Жажда скорости

      — И-и-и… Да! Гонку выигрывает команда Сумеру! Аль-Хайтам финиширует первым, всего на долю секунды опережая гонщика из Монштадта — Альбедо!       Радио беспощадно зашипело на последних словах комментатора, но Кавех с облегчением выдохнул. Очередная победа аль-Хайтама означала только одно: с ним всё в порядке.       В гараже, где Кавех работал, тускло светила одинокая лампа, было душновато и пахло машинным маслом. В мусорке в дальнем углу уже валялись несколько пустых баночек из-под вишневого пива, а в руках была еще одна. «Приторное пойло», — так называл его любимый напиток аль-Хайтам, но Кавеху нравился вкус. По крайней мере это не та омерзительная горечь, которую пьет постоянно этот великий гонщик!       Пригубив пиво, Кавех вздохнул. Теперь можно глянуть, что там с мотором очередного раздолбанного Хайтамом болида. Этот гений никакого уважения не испытывал к тачкам — для него это всего лишь транспорт и средство достижения целей. Он не видел ни красоты, ни эстетики в изящных изгибах кузова, специально спроектированного для того, чтобы такие чурбаны, как аль-Хайтам, могли ехать еще быстрее, беспощадно вдавливая педаль газа в пол, пытаясь победить в очередной гонке.       Кавех же… жил этой красотой.       Рев мотора для него был музыкой, обтекаемые формы автомобиля — прекрасным изваянием, вылепленным самым искусным скульптором, сложное устройство мотора — произведением художника, который был способен создать столь безупречный механизм. Он мог копаться в тачках часами. Но только не тогда, когда этот придурок аль-Хайтам рисковал своей жизнью, ради какой-то доли секунды…       Этот идиот возомнил себя самым умным и сел в машину, которую Кавех не успел проверить после ремонта. Волнение на грани с паникой накрывало с головой, а любое случайное прерывание радиотрансляции заставляло руки нещадно трястись. Хорошо, что теперь всё позади, и скоро этот придурок снова завалится к нему в мастерскую, чтобы починить очередную угробленную им тачку.       Переключив радио на музыкальную волну, Кавех прихватил свой чемоданчик с инструментами и открыл капот. Уж эту машину, когда починит, он успеет проверить вдоль и поперек, прежде чем аль-Хайтам в погоне за победой решит бездумно рисковать своей жизнью.       Только он склонился над мотором, как за спиной послышался знакомый, чуть хрипловатый из-за перенапряжения голос:       — Кави…

✧ ✧ ✧

      В наушниках беспощадно орал голос бездаря инженера, который не мог толком объяснить план дальнейших действий. Коробка под конец последнего круга начала барахлить, а Хайтам только и мог, что выругаться, да сильнее выжать педаль газа. Он опережал Альбедо всего на несколько долей секунды. Если машина в конце-концов откажет, то про победу можно будет забыть.       — Абаттуи, мать твою, ты самый бездарный инженер на свете! Какого хрена мне делать? — рявкнул Хайтам, перебивая невнятные инструкции и пытаясь добиться нормального плана действий, но не получил в ответ ничего, кроме бормотания.       — Я… я…       — Ты совершенно бесполезен! — процедил Хайтам и вдавил педаль газа еще ниже в пол.       Аль-Хайтам никогда не боялся скорости. Для него любая гонка — это прежде всего расчет. «Сначала думай — потом делай», — именно этим подходом руководствовался он, и не только в автомобильном спорте. Но также гонка для него была единственной страстью, на которую можно поставить всё. Хайтам не стремился побеждать — он вовсе не был амбициозен, однако всё равно был лучшим. Просто потому что жил этим и дышал. А еще искренне ненавидел проигрывать.       Кавех, его любимый механик — единственный, кому он мог доверять — однажды сказал, что Хайтам и сам — бездушная машина. Любви и понимания даже в его болидах было больше, чем в нем. А всё потому, что тогда он пожертвовал очередной тачкой, посчитав, что так будет выгоднее всего, в итоге вкатив ее к нему в бокс уже на остаточной инерции. По крайней мере верить в то, что автомобиль ехал из-за работающего мотора, не представлялось возможным: аль-Хайтам спалил его ко всем чертям. Машина буквально дымилась, и этот факт отчего-то поверг Кавеха в шок. После того случая он отказался работать с ним на гонках.       Аль-Хайтам не понимал почему. Он ведь победил тогда, обогнав ближайшего соперника секунд на тридцать, да еще и поставив очередной рекорд. А Кавех отвернулся от его успеха, сказав, что ноги его больше не будет в боксе команды аль-Хайтама.       — Ты наплевал на весь мой труд, наплевал на труд остальных инженеров и механиков, только для того, чтобы поставить какой-то дурацкий рекорд! Наплевал на мои чувства. Ты — эгоист, аль-Хайтам, я не буду больше с тобой работать, — он швырнул в него свой оранжевый пропуск и, гордо вздернув подбородок, вышел из бокса.       С тех пор Кавех не работал больше главным инженером на гонках, а перешел в простые механики. Но все равно аль-Хайтам не смог доверить свои машины никому, кроме него, и стал возить их к нему в мастерскую после любого своего заезда. Кавех ругался, спорил, отказывался, но все его аргументы всегда разбивались об это хайтамовское: «Ты лучший. Я доверяю только тебе».       Аль-Хайтам всегда был скуп на похвалу, но никогда не отрицал, что Кавех был гением в своем деле. Поэтому тот и стал так быстро главным инженером. Поэтому его во чтобы то ни стало хотелось вернуть в команду. А вовсе не потому, что он желал видеть его искреннюю и солнечную улыбку, какую видел раньше, когда Кавех встречал его в боксе с очередной победой. Да, совершенно точно не поэтому.       «Я и эту гонку не проиграю», — подумал Хайтам и, понизив передачу, вслушался, как взревел мотор из-за увеличившихся оборотов. Нажал на кнопку подачи закиси азота, проигнорировав крики Абаттуи о том, что нужно аккуратно съехать с трассы и проверить, что происходило под капотом. Он выиграл у Альбедо всего долю секунды. Но был доволен, что, как и всегда, всё правильно рассчитал.       После церемонии награждения, от которой он поспешил отделаться как можно скорее, аль-Хайтам сам загнал болид в рейс-трак и повез автомобиль в мастерскую к своему любимому механику.       Отчего-то сердце сжималось, а в животе всё переворачивалось. Никогда такого не было перед гонкой, как и не было волнения в такие моменты. Но после той ссоры, встречи с Кавехом каждый раз сопровождались этими непонятными ему чувствами.       

✧ ✧ ✧

      — Кави… — голос не слушался, когда он зашел в тускло освещенный гараж. Треснул, надломился от накрывающих с головой эмоций.       — О, так ты уже здесь? Трансляция только что закончилась, видимо, задержка, — пробормотал Кавех. В его речи сквозило раздражение, а когда он добавил: — Доволен победой? — так и вовсе блеснула сталь. — Опять небось угробил очередную тачку ради дурацкой доли секунды?       — Что-то с коробкой, — пожал плечами аль-Хайтам в ответ, совершенно не понимая претензии.       — Если бы ты взял другую машину, а не ту, которую я еще не успел протестировать, ничего бы этого не было. Скорее всего просто ослабли резьбовые крепления, но тебе ведь мало интересны такие простые вещи, правда? Главное — победа, так ведь? — Кавех, всё еще пытаясь сдерживать раздражение, закатил глаза, но не повысил голос.       — Я не гонюсь за победой. Просто не люблю проигрывать.       — Тогда какого хрена, позволь узнать, ты забрал тачку из моего гаража без спроса?! — всё-таки взорвался Кавех. Голос подскочил на пару октав, а руки неконтролируемо принялись жестикулировать. — Мне плевать сто раз на то, что у тебя гонка! Я не успел проверить машину! Да, черт бы тебя побрал, ты и так нарушаешь все правила, пригоняя машины мне, а не ремонтируя их у механиков команды. Как тебя еще не дисквалифицировали?!       — Этот регламент — пустая формальность, — пожал плечами Хайтам. — Я сам выбираю, на какой машине буду соревноваться и кому ее чинить. К тому же, я сказал руководству, что тебя нельзя увольнять, даже по собственному желанию. Тебя отправили в отпуск за свой счет. Так что ты — всё еще часть команды.       — Ты сделал… что?! — рассвирепел Кавех. — Ты в своем уме, аль-Хайтам?! Я же сказал, что не хочу больше с тобой работать!       — Но ведь работаешь, — поднял скептически бровь аль-Хайтам. — Все равно работаешь, даже после того, как ушел. Раз не хочешь, то почему же в таком случае не отказываешься?       — Я… угрх! Хорошо, что в машине нет никаких серьезных проблем, — выдохнул он в итоге вместо ответа. А после, уже чуть успокоившись, добавил: — Точнее не было. Что, ты опять угробил тачку?       Аль-Хайтам пожал плечами:       — Не больше, чем обычно. Во всяком случае, ты с этим справишься.       — Тебе уже настолько наплевать на мой труд, что не успев забрать машину из ремонта, ты тут же гробишь ее и везешь обратно?!       — Ты справишься с этим лучше остальных, — снова пожал плечами Хайтам и, пройдя до холодильника, по-свойски достал для себя бутылку Гиннесса, а для Кавеха вишневое пиво и уселся на потрепанное кресло рядом.       — Ты идиот, аль-Хайтам. Не смей больше брать не испытанную тачку на гонку. Я думал, что у тебя есть голова на плечах, — выпалил на одном дыхании Кавех, забрав банку у Хайтама, и вернулся к работе.       — У тебя было в гараже два моих болида: один законченный, другой — нет. Какую по-твоему машину я должен был брать?       — Какую угодно, но не одну из этих двух! Ты же… Ты же мог разбиться, Хайтам. Что, жизнь тебе уже не так дорогá, раз рискуешь ей ради победы?       — Кавех, ты сделал машину. Я тебе доверяю, а вот кому-то еще — нет. Ты предлагаешь мне выбрать то, что выйдет из-под руки Абаттуи?       — Он хороший механик! — воскликнул Кавех.       — Я не понимаю, почему ты злишься. И почему не успел проверить машину, кстати. Она же долго стояла в гараже.       — Я не успел потому что… Мне нужно было помочь Абаттуи доделать еще одну машину для Тигнари.       — Ты помогал Абаттуи? Зачем? Сам же говоришь, что не хочешь больше работать в нашей команде.       — Он попросил.       — И всё?       — О, ну это только перед тобой нужно распинаться, чтобы ты хоть пальцем пошевелил для кого-то, кроме себя, — ответил Кавех, снова раздражаясь. — Откуда мне было знать, что ты именно эту машину решишь взять?!       — Абаттуи проспал всю ночь дома в кровати, пока ты занимался его работой, — как бы невзначай бросил Хайтам. — А если бы ты еще и знал, что я приду забирать машину, то не поспал бы и этих жалких пару часов, перепроверяя и без того идеально сделанную работу.       — То есть ты… — Кавех запнулся, отрываясь от работы и подходя ближе, — …не сказал мне, что придешь за машиной, чтобы я поспал?! Издеваешься что ли, придурок?!       Внутри все клокотало от негодования. Если бы с машиной что-то случилось, то исключительно по вине того, что Хайтаму приспичило дать ему поспать с утра перед гонкой. И именно для этого он угнал свою же машину из его гаража, вместо того, чтобы взять любой другой болид. Из глаз брызнули слезы обиды, вперемешку с облегчением.       — Да что с тобой, Кавех? — удивился аль-Хайтам, встав с кресла, чтобы лучше рассмотреть его лицо.       — Идиот! — вскричал в ответ он. — Придурок! Я ненавижу тебя, аль-Хайтам! — руками он толкнулся в его грудь, до боли сжимая кулаки. — Ты погибнуть мог, потому что решил дать мне поспать, вместо того, чтобы протестировать машину!       — Не мог. Ты же делал эту машину, а не кто-то другой, — пробормотал аль-Хайтам, а потом вздрогнул, потому что Кавех перестал бить его в грудь, а вместо этого выдохнул и крепко прижался к нему, обнимая за талию.       От прикосновения и такого близкого контакта прошибло током. Снова ни с того, ни с сего защемило в груди, а где-то внизу живота словно завязался тугой узел.       Кавех обнимал его, обливаясь слезами и ругаясь на его непроглядную тупость. А у Хайтама на лице почему-то сама собой расплылась улыбка. Он не умел утешать, тем более когда так до сих пор и не понимал, в чем собственно была проблема. Зато, похоже, его тело точно знало, что ему хотелось отвечать на прикосновения Кавеха. Одна рука совершенно самостоятельно мягко прикоснулась к золотистым волосам, ласково поглаживая. Вторая — притянула механика ближе к себе, обнимая за талию, ладонью прижимаясь к теплой пояснице через тонкую ткань рабочей безрукавки.       Кавех поднял взгляд. В нем можно было утонуть.       Но тонуть аль-Хайтам начал мгновением позже, когда Кавех, совершенно бездумно потянулся к его губам и накрыл их своими.       Поцелуй был робким. Тягучим и сладким — как вишневое пиво, которым Кавех заливал волнение. Горьким — как Гиннесс, который он терпеть не мог, но исправно закупал в холодильник для своего самого важного гонщика.       Поцелуй стал требовательным, когда Хайтам наконец отмер, выдохнул весь воздух из легких прямо в его губы, а потом сгреб Кавеха в охапку и притянул еще ближе. Шаг, еще один. Разворот — и вот он сидит на капоте той самой машины, из-за которой и случился весь этот спор.       Аль-Хайтам углубил поцелуй, позволяя себе скользнуть в его рот языком. Руки, до этого держащие механика за талию, теперь свободно шарили по всему телу, исследуя каждый изгиб. Может, Хайтам и не понимал красоту и эстетику так, как он, зато теперь точно знал, что прекраснее Кавеха для него нет никого и ничего на этом свете. Это озарение прошибло ослепительным светом, выбивая воздух из легких и стискивая их до боли в груди.       Все странные ощущения усилились в миллион раз, только потому что Кавех подставлялся в ответ под поцелуи, выгибался под прикосновения и нетерпеливо постанывал, когда Хайтам особенно крепко хватал его за задницу.       Поцелуи перешли на оголенную шею. Хайтам вполне ожидаемо проигнорировал протест: «нет, не надо, я грязный». Ему было плевать. Кавех был самым прекрасным для него даже со следами машинного масла на лице и шее.       Руки бесстыдно вытянули заправленную безрукавку из брюк и теперь оглаживали подтянутый живот и грудь. Кавех, сидя на капоте его машины, казался миниатюрным. Хайтам мог бы поклясться, что обхватит его талию двумя руками, соединив при этом пальцы. От осознания этого почему-то вело.       В собственных штанах стало до ужаса тесно, а когда Кавех также смело залез своими прохладными ладонями под его одежду, прикасаясь пальцами к груди, то у него просто сорвало все тормоза. Почти утробно зарычав, Хайтам рывком развернул его спиной к себе, тут же стягивая с него футболку и хватаясь за ремень его брюк.       Кавех плавился в его руках. Таял, как шоколад для глазури, поставленный на водяную баню. Он был влюблен в Хайтама чуть ли не с самого детства, а теперь его тайная страсть сама жалась к нему с объятиями и поцелуями, срывая с его губ нетерпеливые стоны. Он был живой и невредимый, и это тоже сводило с ума.       И как кстати, что недавно, обновляя аптечку, Кавех купил — совершенно бездумно — еще и интимную смазку с пачкой презервативов. Не то, чтобы он на что-то надеялся… но Хайтам стал всё чаще оставаться подолгу у него в гараже, всё чаще он стал замечать на себе его долгий, внимательный взгляд. Всё чаще Кавех просыпался по утрам от мокрых снов с его участием и мучился до тех пор, пока не сдавался и не толкался себе в руку, шепча, словно молитву, его имя. И теперь, выгибаясь в пояснице в ответ на его прикосновения, механик точно не жалел об этой, казалось бы, ненужной покупке.       — У меня в сумке, на столе… — шепнул он, когда Хайтам с нетерпеливым, но таким тихим стоном, припал к его спине с поцелуями.       Пока он занимался поиском презервативов со смазкой, Кавех самостоятельно избавился от штанов, оставаясь в одних ботинках, не желая морозить ноги. Ждать жарких хайтамовских объятий не пришлось слишком долго: мгновение спустя он уже снова прижимал его к капоту автомобиля, выцеловывая шею, плечи и спину, лаская чувствительные соски одной рукой и готовя его — второй.       Хайтам не пожалел смазки: она густо стекала с его пальцев, скользнувших внутрь. Сначала один, минуту спустя — второй. Кавех нетерпеливо ерзал под ним, желая большего. Вторая рука Хайтама поглаживала шею, когда механик оглянулся на него и с хитрым блеском в глазах облизнул губы. А потом потянулся и поцеловал его пальцы, вбирая их в свой рот. Так… развратно, похотливо.       Но когда это делал Кавех, Хайтаму показалось это красивым. И чересчур возбуждающим. Разве можно было хотеть его еще больше, когда он насаживался уже на три его пальца. Вид был сногсшибательный. Но то, как Кавех сейчас посасывал его пальцы второй руки, свело его с ума окончательно и бесповоротно.       Хайтам капитулировал, отдавая себя на то, чтобы сгореть и превратиться в пепел. Он рывком вытащил из него свои пальцы, оставляя неприятное и тянущее ощущение опустошенности, также резко стянул с себя штаны сразу вместе с бельем. Поспешно, дрожащими от напряжения руками, раскатал презерватив по члену и вогнал его в Кавеха сразу почти на всю длину, получая в ответ протяжный стон удовольствия, от которого по всему телу побежали мурашки.       Непередаваемо. Восхитительно. И так правильно и красиво, что Хайтам не понимал, почему они не сделали этого раньше. Хотелось больше, ближе, еще-еще-еще…       Кавех дрожал под ним, срывая голос со стонов на крики от каждого нового толчка. Он был громким, горячим, податливым. И отвечал с такой страстью на любое прикосновение, что трудно было поверить, что он и вправду его ненавидел.       — Черт, Хайтам… я сейчас кончу, — простонал Кавех, выгибаясь в спине и вздрагивая всем телом, когда он с очередным толчком задел простату.       — В этом и смысл, — шепнул он в ответ и потянулся к его члену, чтобы доставить еще больше удовольствия.       — Зануда, почему ты такой… ох, черт, еще, еще... Хайта-а-м, — простонав его имя, Кавех весь сжался, а потом излился прямо на капот машины.       Колени разъехались и бесконтрольно дрожали, как и все тело в целом. А аль-Хайтам, не остановившись даже на мгновение, чтобы дать ему отдышаться, продолжал вбиваться сзади. Всего пара толчков — и он кончил вслед за ним, простонав его имя, заново сводя Кавеха с ума.       — Кави… я…       — Ох, помолчи лучше, не порти лучший момент в моей жизни, — проворчал ласково Кавех, поворачиваясь к нему и целуя в губы. — И вообще, в следующий раз я хочу видеть твое лицо. И не на капоте машины, которую ты угробил…       — Прости, — улыбнулся Хайтам в ответ.       — Так ты умеешь извиняться? Неожиданно, — хмыкнул Кавех и уткнулся губами в его шею. — Пообещаешь мне кое-что?       — Для тебя — всё, что угодно, — серьезно кивнул Хайтам, подкрепляя уверенность прямым взглядом бирюзовых глаз.       — Не смей больше брать тачки без спроса и ремонтироваться у кого-то, кроме меня. Если ты, придурок, разобьешься, то я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь.       — Хорошо, — снова улыбнулся Хайтам.       И только Архонты знали, как Кавех любил эту улыбку.