Вот так свела судьба

23 декабря 108 года (Тот же день) В 8 прозвенел очень громкий будильник и все разом подскочили и начали оглядываться по сторонам. Мила даже головой об потолок ударилась, забыв где она. — Блять, выключите эту хероту! - Заорала Милена. — Мил, не ругайся, зато проснулись, - сонно проговорила Ива — О, охереть, даже Ивочка проснулась! Просто знаете, её ж вообще не добудиться обычно! — У меня сейчас не всё так плохо, Мил. — Ну слава Богу. Поезд чучухал, мерно постукивая колёсами, на столе стояли стаканы с недопитым чаем, влажные салфетки, пакет с мусором и книга. Почти всем было очень вайбово проснуться в такой обстановке... кроме Мая. Даночка проснулась чуть раньше Евгения, но боялась пошевелиться, чтобы не потревожить учителя. Да что там, чтобы продлить момент, наверное. И сама она не знала ответа на этот вопрос. Он спал, сложа руки на груди, как вампир. И такой же, как вампир... молодой и красивый... за эти мысли Даночка себя внутренне одёрнула. Нельзя такое думать. Мила с верхней полки украдкой подглядывала за этим зрелищем, параллельно копаясь в телефоне. Можно сказать, "кино наяву". Ива пошла заваривать чай, Май спал, как убитый, что бы ни происходило, ему похуй. Поезд потихоньку подъезжал к месту назначения, и друзья, переглянувшись, начали собирать свои вещи. Они вышли из купе навстречу интересным трём дням гастролей. В Камилье была ужасная метель, она щипала нос, щёки, залезала за шиворот, застелала взгляд. Холодно, ветренно, мокро, но невероятно красиво. Деревья все обёрнуты в пушистое белое одеяло, каждое до единого, никого не обделили. Стоило только путникам ступить на платформу, как их тут же обволокло покрывалом. Вокруг сугробы высотой в человеческий рост, а между ними прочищена узенькая длинная тропинка. Зрелище сказочное, и реакция на него у каждого была своя, и ребята не стеснялись в выражениях своих чувств. Кто-то запрыгал от радости, кто-то закутался и заворчал, кто-то даже попытался прягнуть в сугроб, но его быстро остановили. У них не было времени осмотреть город, репетиция должна была начаться буквально через час, все загрузились в автобус и помчались в местный дворец культуры, досыпая по дороге. В концертном зале Дворца культуры Камилье было холодно, так, что у третьей скрипки отмерз палец, и она играла ля вместо фа просто потому, что не чувствовала разницы. Стены из силикатного кирпича, построенные в пятьдесят восьмом году, промерзали насквозь, а потолок — гигантское решето — свободно пропускал зимний воздух , будто архитектор специально проектировал здание с функцией естественного кондиционирования. — Извините, пожалуйста, а можно попросить выключить кондиционеры? Просто инструменты замерзают, и строй плывёт. — Тут нет кондиционеров, это стены и потолок продувает, посмотрите на потолок, тут ремонт делали последний раз в семидесятых годах Дана и Евгений посмотрели на потолок и увидели жуткие щели между досок, зрелище похоже было на решето. Проблема была в том, что никаких кондиционеров тут действительно не водилось. Когда кто-то из новеньких снова робко спрашивал: «А можно выключить кондиционер, дует?», монтировщик показывал пальцем в потолок и говорил: «Вот откуда дует, деточка. С улицы. Можешь выключить — выйди и скажи морозу, чтоб убирался». Довольно сильно достали его однотипные вопросы. На сцене шла репетиция школьного оркестра. Дирижёр Виолетта Альбертовна — дама лет шестидесяти с причёской, которая держалась на лаке для волос крепче, чем опоры Крымского моста, — стояла за пультом и смотрела на музыкантов взглядом человека, который только что узнал, что вместо кофе в кружке — рассол из-под огурцов. — Второй гобой, — сказала она голосом, не терпящим возражений. — Ты сейчас сыграл до-диез или у тебя кот наступил на инструмент? Гобоист Петя, паренёк с прыщавым лицом и ушами, которые торчали как локаторы, покраснел. — Это был до-диез, Виолетта Альбертовна. — До-диез? — переспросила она. — А в нотах написан до-бекар. Ты мне диезишь там, где не просили? Ты не джазмен, ты гобоист. Играй как написано, а иначе выйдешь на улицу и сам будешь дышать в трубу, чтобы она не замёрзла. В зале хихикнули. Виолетта Альбертовна постучала палочкой по пульту (который, кстати, держался на скотче, потому что ножка отвалилась ещё в девяносто втором). — Начинаем с такта сорок три. Скрипки, вы вступаете как вальс — не быстро, не медленно. Длинные ноты держите, но не до второго пришествия. Длинные ноты — это не навсегда. Я понимаю, что вам кажется, будто четверть с точкой — это вечность, но поверьте, жизнь пролетит быстрее. И если вы будете тянуть эту ноту до завтрашнего утра, мы никогда не доиграем до финала. Раз, два... Оркестр грянул. Заскрипел, завыл, зашуршал, как табуретка, на которой сидит человек в мокрых джинсах. Скрипки вступили на полтакта раньше, виолончели — на полтакта позже, а ударник решил, что сейчас будет соло малого барабана, хотя в партии у него была целая тактовая пауза. Виолетта Альбертовна резко опустила палочку. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как с потолка капает какая-то подтаявшая сосулька. — Стоп, — сказала она. — Стоп, стоп, стоп. Это вообще что было? У нас в оркестре кто-то объявил войну Бетховену? Потому что звучало так, будто мы играем похоронный марш на похоронах веселья. Она перевела дух и продолжила уже более спокойным, но от этого не менее убийственным тоном: — Дети мои. Запомните раз и навсегда. Мы играем не Бетховена. И даже не Моцарта. Мы играем то, что я назвала бы... Не Бетховен, а Буховин, прости господи. Кто-то на флейте фыркнул. — Да-да, Буховин, — повторила дирижёр. — Такой композитор. Вы не слышали? Я тоже. Потому что его нет. А наше произведение — это попурри из песенок про пионеров и колхоз. Так что не надо пафоса. Когда вы сыграете своё лучшее исполнение Буховина, тогда и поговорим о смыслах. Ударник, который минуту назад чуть не устроил драм-соло, поднял руку. — Виолетта Альбертовна, а у меня палочки сломались. — Чем ты их ломал? Зубами? — Нет, они замёрзли и треснули. Дирижёр посмотрела на потолок, мысленно считая до десяти. Потом достала из сумки запасные палочки, замотанные в шарф, и бросила ударнику. Палочки приземлились на малый барабан с резким «бах». — Бери. И учти: следующие палочки я вычту из твоей стипендии. Хотя стипендии у нас нет. Значит, из зарплаты твоих родителей. Играй. Оркестр начал заново. На этот раз получилось чуть лучше — по крайней мере, все вступили одновременно. Но в такте семьдесят трубы взяли высокое фа так звонко, что в зале посыпалась штукатурка. — Трубы, — вздохнула Виолетта Альбертовна. — Вы чего? Мы здесь не в космос сигналы посылаем. Потише, пожалуйста. У нас флейты и так не слышно, а вы их добиваете. Кстати, Дана, как твоя подушечка на флейте? Дана, маленькая четырнадцатилетняя флейтистка с красным носом, виновато пожала плечами. — Испортилась, Виолетта Альбертовна. Влажность. — Влажность, — эхом повторила дирижёр. — А ты знаешь, что такое влажность во Дворце культуры имени... да пофиг, чьё имя? Влажность — это когда вместо инструмента у тебя аквариум. Но ты играй. Подушечку починим. Если не починим, будешь дуть в дырку, как в свисток. Кто-то хихикнул. Дана тоже слабо улыбнулась, хотя на душе было паршиво — флейта со вчерашнего дня хрипела, и ничего с этим не сделать, пока не купят новую подушечку. — Ладно, — сказала дирижёр. — Репетируем дальше. Скрипки, держите смычки ровно. Виолончели, не отставайте. И запомните главное: будешь хорошо играть — наденешь малиновые штаны. Воцарилась пауза. Кто-то переспросил: — Малиновые? — Малиновые, — подтвердила Виолетта Альбертовна. — Я серьёзно. У меня есть знакомый в профессиональном оркестре. Там лучшие музыканты носят малиновые штаны. Это знак отличия. Знак мастера. Если доиграем этот Буховина без фальши, обещаю — всем, кто не ошибётся ни разу, выдадим малиновые штаны. Если нет — будете играть в серых трениках. Зал загудел. Малиновые штаны звучали одновременно абсурдно и заманчиво. Скрипачка Лена, серьёзная девятиклассница, даже записала в блокноте: «Узнать, где шьют малиновые штаны». — А почему именно малиновые? — спросил кто-то из медных. — Потому что красные — это комсомол, а малиновые — это джаз, — не моргнув глазом, ответила дирижёр. — А мы играем не комсомол и не джаз. Мы играем Буховина. Так что малиновые. Вопросы? Вопросов не было — все боялись лишний раз открывать рот на холоде, потому что зубы начинали выбивать чечётку. — Играем с такта восемьдесят, — скомандовала Виолетта Альбертовна. — И помните: ветер дует нам в спину, мы дуем в инструменты. Кто перепутает направление — получит нотой по лбу. Оркестр заиграл. На этот раз действительно почти слаженно. Даже длинные ноты не тянули как резину — держали ровно столько, сколько нужно, ни секундой больше. Потому что короткие ноты — они не навсегда, а длинные — тем более. Ива, Евгений и Милана сидели вроде бы рядом, но почему-то Мила была как будто на другой стороне зала. Им обоим было всё равно на неё. Они переговаривались, пересмеивались, Ива всё время была повёрнута к девушке спиной, хотя сидела на соседнем месте. Мила почувствовала себя такой одинокой. Внутри всё разрывалось. Она смотрела на счастливую Иву, смотрящую свой любимый балет и совсем забывшую о ней. Это было так больно, что казалось, будто изнутри вынули все органы, прокрутили в мясорубке и вставили обратно. И она вдруг почувствовала жгучее желание закурить, хоть и никогда ранее не курила. Через двадцать минут репетиция закончилась. Успели пройти всю программу три раза, и последний раз получился даже приличным — пару раз фальшивили, но Виолетта Альбертовна сделала вид, что не услышала. — Отлично, — сказала она, когда затих последний аккорд. — Завтра повторяем. И те, кто сегодня не фальшивил, приходите в малиновых штанах. Остальные — как хотите. Она улыбнулась, накинула пуховик поверх пиджака и вышла в коридор греть руки о свою любимую батарею, которая еле тёплая, потому что коммунальщики экономят. Музыканты начали разбирать инструменты. В воздухе пахло деревом, смычковой канифолью и, как ни странно, надеждой — на малиновые штаны, на то, что Буховин когда-нибудь войдёт в историю, и просто на то, что завтра будет чуть теплее. Но теплее не будет. Потолок останется решетом. Здание как стояло семьдесят лет, так и будет стоять. А малиновые штаны так никто и не получил — потому что на следующей репетиции все снова фальшивили. Но Виолетта Альбертовна и не собиралась их шить. Просто шутка. Хороший дирижёр всегда знает, как мотивировать. Даже если для этого нужно придумать Буховина. Когда репетиция закончилась, Даночка увидела за кулисами, стоящих к ней спиной, Милу и Иву, и не долго думая запрыгнула на спину Иве с истошным криком. Пол под ними тут же провалился. Они приземлились в темноту. Первое, что почувствовала Дана, — сырой, тяжёлый воздух, пахнущий бетонной крошкой, старой пылью и ржавым железом. Второе — под спиной что-то мягкое, но грязное, похожее на ветошь. Она села, чихая от облака поднявшейся пыли. Мила и Ива приземлились рядом — Мила на бок, Ива почти на ноги, но тут же оступилась, ухватившись за трубу, чтобы не упасть снова. Сверху, из проломленной дыры, сочился тусклый свет — там, на уровне сцены, горели аварийные лампы. Но этого света хватало лишь на то, чтобы осознать: они под землёй. Прямо над головой — обломки досок и рваная кромка пола, до которой не допрыгнуть. Вокруг — бетонные стены, илистый пол, переплетения кабелей и труб. Мила включила фонарик на телефоне. Свет выхватил пространство: они упали в узкий технический коридор шириной чуть больше метра. Стены из неоштукатуренного бетона, покрытые пятнами соли и плесени. Потолок — на высоте около двух с половиной метров, весь в паутине и толстых кабельных жгутах. Пол — утрамбованная земля с вкраплениями щебня и битого кирпича. — Надо идти, — сказала Мила. — Стоять бесполезно. Они двинулись в ту сторону, где коридор, казалось, чуть расширялся. Свет фонариков (у всех троих были телефоны) дрожал и прыгал, создавая зловещие тени. Шаги звучали глухо — земля приглушала звук, но любой шаркающий звук разносился эхом. Коридор повернул направо, потом резко налево. Через десять метров стены стали влажными, будто их только что полили из шланга. Дана провела рукой — холодно и склизко. — Конденсат, — буркнула Мила. — Или грунтовые воды близко. Они наткнулись на развилку. Три прохода: прямо — узкая щель, куда можно протиснуться только боком; налево — более широкий, но оттуда воняло гнилью; направо — низкий, с капающей сверху водой. Ива заглянула в левый проход. Яркий луч выхватил груду мокрых тряпок и разбитую керамическую плитку. Запах усилился — что-то органическое разлагалось. Она быстро отшатнулась. — Не туда. Мила посветила в правый. Там с потолка свисала толстая труба, из которой с равномерными интервалами капала вода. Под трубой образовалась лужа, а дальше проход вёл в ещё более тёмную глубину. Но на стене была едва заметная стрелка, нарисованная, кажется, красной краской. — Там знак, — сказала Дана. — Может, техник оставил. Они полезли вправо. Проход был очень низким — Миле, самой высокой, приходилось пригибаться почти до пола. Дана шла первой, потому что была ниже ростом и могла двигаться быстрее. Вода с трубы капала за шиворот — холодная, неприятная. Ива старалась идти точно в Даниных следах, не наступая в лужи, но это удавалось плохо. Через несколько метров проход расширился до нормального человеческого роста. Они оказались в небольшом помещении — очевидно, бывшей технической нише. Здесь стоял распределительный электрощит с выбитыми автоматами, на стене висела старая афиша 1989 года — «Балет на льду», бумага пожелтела и свернулась трубочкой. Под ногами хрустело битое стекло. — Выход? — спросила Дана, надеясь. — Нет, — ответила Мила, осматривая углы. — Только два прохода: откуда мы пришли и ещё один, вон там. Она указала в противоположную стену. Там был проём без двери, за которым начинался новый коридор — более широкий, но с низким потолком, усиленным деревянными подпорками. Подпорки выглядели старыми, кое-где подгнившими, но держались. Ива подошла к афише, машинально оторвала уголок — бумага рассыпалась в пальцах, как сухой лист. — Давно никто не заходил, — заметила она. — И не выходил, — добавила Дана мрачно, но тут же спохватилась: — Шучу. Они пошли дальше. Новый коридор тянулся прямо, без поворотов, метров двадцать. Пол здесь был бетонным, но кое-где провалился, и в ямах стояла мутная вода. Приходилось перешагивать. Эхо шагов отражалось от стен и возвращалось искажённым, будто кто-то шёл следом. Они специально старались топать громче, чтобы не слышать этого жуткого эффекта, но он не исчезал. Коридор закончился тупиком. Нет, не совсем тупиком — в стене была железная дверь, но запертая. Тяжёлая, с ржавым засовом и замком, похожим на амбарный. — Открыть? — спросила Ива. Мила дёрнула засов. Тот не поддался. Она попробовала ещё раз, налегла всем телом — металл заскрипел, но не сдвинулся ни на миллиметр. — Нужен лом или что-то тяжёлое, — сказала она, вытирая руки об джинсы. Они осмотрелись. В углу тупика лежала груда строительного мусора: битый шифер, куски арматуры, ржавые уголки. Дана подобрала короткий железный прут. Не очень удобный. Мила нашла кусок трубы — тяжелее, но зато можно использовать как рычаг. Она засунула трубу между дверью и косяком, навалилась. Раздался страшный скрип, похожий на крик. Засов сдвинулся на несколько миллиметров. Ещё усилие — и он поддался, но не полностью. Ива подошла помочь, они налегли вдвоём. Засов пополз в сторону, издавая такой звук, будто кто-то царапал ногтями по стеклу. Наконец, дверь открылась. За ней оказалась маленькая комнатка — судя по остаткам мебели, бывшая подсобка. Сломанный стул, перевёрнутый металлический шкаф, на полу — старая спецовка, сложенная аккуратно, будто хозяин только что снял её и ушёл. Дана невольно вздрогнула, но промолчала. Из подсобки вело два выхода: один налево, в узкий лаз, другой направо — широкая дыра в стене, похожая на аварийный проём. — Куда? — спросила Ива. Мила заглянула в оба. В узком лазе сквозняк — холодный ветер дул оттуда, значит, где-то выход наружу. В широком проёме было тихо, но пахло машинным маслом и гарью. — Лаз, — решила Мила. Она полезла первой. Лаз оказался таким низким, что идти можно было только на четвереньках. Бетонный пол царапал колени даже через джинсы. Дана ползла следом, стараясь не смотреть вперёд — там было только чёрное пятно, которое постепенно приближалось. Ива замыкала. Через несколько минут ползанья пальцы Милы упёрлись в стену. Тупик? Нет — решётка вентиляционной шахты. Старая, сварная, затянутая паутиной и пылью. За решёткой было темно, но чувствовалось движение воздуха — сильный, настоящий сквозняк. — Воздух с улицы, — сказала Мила, тяжело дыша после ползания. — Свежий, холодный. — Отодвинь, — попросила Дана. Мила попробовала раскачать решётку. Она сидела плотно, но не была приварена — посажена на шпильки. Пальцы скользили по ржавому металлу. Тогда она взяла железный прут, найденный в тупике, и просунула его между решёткой и стеной. Рычаг сработал: шпильки одна за другой вылетели с металлическим звоном. Решётка упала внутрь шахты, гулко звякнув о стену. Лаз расширился. Мила просунулась в шахту. Та была просторнее — можно встать на четвереньки, даже чуть приподнять голову. Вентиляционная шахта вела куда-то вверх, под небольшим углом. Пол был металлическим, с перфорацией, а внизу под ногами — пустота. Темнота. — Страшно, — призналась Дана. — Выход, — ответила Мила. — Иди за мной. Они поползли вверх по шахте. Металлический пол гудел под тяжестью, эхо от каждого движения раскатывалось многократно. Вверху, метрах в пятнадцати, забрезжил тусклый свет. Они ускорились. Шахта вывела в другой технический коридор — гораздо более широкий, с бетонными сводами, похожими на старую бомбоубежище. Здесь были разводка кабелей, щитки, манометры на трубах. И, что важнее, была табличка «Запасный выход — 50 м» со стрелкой. Они пошли по стрелке. Коридор постепенно сужался, потом снова расширялся. Они прошли мимо огромных резервуаров с надписями «ГВС» и «ХВС» — горячего и холодного водоснабжения. Резервуары гудели, создавая низкий фоновый звук, который давил на уши. Потом были декорации. Огромные, заброшенные, сваленные в кучу после какого-то давнего спектакля. Там стояли гипсовые колонны, лежал разбитый трон, из стены торчала лошадиная голова из папье-маше с пустыми глазницами. Проход между декорациями был узким, приходилось протискиваться боками. Дана задела плечом колонну, и та с глухим стуком упала, подняв облако гипсовой пыли. Все чихали минуты две. За декорациями открылась странная комната. Полукруглая, с низким потолком, стены из старых, выцветших тканей — видимо, звукоизоляция. В центре стоял пульт с кучей тумблеров и кнопок, весь в пыли. Мила попробовала нажать одну кнопку — ничего не произошло. Электричества здесь не было. — Сцена за пультом? — предположила Ива. — Похоже на служебную аппаратную. Они вышли из комнаты через дверь сбоку и снова попали в коридор. На этот раз короткий, метров десять, в конце которого была железная лестница, ведущая наверх. Лестница была винтовой, узкой, с перилами из толстой арматуры. — Это оно, — сказала Мила, глядя наверх. — Лестница ведёт в люк. Люк был металлическим, квадратным, похожим на тот, какими закрывают колодцы. На высоте около четырёх метров. Света за ним не было видно, но снизу казалось, что это самый вероятный выход. Мила полезла первой. Ступеньки скрипели и прогибались под ногами, но выдерживали. Ива пошла за ней, Дана последней. На середине лестницы одна ступенька подломилась — Мила вовремя перехватилась за перила, удержалась. Ива чуть не налетела на неё, но успела остановиться. Добрались до люка. Сверху не было видно ничего — просто тёмная крышка. Мила упёрлась в неё плечом. Она не поддавалась. Попробовала толкнуть двумя руками. Никак. — Тяжелая, — выдохнула она. Они начали искать механизм. Ива нащупала сбоку задвижку — две, с обеих сторон. Отодвинула их со скрежетом. Теперь люк можно было открыть. Мила нажала сильнее. Крышка приподнялась на сантиметр, потом на два. В щель хлынул свет — яркий, почти ослепительный после темноты. Это был электрический свет, не дневной. Значит, где-то в здании. Она открыла люк до конца, и из него, как из печки, пахнуло теплом. Там, наверху, было тепло — отопление работало нормально. Они влезли в проём один за другим. Они оказались в подвале Дворца культуры — обычном, с крашеными стенами, лампочками под потолком, трубами и счётчиками. И с дверью, на которой висела табличка «Вход для персонала. Наружу». Дана открыла дверь. За ней была ночная улица Чебоксар, холодный воздух, звезды и тишина. Они вышли. Под сценой остались только темнота, пыль и эхо их собственных шагов.