Ничего не останется после

Беспокойно одёргивая рукава любимого свитера, Каэде пытается успокоить разошедшиеся нервы и отогнать нарастающую панику. Разумеется, она догадывалась, что Шуичи однажды всё узнает. Но совсем не хотела, чтобы всё случилось именно так. Как угодно, но только не ТАК. Как будто ей самой не хотелось сделать того же… Конечно, хотелось. Сказать прямо или как-нибудь мягко намекнуть. Но… она дала ему обещание. Обещание, что никогда не расскажет. И она была намерена его сдержать, потому что Кокичи просил об этом так, как никогда никого ни о чём не просил. Рантаро на её прямые вопросы всё время качал головой. А она прекрасно видела — он тоже хотел во всём признаться. Больше, чем кто-либо другой хотел. Не ей одной было тяжело. Но… что было бы правильней в этой ситуации? И было ли вообще хоть одно правильное решение? А по итогу случилось то, что случилось. Она позвонила ему снова, спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. Предложила приехать домой и хотя бы немного отдохнуть — она бы сама с радостью заменила его в больнице, если бы это понадобилось. Она знала, что Рантаро не спал последние два, а то и три дня. Но он лишь сказал, что ничего не нужно. И бросил трубку. Она так и не решилась рассказать ему о том, что у них здесь произошло. На него и так вывалилось слишком много. Но сделанного-то всё равно не вернуть. Она то и дело напоминает себе тихо-тихо: «не паникуй», чувствуя, что собственные нервы натянуты до предела. А какого же тогда Рантаро? И какого сейчас Шуичи? Какого самому Кокичи? Миу? Всем остальным? Они вместе прошли через слишком многое, чтобы сейчас просто остаться в стороне. Кируми и Кибо пошли успокаивать Миу. А она попросила оставить Сайхару на неё. Но… и не думала, что даже постучать в дверь будет так трудно. — Шуичи? — негромко зовёт она, останавливаясь напротив его комнаты. Снова стучится, словно он и вправду мог её не услышать. — Могу я войти? — И в ответ снова лишь тишина. — Я знаю, как тяжело тебе сейчас. Но… В этом нет твоей вины, Шуичи. Пожалуйста, впусти меня. На просьбы никто так и не отвечает. И, теряя остатки терпения, она открывает дверь сама, почти не беспокоясь о чужом личном пространстве. Какое сейчас это вообще имеет значение? Но… всё, что её встречает — пустота. В комнате никого не оказывается. — Шуичи? Она окидывает хмурым взглядом тёмную комнату, но и без этого было очевидно, что она пуста. С досадливым вздохом она выходит обратно в коридор. А затем неожиданно ловит себя на мысли, что знает, где он может быть. Со слабой надеждой она тихонько толкает незапертую дверь. Ничем не примечательную, точно такую же, как и все остальные. Неловко шагает внутрь. Воздух тут же встречает горьковатым запахом цветов. И едва-едва сладковатым — крови. Свет сочится только сквозь чуть отодвинутую штору, светлой полосой рассекая всю комнату. И, разумеется, он был здесь… — Каэде… — Тише, всё в порядке, — она вмиг оказывается рядом, присаживаясь на краешек незаправленной постели. Словами не описать, какое облегчение она испытала, найдя его тут. Сгорбленно сидящего на кровати Кокичи, тоже с самого-самого краешку. Только спустя пару мгновений она замечает, что Шуичи осторожно разглаживает в руках завядшие соцветия когда-то ярко-голубых цветочков. Бережно. Лепесток за лепестком. — Я снова его подвёл, да? — тихо спрашивает он, даже не поднимая головы. И голос его звенит разбитым стеклом. Акамацу осторожно касается рукой его плеча, стараясь поддержать. И улыбается мягкой утешающей улыбкой, даже если Шуичи этого не видит. И произносит тихо-тихо: — Ты ведь давно всё понял… Сайхара морщится, как от боли. И приподнимает голову, впериваясь померкшим взглядом в стену напротив. С одной-единственной фотографией. — Наверное, какая-то часть меня уже давно об этом знала, — потерянно произносит он. И молчит несколько долгих секунд. — А другая просто боялась это признать. Он поднимается на ноги. Несколько цветочков тут же выпадает из его слабых рук, медленно осыпаясь на пол, пока он подходит к стене и осторожно снимает одинокую фотографию, прежде чем вернуться на место уже с ней. Этому фото нет и дня. Пара часов перед наступлением нового года. День DICE. Первый и самый особенный. Кокичи на снимке улыбается ярко и, кажется, смеётся. Машет в камеру. Находя взглядом себя, Сайхара не может не усмехнуться — выходит почему-то горько. Он и не заметил, что во время фотографии смотрел на Кокичи, не отрывая глаз. — Я… Я не знаю, что мне делать, — дрогнувшим голосом признаётся он. — Теперь все уверены, что я спасу его. А я не знаю, смогу ли. Я… М-мне так страшно. Такое чувство, что все только и ждут взаимности, а я… не могу понять, что со мной происходит. Он закрывает лицо руками, словно пытаясь скрыться от всего мира и от себя в частности. — Именно этого он и боялся, — тяжело вздыхает Каэде. — Теперь ты понимаешь, почему он не говорил? — Она придвигается ближе и лёгким касанием к сгорбленной спине заставляет Шуичи взглянуть на неё. И говорит негромко, вкрадчиво, чтобы он прислушался к каждому слову: — Неважно, что скажут все остальные. Он сам никогда не просил тебя о взаимности. — Что… если я не смогу?.. — испуганно качает он головой, словно не слыша её. — Из-за всего этого кажется, что у меня нет даже права отказать, а я не понимаю, что я вообще чувствую. Действительно ли это любовь или я просто боюсь ответственности, которая последует? А ч-что, если я н- — Эй-эй, тише, — останавливает его девушка, мягко хватая за плечи. — Я понимаю, что ты напуган. И, наверняка, ещё больше запутан. Никто не говорил, что чувства — это легко. Шуичи поджимает дрожащие губы и качает головой, замолкая лишь на несколько секунд. И снова заглядывает ей прямо в глаза. — На что похожа любовь, Каэде? — полушёпотом спрашивает он. Как будто хоть одна душа во всём мире смогла бы ответить на этот вопрос. — То, что я чувствую, это… э-это оно? Или… Я п-просто пытаюсь убедить себя в этом, потому что иначе… Это будет означать, что из-за м-меня он… он умрёт? — Шуичи. Помолчи, — хмуро обрывает его тираду Акамацу, потому что он снова начал тараторить. И когда Сайхара послушно затихает, она делает глубокий и медленный вздох, потому что на самом деле им обоим стоит успокоиться. — Так, хорошо. А теперь послушай меня: Ома-кун никогда и ни за что не стал бы винить тебя. — Она старается говорить размеренно и неторопливо, чтобы убедиться — он услышит всё, что она скажет. И Шуичи слышит. — Хочешь знать, что он сказал мне однажды? Он сказал, что больше всего на свете хочет, чтобы ты был счастлив. С ним или без него. Он не винил тебя, так что и тебе не стоит. И остальные это тоже поймут рано или поздно. Она заставляет улыбку появиться на своём лице, хотя от любых воспоминаний о том их разговоре бросает в дрожь. Шуичи торопливо мотает головой. — Я п-понимаю… — почти жалостно тянет он. — Но я правда хочу спасти его! М-может есть какой-нибудь способ заставить меня полюбить? И-или, может, я уже люблю, но как дурак не вижу этого впритык? Я не понимаю, что со мной творится! Мне страшно, потому что он там — умирает, а я… Я… И я очень злюсь на себя, что не понимаю этого! Я… не хочу потерять его снова… Каэде в очередной раз вздыхает, наблюдая, как он нервно зарывается пальцами в волосы, готовый сорваться в любой момент. Это бесполезно — он снова паникует. Хотя стоит ли удивляться? Любой на его месте сходил бы с ума. Она осторожно проводит рукой по его спине, давая пару мгновений, чтобы успокоиться. У них на самом деле не так уж много времени — но если она начнёт думать ещё и об этом, то дело дальше не пойдёт. — Что для тебя любовь? — негромко задаёт она вопрос. Вполне невинный и простой, но она уверена, что Шуичи будет не так легко на него ответить. — Вне всей этой ситуации. Что такое любовь в твоём понимании? Сайхара задерживает на ней взгляд, словно молчаливо спрашивая, всерьёз ли это она. Но, похоже, в самом деле задумывается над этим вопросом. — Может… — пытается он, нервно заламывая пальцы. — Это когда тебе хочется быть с кем-то рядом? Или проводить больше времени и… заботиться? Или когда тебе очень важно, что кто-то конкретный о тебе думает? Каэде кивает, ободряюще улыбаясь. Он мыслит в верном направлении, нужен всего лишь небольшой толчок. — Продолжай. — Или, м-может, когда кто-то готов тебя слушать, даже если ты говоришь о чём-то очень скучном? — предполагает он, рассеянно глядя себе под ноги. В памяти бесконтрольно всплывает одно воспоминание. И затем второе. И даже третье. Совсем недавние. Но, быть честным, он и забыл, что это когда-то было… Он вспоминает как Кокичи часами слушал его занудные рассуждения и скучные лекции из юридических наук. И даже охотно поддерживал разговор, словно то, о чём они говорили, имело для него хоть какой-то смысл. Он вспоминает, как иногда они с Кокичи вели самые наиглупейшие разговоры посреди ночи. На самые разные и не связанные темы. И с ним всегда было интересно, о какой бы полнейшей чуши ни шла речь. — Когда пытаешься узнать кого-то лучше. И тебе жутко больно, когда этот кто-то отталкивает тебя. «Не отстраняйся от нас… Только не закрывайся снова» Он столько раз просил Кокичи не отгораживаться ото всех высокими непроходимыми стенами лжи и полуправды. Не скрываться за масками равнодушия. И не строить преграды. Но это всё не решить одной только просьбой. — Или, может, когда ты желаешь кому-то только самого лучшего? Он помнит. Ту ночь, когда Кокичи долго не мог подняться с постели, обессиленный болезнью. То были одни из самых последних моментов, что они провели вместе. «Ты заслуживаешь большего, Кокичи» — сказал он тогда, имея в виду каждое слово. Кокичи заслуживал большего. Он заслуживал всего мира, даже если весь мир никогда не сумел бы заслужить его одного. Смерть пришла за ним слишком рано. Он заслуживал жить не меньше, чем кто-либо другой. Он заслуживал самой счастливой жизни, долгой и бесконечно радостной. — …когда ты не можешь смотреть, как ему больно… Он помнит каждый приступ Кокичи, который когда-либо застал. Каждый. От самого-самого первого — когда он по собственной глупости запер их обоих в тесной кладовой. До последнего — вчерашнего, перед самым концом. И он прекрасно помнит, что каждый из этих разов был готов сам вытерпеть ту же боль, а то и больше, лишь бы только Кокичи стало легче. Как жаль, что это не представлялось возможным. Каэде видит, как осознание — всё ещё тусклое, неуверенное — медленно зарождается в его глазах. И уже не может сдержать улыбки. Он всё понял. Конечно же он всё-всё-всё понял. — Я задержу остальных, сколько смогу… — обещает она. — Иди, Шуичи. Сейчас ты нужен ему больше, чем когда-либо. Он вскакивает на ноги, решительно кивая. — Ты права, — соглашается он, нервным жестом зачёсывая волосы назад. Руки дрожат. — Я всё исправлю. Я… П-пожелай мне удачи. — Удача тебе не нужна, Шуичи. Он снова кивает. Немного потерянно, отрешённо, как будто медленно свыкаясь с новыми мыслями. А затем поднимает ладонь, вглядываясь в светлые цветочки незабудок. Хрупкие, крошечные и по-своему жестокие. Нельзя позволить всему закончиться вот так. Он выбегает из комнаты, горящий решимостью не допустить, чтобы один из самых худших кошмаров воплотился в реальность. Не теперь, когда он знает, что может всё исправить. И лишь на мгновение задерживается в дверях. — Каэде. Она оборачивается. — Спасибо. Ободряющая улыбка расцветает на её светлом лице. Когда торопливо захлопывается дверь, Каэде тихо сползает с кровати прямо на пол, судорожно вздыхая и глядя на дрожащие от волнения руки. — Удачи тебе, Шуичи.

***

Когда водитель такси сообщил, что они попали в пробку, отчаяние захлестало в нём, словно вулкан. Но именно оно и придало ему сил. Шуичи не думал ни секунды, когда вынырнул из тёплого салона, оставив водителю деньги, и рванул вперёд прямо по проезжей части. Он бежал так, как только позволяли бежать ноги. Пока горели лёгкие от морозного воздуха, немело горло и слезились глаза. И пока ещё звучали в голове далёким эхом слова Каэде. «Сейчас ты нужен ему больше, чем когда-либо» Он не имел права медлить или мешкаться. И без того слишком много времени было упущено. Он так сильно подвёл Кокичи. Но теперь мог лишь отчаянно надеяться, что когда он окажется рядом, будет ещё не слишком поздно. Кажется, время ускорялось с каждым шагом, устремлялось вперёд с бешеной скоростью. Но никто, кроме него, этого не замечал. Когда в поле зрения мелькнуло высокое кирпичное здание, показалось, словно даже сил прибавилось. Он всё исправит. Обязательно всё исправит. Молодая медсестра на регистратуре сообщает ему крыло больницы и палату. Напоминает надеть халат и бахилы. И он кажется, почти забывает буквально всё, как только отходит от окошка. В больничный коридор он вбегает так быстро, как только может заставить себя бежать. Персонал и сидящие под дверьми посетители провожают его сочувствующими взглядами, словно прекрасно зная, почему он так торопится. Он не замечает этих взглядов. В голове на повторе одна и та же мысль. «Взаимно. Взаимно, только, пожалуйста, живи. Прошу, Кокичи, ты только живи» В коридоре ближе к нужной палате мертвенно тихо, пусто и почему-то холодно. И лишь вдалеке виднеется отдалённо знакомый силуэт. Сидящий около палаты Рантаро, устало уставившись в пол, нервно крутит кольца на пальцах. В измученно скрюченной позе и тёмных кругах считываются бессонные дни. Когда он подходит ближе, Амами наконец замечает его, поднимая тяжёлую голову. Лишь на краткий миг в его глазах мелькает усталое недоумение, прежде чем смениться знакомой хмуростью. Шуичи думает, что здесь-то всё и пойдёт по наклонной. Он ни за что не позволит ему пройти дальше. Не после того, как он так сильно облажался. Но, опять же, у него нет права отступить. — Амами-кун… — цедит он сквозь шумное, сбитое дыхание и чуть морщится от того, как каждый звук отдаётся спазмом во всём теле. — …если ты не дашь мне пройти- Рантаро вздыхает и тяжело поднимается с места, не дав ему закончить. Он подходит почти впритык и смотрит с таким нечитаемым холодом, что Шуичи не может выжать из себя и слова. Но он не дрогнет. И не уйдёт отсюда. Не отступит. Сделает что угодно. Для Кокичи он сделает всё, что угодно. Амами хмурится и заглядывает в его глаза на несколько долгих секунд, точно пытается разглядеть ответ на один, самый важный вопрос. Замечает что-то. И, отводя взгляд, наконец, отходит в сторону. — Пойду проветрюсь. Сайхара чувствует, как сердце, притаившееся на эти несколько мгновений, вновь заходится звонко и часто. Но, проходя мимо, Рантаро кладёт руку ему на плечо и смотрит немигающими серьёзными глазами. — Не дай нам пожалеть о всех обещаниях, что мы нарушили. Он задерживает взгляд ещё на несколько секунд, а затем просто уходит. Провожая его медленно отдаляющуюся фигуру, Шуичи с трудом может поверить, что это происходит в самом деле. По телу бежит дрожь, и он сильнее стискивает руки, отгоняя от себя все мысли. У него нет на это времени. Тихонько поворачивается железная ручка — холод от неё пробирает до самых костей, словно разряд тока. Когда он неловко переступает порог светлой палаты, осторожно прикрывая за собой дверь, взгляд тут же бросается к одной-единственной кровати у самого окна. Бежевые занавески не пропускают яркие солнечные лучи, рассеивая свет мягким золотистым туманом на стены и потолок. И в этих приглушённых тёплых оттенках лицо Кокичи кажется куда живее, чем за все последние дни. Без той болезненной бледности и просвечивающей кожи с переплетением синеватых вен. Его руки сложены поверх белоснежного одеяла — тонкие до невозможности, с каждой выпирающей косточкой, даже коснуться страшно. Но, присаживаясь рядышком на стул, Сайхара всё же бережно хватает его ладонь, не отводя взгляда от лица. Словно ждёт, когда откроются его глаза. — Эй, Кокичи… Собственный голос кажется незнакомым, чужим. Сиплым и ломким, как будто он не разговаривал последние несколько месяцев. Но Кокичи не отвечает. Его лицо во сне спокойное, почти умиротворённое, если бы не эта очевидная измождённость в каждой знакомой черте. Если бы не выпирающие косточки его ключиц из-под больничной рубашки и нездорово бледные руки — худые-худые. Такой Кокичи совсем не похож на себя настоящего. Скорее на фарфоровую куклу, что может разбиться от любого неаккуратного движения рядом. И Шуичи приходится прилагать усилия, чтобы заглушать в голове мысли о собственной вине во всём этом. Его самобичевание тут точно никому не поможет. Он аккуратно, как только может, переплетает их пальцы, невольно поражаясь, как правильно и естественно это ощущается. Словно даже их руки идеально друг другу подходят. По груди расползается почти обжигающее тепло. И… это так горьковато-смешно — что, возможно, ему всего-то и нужно было, что прикоснуться к нему вот так и взглянуть правде в глаза, чтобы окончательно убедиться в очевидном. Он влюблён. Влюблён в Кокичи Ому. И Кокичи влюблён в него. Он, правда, понятия не имеет, чем успел заслужить эту любовь. Чтобы он? Понравился кому-то? Чтобы кто-то полюбил его настолько сильно и искренне? Это… Абсурд какой-то. Выдумки, сказки… Разве он заслуживает, чтобы ради него умирали? — Кокичи… Опуская голову, он прижимает хрупкую ладонь ко лбу и уже не может сдержать тех сожалений, что так давно копились внутри. — Я дурак, такой дурак… Ну почему… Почему он поверил ему тогда? Почему не увидел того, что скрывалось глубже? Почему не настоял, когда Кокичи избегал этих разговоров из разу в раз? Он ведь догадывался. Он даже спросил напрямую, без утайки, хотя и не особо задумывался, чувствует ли сам что-то в ответ. Кокичи тогда смеялся с его глупых предположений сквозь зверскую боль. А он не заметил. Поверил, что ошибся. Снова позволил рациональной части взять верх. Доверился логике и фактам. Позволил обвести себя вокруг пальца, как последний дурак. А доверять-то стоило совсем не логике. Доверять стоило сердцу. Тому самому сердцу, что билось так учащённо только рядом с ним. Сердцу, что вытворяло всякие безумства, вопреки здравому смыслу. Сердцу, что так по-детски радовалось каждый раз, когда Кокичи позволял себе быть искренним рядом с ним, когда падал в объятия, когда смеялся с глупых шуток и едва заметно улыбался. Может, присмотрись он чуть лучше… Обрати он больше внимания… Прояви больше настойчивости… Может, этого можно было избежать? Всего этого… Ему невыносимо от одних только мыслей. Каково было Кокичи? Скрывать столько времени. Корчиться в тихих агониях. Проживать день за днём с мыслью, что умираешь. Сколько приступов он пережил? Сколько вытерпел боли? Как долго планировал скрывать это ото всех? И… «Скажи… Если бы ты знал, что никогда не получишь взаимности, а после твоей смерти, человек, которого ты любишь, будет винить в этом себя… …И, зная, на что обрекаешь человека, которого любишь больше всей жизни, ты бы смог признаться?» Он снова сделал это. Поставил чьё-то счастье выше собственной жизни… Ну что за человек такой? — Эй, — Шуичи мягко касается ладонью его щеки, шепча рвано и тихо. — Знаю… Я так много раз тебя разочаровывал, Кокичи… Но прошу, дай мне всего один шанс. Самый… Самый последний… К горлу тут же подкатывает ком, и говорить становится сложно. Голос дрожит и срывается на шёпот. Он отворачивается, прикрывая глаза — чувствует, что не выдержит, если задержит взгляд ещё на чуть-чуть. Собственные жутко дрожащие пальцы так и остаются переплетены с чужими — даже кажется, словно одного только этого прикосновения хватает, чтобы оставаться в здравом рассудке. Потому что эта пустота внутри почти сводит с ума. — Прошу… — шепчет он куда-то в сторону. — Не оставляй меня… Не сейчас, когда я наконец разобрался, что чувствую. Не теперь… К-когда я знаю, что могу всё исправить. Он знает, что Кокичи не ответит. Конечно знает. И то, что все эти слова он, вероятно, даже не слышит — тоже знает. А что ему ещё остаётся? Хочется кричать во всё горло. Но даже так не появится ни капли надежды, что хоть одно слово смогло бы достичь Кокичи. И самое страшное — неизвестность. Что, если он опоздал? Что, если он так и не сможет сказать чего-то подобного Кокичи лично? Что ему делать… если он больше не проснётся? Разве может жизнь быть настолько жестока? Эти мысли заставляют горький ком в горле давить всё сильнее. Шуичи уже даже не уверен, зачем вообще здесь находится. Есть ли в этом хоть какой-то смысл? Хоть малейший шанс, проблеск надежды? Он прижимает хрупкую ладошку к дрожащим губам, надеясь, что это поможет ему не сломаться окончательно. — Я люблю тебя… Кокичи…

***

В объятиях Шуичи всегда тепло. Это ощущение безопасности и «дома» ни с чем не сравнить. Если бы Кокичи пришлось провести всю жизнь, проживая один и тот же момент на повторе, он бы выбрал именно этот. И ни разу не пожалел бы о своём выборе. Ведь… Разве может быть что-то приятнее взаимных чувств? У Сайхары приятный голос. Шёлковый, негромкий, пьянящий. И эта дурманящая хрипотца, что появляется в нём ближе к вечеру после тяжёлого дня, просто сводит Кокичи с ума. Боже, а как он произносит его имя… Разве самый простой набор слогов, который он слышит изо дня в день долгие годы, должен вызвать столько чувств? Мурашки по коже… Похоже, он в самом деле безнадёжен. Но быть безнадёжным рядом с кем-то, кого любишь, вообще-то даже приятно. Особенно, если вы оба такие — безнадёжно влюблённые. Шуичи ласково целует его в макушку. Так нежно и мягко, точно он — самая великая ценность. Кокичи думает, что ему очень нравится эта мысль. Он тянет руки выше и обвивает шею Сайхары, когда тот легко целует его вновь. И Ома вздрагивает. В тот же миг отстраняясь. Во рту вкус железа. Мерзкий и горьковато-солёный. В глазах мутнеет. — Что-то не так? — с беспокойством спрашивает Шуичи. И Кокичи не может понять, почему этот вопрос прозвучал именно так… Что-то не так… Разве? — Нет, — улыбается он, вновь прижимаясь ближе и вслушиваясь в тихий стук чужого сердца. — Всё в порядке. И он даже почти себе верит. В горле почему-то образуется ком. Откуда этот приторный цветочный запах? Кто-то… приносил цветы? Разве кто-то приходил? — Кокичи. — Ммм? — Пора идти. Он неохотно отстраняется, глядя в родные тёмно-серые, цвета летней грозы, глаза с недоумением. Куда идти? Зачем? Разве они не собирались остаться дома? Но не успевает он задать и одного вопроса, как Сайхара уже ведёт его куда-то, покрепче переплетая пальцы. И он даже возразить не успевает. За стенами дома тепло и солнечно. Так странно… когда успела наступить весна? Так много вопросов… Но задать он решается только один из них. — Куда ты меня ведёшь? Шуичи издаёт тихий смешок, улыбаясь теплее солнца, и указывает куда-то в сторону. — Они ждут тебя. — Хм? — Он оборачивается в указанном направлении и в тот же миг замирает на месте. — Да ладно… Девять знакомых лиц улыбаются приветливыми улыбками и машут, приветствуя своего Лидера. — Ребята! — он не может сдержать счастливого смеха. Они ведь так давно не виделись! И тянет Шуичи к ним. — Пойдём скорее! Я вас познакомлю. Но что-то не позволяет ему сделать и пары шагов. — В чём дело? — недоумевает он, замечая, как Сайхара крепко вцепился ему в рукав и не отпускает. — Пошли. Они ведь ждут! — Я не могу пойти с тобой, Кокичи. — Что за бред? Они ведь вон, близко совсем. — Не могу, прости. Он недовольно хмурится. Что за шутки такие? Сам говорит, что ему пора, что его ждут. А теперь… так и не расслабляет хватки, улыбаясь этой своей странно сложной улыбкой и… — Почему ты смотришь на меня так? — Как «так»? — Вот так! Губы Шуичи дрожат, как будто он вот-вот расплачется, но он упорно держит на лице эту терпкую улыбку. — Останешься со мной ненадолго? — почти умоляет он, и в дрожащем голосе ни капли былой безмятежности. Ему почему-то тоже теперь хочется расплакаться. Не дожидаясь ответа, Сайхара мягко заключает его в объятия, словно обещая защитить от всего на свете. Кокичи не понимает, зачем Шуичи вдруг понадобилось его защищать. И, Боже, почему так тошнотворно пахнет цветами? — Пожалуйста, останься…

***

Сторонние звуки доносятся приглушённо. То отдаляются, то вновь приближаются, словно пульсация. Шорохи, шаги, неясный скрип и знакомые голоса. Хлопок двери, тихие разговоры вполголоса. — …теперь… лучше… сказали… Второй голос — другой, мягче — раздаётся совсем рядом. — Да… знаю. Он пытается скинуть с себя тяжёлую сонливость, но не получается. Кажется, что-то слабо стискивает его руку. Тело ощущается онемевшим, неподчиняющимся. И воздух — словно густое желе, с трудом просачивается в лёгкие. И ещё ему так чертовски холодно. Но это не тот холод, который беспокоит во время плохой погоды. Этот точно исходит откуда-то изнутри. — Эй, он просыпается! Кто… просыпается?.. Хватка на руке становится ощутимее. И это касание медленно прогоняет болезненный озноб. — Кокичи. Ты слышишь меня? Так хочется… спать…