она молчит, потому что сказать ей нужно слишком много. Они стараются не смотреть друг на друга. Но их взгляды всё равно цепляются. Она смотрит, не мигая. Это не борьба. Это не жалость. Это не триумф. Это просто взгляд. Он тоже смотрит на неё. Опустошённо и невыносимо больно. Не понятно, зачем. Не зная, что он хочет сказать этим взглядом, не зная, что хочет сказать она. - Он хотел показать вам сирень,- сказала она тихо и чётко,- сказал, что посадил её из-за вас. Просил позвать. В ответ тишина. Но она не торопится уходить. Вдруг слышится громкий хруст коленей. - Тут надо убраться,- наконец произносит бандит и встаёт на ноги окончательно. И на лицо вдруг снова наползает нелепая ухмылка. Тряпка находится быстро, и начавшие засыхать багровые капли исчезают с белой плитки так же незаметно, как и появились. Через несколько минут он и она исчезают в саду.