Fragmented // Раздробленный

Было семнадцатое мая и Томасу все больше и больше казалось, что он упускает из виду что-то очень важное. Он уже как две недели не боится закатывать рукава рубашки, потому что там больше нет черных захватов от пальцев отца. Отец стал… нежным? Хотя сюда бы гораздо лучше подошло слово «отвлеченный». Джон Колберт все чаще днем пропадал в гараже, а вечером оставался раздраженно сидеть в кресле, потягивая дешевое пиво из банок. Он заставил Томаса перебраться к нему в комнату, что сильно нервировало последнего. Нестабильность отца уже была настолько явной, что не замечать ее было просто невозможно. Томас как будто с каждым новым днем узнавал другого человека. При жизни Изабеллы Колберт отец был ворчливым, в меру хозяйственным, хотя эта хозяйственность больше перекидывалась на гараж и мастерскую, нежели на дом. Он был вспыльчив и горяч, но быстро остывал. За полтора года он сильно изменился. Колберт-старший из буйного любителя выпить превратился в непредсказуемого насильника. Томасу становилось все тяжелее предугадывать отцовские эмоции. Отец снова начал купить, но не перестал пить. Тревожный знак. Томас уже не мог сказать точно, что ждет его ночью: будет отец его избивать или вбивать в матрас до крови, до потери пульса, потребует от него только минета или прижмет к себе и будет всю ночь гладить по голове и рукам, нашептывая «Мой, мой, мой». Он ничего не знал. Ничего не понимал. Вечерами, когда в дом Колбертов приходила толпа друзей Джона, Томас неизменно должен был быть рядом. Отец четко дал понять, что теперь сыну запрещено уходить из гостиной, и это не могло не тревожить. Томасу это не нравилось, но хватало тяжелого взгляда отца и его руки, что в такие моменты показательно перемещалась на ремень с массивной бляшкой, чтобы парень перестал возражать. Дэйв, не изменяя самому себе, приходил каждый раз. Каждый раз Томас оказывался рядом с ним, иногда Дэйв, вызывая крупную дрожь мальчика, сажал его к себе на колени, как маленького. В такие моменты Томас забывал, как дышать, а Колберт-старший, ворча и хмурясь, отворачивался. К счастью, Дэйв не слишком сильно увлекался и его похотливые руки блуждали по одежде Томаса, лишь изредка поднимая край футболку и заползая под нее. В такие моменты мальчик переставал дышать и становился неподвижным. Отец, будто бы замечая оцепенение сына оборачивался на них и бросал на Дэйва грозные взгляды, требующие прекратить. И Дэйв с легкой улыбкой на губах поднимал руки в знак капитуляции, пока Томас каждый раз заново вспоминал, как дышать. Отец стал отдаляться от него все больше и больше. Его эмоции относительно Томаса в конечном счете сошлись на двух основных: раздражении и холодном безразличии, что не могло не нервировать. Джон все еще наблюдал за ним краем глаза, не позволяя своим дружкам залезать ему под футболку за просмотром телика или слишком грубо шлепать его по заднице, но на все остальные прикосновения ему словно было все равно. Это пугало больше всего. Безразличие Джона Колберта, которое резко материализовалось в ревнивую собственническую ярость, стоило гостям уйти. Томас перестал спрашивать у отца, что он сделал не так, или что может сделать, чтобы эти противные прикосновения и домогательства прекратились, но Джон всегда либо хмуро молчал, либо сразу же отвешивал крепкий подзатыльник. Мальчик стал молчаливее обычного. Вместе с молчаливостью у Томаса обострилось внимание. Словно все органы чувств в его организме кричали ему: «Оставайся внимательным!». Непонятные точки красным и черным маркером в календаре на кухне, запрет приближаться к гаражу, запрет трогать телефон отца, жужжание и звон, доносящиеся из гаража. Во вторник курьер доставил большую непонятную серую коробку на имя Джона Колберта. Как только Томас вздумал отнести ее в комнату отца, так сразу же был остановлен крепкой рукой Джона Колберта. - Отдай, - потребовал отец. И Томас подчинился. Джон Колберт унес коробку в подвал. Подвал… Если до этого не хватало красных флагов перед глазами, то этот момент стал одним из ключевых: Джон начал спускаться в подвал все чаще. У Томаса каждый раз перехватывало дыхание, когда он слышал противный скрип несмазанных петель подвала. Словно мгновение – и его снова затащат туда. Именно поэтому сейчас нужно оставаться особенно бдительным. Почему отец готовит подвал к чему-то? Неужели он делает это для Томаса? Но в чем парень успел провиниться? Он уже две недели ходит на дополнительные занятия по физике у мисс Филипс, он написал контрольную на твердую В, он убирается дома, моет полы, пылесосит, вкусно готовит, старается не злить отца. Черт, он даже не предпринимает никаких попыток побега, когда Дэйв и Бобби кладут ему на колени свои руки и оглядывают его мерзкими похотливыми взглядами. А, может, именно в этом дело? В этом заключалась проверка от отца? Посмотреть, будет ли он подчиняться его приказам, даже если послушание шло вразрез с правилом принадлежности Колберту-старшему, которое тот накрепко вбил в голову сына. Томас закрыл глаза и опустил голову. Он не знал, что делать. Он не знал, что думать. Чудовищные мысли о побеге все чаще и чаще лезли к нему в голову, но Томас их старательно игнорировал. Это не приведет ни к чему хорошему. Хватило одного раза, чтобы понять всю бесполезность идеи. Но, тем не менее, лучше не становилось. Отцу становилось все больше и больше все равно, вне зависимости от того, что Томас получал в школе, как много сделал дома и как долго Дэйв держит его возле себя. Томас задыхался в этом спертом воздухе. Бежать. Бежать, как можно быстрее, потому что дальше будет только хуже. Всегда так было. Мама терпела резкие выкрики отца, но они в итоге становились скандалами, Томас ждал, пока прекратятся щелбаны и подзатыльники, но они превратились в избиения, ждал, что отец перестанет приходить к нему каждую ночь, но тот начал приводить друзей днем. Был еще один фактор, который заставлял Томаса напрягаться. Несколько дней назад, когда все гости уходили, он начал прибираться в гостиной. Собирая пивные банки и жирные салфетки, он краем глаза заметил, как Дэйв жмет его отцу руку. Это показалось ему странным, потому что они раньше так никогда не делали, разве что Дэйв позволял себе хлопнуть отца по плечу. Только когда отец отдернул руку и поспешно спрятал ее в карман. Все бы ничего, но Томас увидел, как из сжатого кулака отца показывается зеленый кончик купюры. - До следующего раза, - произнес на прощанье Дэйв. Отец кивнул в ответ и закрыл за ним дверь. Томас быстро отвел взгляд, заставляя себя успокоиться. Сердце учащенно билось в груди, в висках, даже где-то в горле, но Томас продолжал дрожащими руками собирать вскрытые упаковки с остатками закусок. В желудке в тот вечер было пусто, но Томас даже не думал выворачивать пакеты и доедать остатки чипсов и сухариков. Не сегодня. Отец берет деньги. Нет, возможно Томас ошибается, это все ложь. Нет, это не ложь!!! Отец берет деньги с этих ублюдков, а взамен позволяет им лапать его. Черт… Черт-черт-черт. Томас оттянул прядь волос на голове в надежду, что хоть это его как-то отрезвит. Не помогло. Отец берет деньги… Эта мысль повторялась, кружилась, как заевшая пластинка, ударяла, словно набат. Нет, Томас явно что-то недопонимает. Отец обещал ему. Он говорил, что защитит от всех, что Томас принадлежит ему. Очнись! – вопил голос в голове и Томас все больше и больше сдавался под его гнетом. Отец обещал маме, что бросит пить. Он не бросил. Когда отец ударил Томаса первый раз в порыве гнева, он сразу же протянул ему замороженную фасоль из холодильника и сказал, что больше такого не повторится. Последние полтора года не было ни дня, чтобы на теле Томаса не было синяков. Когда Отец первый раз забрался к нему в кровать, он сказал, что больше не придет, потому что Томас кричит как девчонка. Он продолжал приходить к сыну каждую ночь. Томас очень хотел верить, что обещание о защите отца окажется правдой, но… Это было не так. Черт, он знал, что это не так. Но почему…? Почему он продолжал думать иначе? Почему внутри него что-то стучалось о ребра, не давая покоя. Почему он так привязался к этому тирану? Почему так отчаянно искал повода, чтобы сбежать от него и вместе с тем искал любую причину, чтобы остаться? Почему он запомнил номер мистера Блэквуда наизусть и почему до сих пор боялся выдать «маленькую семейную тайну» одним звонком? Слишком много противоречий в его голове. Слишком сложно. Слишком нереально. Почему? Почему? Почему?! Томас хотел выть и драть на себе волосы. Что он сделал? Где он ошибся? Могло ли быть иначе? Может, это вообще были деньги, переданные по работе, отец ведь работает в мастерской Дэйва? «Ложь. Ты сам знаешь, что это вранье» Слова отца о том, что Томас должен приносить деньги, их затруднительное финансовое положение, напряженные плечи отца и отведенный взгляд в моменты, когда Дэйв особенно сильно сжимает его внутреннюю часть бедра или ягодицу сквозь джинсы. Руки. Зеленые сложенные купюры. Сальный взгляд Бобби. Отвратно-уверенная ухмылка Дэйва. Заинтересованные взгляды некоторый других друзей отца. Дрожь Томаса. Запах страха. Томас прикрыл глаза и медленно выдохнул. Арифметическая прогрессия под названием «Джон Колберт» неумолимо росла. Медленно и незаметно, но она приближалась к новому критическому значению, и Томасу совсем не хотелось наблюдать за этим движением. Это продолжалось две недели, тучи сгущались в предзнаменовании грозы и Томас не хотел находиться в ее эпицентре. Возможно, именно это заставило его осторожно подойти к мисс Филипс и попросить купить ему билет на автобус до Ватерлоо. Он наплел что-то про исторический музей, в который хотел попасть, что у его семьи сейчас проблемы с деньгами и прочую ересь, лишь бы она поверила. К его удивлению, мисс Филипс, обычно любившая аккуратно совать нос не в свои дела, легко на это согласилась. Томасу осталось наблюдать за отцом, выжидать нужный момент, медленно собирать вещи в старый рюкзак, спрятанный между шкафом и стеной в его комнате. У него не было какого-то конкретного плана, только уверенность в опасности, гуляющей где-то поблизости. Он проверил все тайники с деньгами, пока отца не было дома6 за отдирающейся обоиной, в плинтусе, в корпусе будильника, дырка сбоку от матраса, лямка от рюкзака, под корпусом старого маминого телефона, который он зарядил незаметно от отца и положил в свой «походный» рюкзак. В общей сумме у него было пятьдесят долларов. Не много и не мало. Достаточно, если бежать налегке и передвигаться автостопом. Как-то в детстве он услышал, как кто-то из соседей называл его кузнечиком. Тогда отец поинтересовался, почему кузнечик, а не какой-нибудь долбаный кролик или баран. - Он похож на пружину, - ответил сосед, древний старик, который давно переехал в дом престарелых. – Смотрю на него и думаю, нажать на голову посильнее, и он выскочит, да так, что даже не поймаешь. Джон на то заявление лишь усмехнулся и сказал Томасу идти домой. Позавчера отец почти весь день не появлялся дома, куда-то ездит на совей потрепанной тойоте. Он вернулся в одиннадцать вечера. Томас, сидящий на диване в гостиной, вздрогнул от сильного хлопка и встал. Он ничего не забыл: оставил свет гореть в прихожей – знак, что отца здесь ждали -, подогрел ужин полчаса назад, так что он все еще был теплым, подошел и остановился у косяка арки – не слишком далеко от отца, но и не слишком близко, чтобы не стоять над душой. - Че не спишь? – отец остался недовольным его выходкой. - Извини, папочка, - примирительным тоном произнес Томас. Он заметил через открытую дверь машину, загруженную непонятными коробками. – Тебе нужна моя пом… - Я задал вопрос, - пальцы Джона Колберта сомкнулись на челюсти Томаса, не давая закончить предложение. – Неужели до тебя не доходит? И перестать обращаться ко мне так, словно ты шлюха. Томас застыл, но ничего не ответил. Будь его воля, он бы вообще не обращался к отцу так пошло и развратно, но до недавних пор это обращение было единственным гарантом смягчения настроения Джона Колберта. Теперь и оно перестало действовать вместе с десятками других вещей и правил. Мальчик снова ощутил себя космонавтом без скафандра. Витающий в полной невесомости, без воздуха, от которого можно оттолкнуться, которым можно дышать, без защитного костюма, обеспечивающего тепло тела и его защиту. Он чувствовал себя персонажем Among Us, которого обвинили в предательстве и выкинули в открытый космос. Томас, если еще и не был за пределами космического корабля, то, во всяком случае стоял в смертельной опасности от шлюзов. Отец отпустил его и Томасу потребовалось пару незаметных движений, чтобы проверить, что челюсть все еще работает. Джон держал в руках большую и, судя по его походке, тяжелую коробку. - Открой дверь, мать твою, не стой, как ишак! – прикрикнул отец и Томас сорвался с места. Он широко раскрыл дверь, ведущую в подвал. Петли протяжно скрипнули и замолкли, словно им надоело жаловаться. Томас замер на входе и содрогнулся. Неприятные ощущения поползли вдоль позвоночника, будто из глубин подвала повеяло могильным холодом. - Ты, блять, может, поможешь? – Джон пихнул Томаса коробкой в бок. – Ты либо свет включи, либо тащи остальные коробки. На секунду Томас растерялся, но потом, быстро сориентировавшись, кивнул отцу, развернулся и, как ужаленный побежал к входной двери. Он взял большой мусорный пакет, который был наполнен изнутри чем-то мягким. Как подушки или шуба, а, может быть, это был поролон или что-нибудь для автомобилей? Когда Томас отнес последнюю коробку из открытого багажника машины, было уже около полуночи. Джон Колберт стоял посреди подвала, освещенного тремя лампочками, висящими под потолком на гнутых проводах, и с довольной ухмылкой осматривал голые стены. Томасу, наоборот, было максимально неуютно в окружении шероховатого серого бетона. Как в склепе. Его передернуло и Томас скрестил руки на груди, стараясь это скрыть. - Плафоны что ли повесить, - задумчиво протянул отец, потирая щетину на подбородке. Томас неоднозначно пожал плечами, но отцу его мнение и не требовалось. Джон подошел к свернутым тюфякам, перемотанным толстой веревкой, достал складной нож из заднего кармана брюк и кивнул Томасу. - Подержи, - не дожидаясь реакции, Джон отпустил тюфяки, и те начали крениться вправо. Томас моментально подскочил к ним, чтобы те не упали. Джон смерил эту сцену усталым взглядом. – Я ж сказал – держи. - Извини, папоч…, - Томас осекся под внимательным взглядом Колберта-старшего и виновато опустил голову. – Прости. Вместо ответа отце начал разрезать веревки. Когда с эти было покончено, туго свернутые тюфяки размякли, словно пружина, и сдерживать их стало тяжело. Джон подхватил их с одной стороны, оставив Томасу вторую. Он кивнул в сторону угла, мальчик быстро понял, что отец имеет в виду. Они дотащили матрасы до угла и бросили их прямо на пол, подняв облако серой пыли. - Зачем это здесь? – Томас спрятал лицо в сгибе локтя, чтобы укрыться от пыльного облака. - Тут будет что-то вроде мастерской, - отец достал сигарету и поджег ее. – Вон там будет стол стоять. – Он мотнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой. - Или два. Что думаешь? - Нормально, - пожал плечами Томас. - Ну да, не себе же, - проворчал отец, убирая в карман кожаной куртки зажигалку и пачку сигарет. - У тебя уже есть мастерская, - осторожно заметил Томас. - А будет вторая, дубина! – Вспылил отец. – Не слышал, что ли, как соседи на шум жалуются? Мне оно надо – воевать с престарелыми маразматиками? Еще и лето скоро, заказов куча, - он ущипнул себя за переносицу. Какое-то время они стояли в тишине. - Ты собираешься здесь ночевать? – вопрос не понравился даже самому Томасу, было в это что-то дикое и ненормальное, вот только он не понимал, что именно. Отец вытащил сигарету изо рта и раздраженно выдохнул. - Ты совсем меня не слушал? - Извини, - поспешил извиниться Томас. - Извини, - передразнил его отец, сбрасывая пепел прямо на пол. – Ты серьезно думаешь, что я буду спать на этом? У меня своя кровать есть, но просто отдохнуть эти тряпки подойдут. - Угу, - согласился Томас. - Надо будет завтра все тут разобрать, - отец снова окинул помещение задумчивым взглядом, будто продумывая, что и где будет стоять. Томас снова неоднозначно кивнул. Отец обернулся на него, и парень почувствовал себя под этим взглядом бабочкой, приколотой к доске. Минуту они молчали, а затем Джон произнес: - Принеси мне пива. Томас кивнул и поспешил подняться наверх. Ему казалось, что, взбегая вверх по ступенькам, он удирает от страшного монстра, совсем как в детстве, когда он выключал свет в ванной и бежал наперегонки с собственной тенью до двери в комнату. Но сейчас не было никакого чувства ребячества, Томас на самом деле думал, что идет на верную смерть, спускаясь обратно в подвал с банкой пива. Томас сошел с последней ступеньки и спертый воздух подвала заставил его поморщиться. Отца внутри не было. Томас на секунду запаниковал, но, повертев головой, увидел неподвижную фигуру отца. Он сидел на стопке тонких матрасов, смотря перед собой. Еще одна странность, которая стала проявляться в Колберте-старшем в последнее время. Парень подошел к отцу, протягивая пиво. Тот не сразу заметил сына, а, когда заметил, рассеянно принял банку из его рук и похлопал рукой по месту на матрасах справа от себя. Томас послушно сел рядом, стараясь не прислоняться близко к цементным стенам и старому чугунному радиатору. Они сидели в тишине какое-то время. Томас горбился под натиском недружелюбных стен, а вот Джону, кажется, было глубоко все равно. Настолько все равно, что он даже пиво не открыл. - Скажи мне, Томми, кем ты мне приходишься, - в абсолютной тишине подвала спокойный голос отца звучал, как раскат грома. - С-сыном, - Томас заломил пальцы, осторожно смотря на отца. К чему этот вопрос? - А еще? – Отец повернулся к Томасу и внимательно на него посмотрел. Еще? Жертвой насилия, любовником, «маленькой семейной тайной», что он хочет услышать? Томас решил не отвечать на этот вопрос. - Я был сегодня в мастерской, работал, как обычно, - отец поднялся с импровизированной кровати и отряхнул джинсы. – Заезжает к нам Шевроле, старая, непримечательная такая. – Отец сделал шаг по направлению к сыну. Томасу захотелось сжаться. – Там сидел Сэм Филипс. Черт. Вот же черт… Томас сжал руки в кулаки, приготовившись к худшему. Пружина в его груди туго свернулась в ожидании толчка. - Он сказал передать тебе кое-что, - отец неторопливо полез в карман куртки. Томас вскочил и рванул к выходу. Крепкая хватка на воротнике его рубашки замедлила его. Отец наполовину содрал ее, но не полностью. Он опередил сына: развернул его в противоположную от выхода сторону и ударил в солнечное сплетение. У Томаса перед глазами заплясали искры вперемешку с черными точками. Из легких будто выбили весь воздух. Он упал на колени, едва успев вытянуть руки вперед, чтобы не удариться об пол лицом. Почти сразу же отец пнул его ногой по ребрам. Томас вскрикнул. Его отбросило к тюфякам. Парень попробовал пошевелиться, но безуспешно. Надвигающаяся фигура отца не внушала ничего, кроме всеобъемлющего ужаса. Томас свернулся клубочком, прикрывая голову обеими руками. Сильные жесткие пинки не заставили себя долго ждать. Отец бил его по спине, голове, ногам. Когда ему надоело делать это ногами, он присел возле сына, схватил того за грудки и встряхнул. - Что, мать твою, это значит?! – отец бросил его на матрас и Томас болезненно вскрикнул, когда отбитые ребра встретились с жесткими тюфяками. Заметив на периферии зрения фигуру отца, Томас резко подскочил и забился в самый угол. Ухо горело нещадно, кажется, отец попал еще и туда. Впрочем, по сравнению с ребрами и животом эта боль ничего не значит. Отец придавил Томаса к стене сгибом локтя так, что последний закашлялся от недостатка воздуха. Парень захрипел, судорожно хватая крупицы воздуха. С каждым вздохом воздуха было все меньше, а легкие словно разрастались, горели, сжигали его изнутри, требуя еще больше кислорода. - Прости, прости меня, - тупо захрипел Томас, пытаясь освободиться из железной хватки отца. – Пож-жал…луйст… та. Хва-.. хва-тит… - Хватит? – Уязвленно заметил отец. Он фыркнул. Смех этот вышел совсем не добрым. – ХВАТИТ?! Перед лицом Томаса появилась прямоугольная пропечатанная бумажка. Ему не нужно было вглядываться, чтобы понять, что это билет на автобус. Тот самый, который мисс Филипс должна была передать ему лично в руки. Черт-черт-черт. Вот же дерьмо. - Собираешься куда-то завтра? – Удар по голове, который Томас не успел заблокировать. – Сученыш! – Уде один удар под дых. Томас окончательно свернулся на своем матрасе. - В прошлый раз до тебя не дошло?! А? Еще раз захотел? - Нет… Нет, пожалуйста, нет, - яростно захрипел Томас, не в силах разогнуться. На глаза навернулись слезы. Только не снова, все что угодно, только не снова. – Не надо, я не хотел. Прошу, извини меня, я не… Отец перевернул Томаса на живот и уткнул головой в матрас. Парень повернул голову вбок, чтобы не задохнуться. - А что ты хотел, Томми?! – отец сел на его ноги и скрестил руки сына за спиной. Томас почувствовал, как запястья обвило что-то твердое и холодное. Металл. – Ты хотел меня предать. Я тебя предупреждал, но не-е-ет, тебе непременно нужно вести себя, как твоя шлюха-мать. - Прости, прости, прости, пожалуйста, прошу тебя, прости, - остервенело шептал Томас. - Заткнись, - голову Томаса сильно прижали к матрасу, что парень едва не задохнулся. Он думал, у него сломается шея. Джон Колберт ослабил свою хватку и снова надавил на руки, связывая их. Только сейчас Томас понял, что это была цепь. Тонкая прочная цепь. Томас молчал. По его щекам стекали слезы, тело мелко-мелко дрожало. Он не знал, что теперь будет. Отец предупреждал, что будет, если Томас еще раз захочет его предать, снова захочет сбежать. И вот Томас это сделал. Мальчику катастрофически не хватало воздуха, хотя его никто больше не душил. Как глупо, глупо, глупо. Нельзя было доверять мисс Филипс. Никому нельзя доверять. Нельзя действовать импульсивно. Томас допустил эти две важнейшие ошибки и вот он здесь. Что теперь будет с ним? Что придумал для него отец. Это явно будет хуже, намного хуже, чем наказание за первый побег. Джон слез с сына, волоча за собой длинный конец цепи. Он обмотал ее вокруг старого радиатора и крепко зацепил. Подергал для уверенности. Томас не мог подняться со связанными за спиной руками. В таком положении ему ничего не оставалось кроме как лежать и ждать своей дальнейшей участи. Отец опустился на корточки рядом с сыном и последний крупно вздрогнул. - Ты предал меня, Томми, - за спокойным тоном Колберта-старшего клубилась ярость и вселенская злость. – Я говорил тебе, что делают с предателями. - Прошу, не надо, - прошептал Томас так тихо, что сам не был уверен, слышно ли его. - Предатели – это не люди, Томми, они не достойны человеческого обращения. – Отец поднял подбородок Томаса двумя пальцами, заставляя посмотреть на себя. – Ты – больше не человек. Не мой сын. Животное. Слезы задрожали в глазах Томаса, но не сдвинулись с места. Он давно не ощущал себя тем, кого обычные люди называют сыном, но слышать это напрямую… Это звучало так, будто ребра внутри Томаса переломали и воткнули ему же в легкие. Джон Колберт поднялся на ноги и ушел, не оборачиваясь. Томас не смотрел ему вслед. Он давно не был человеком для Джона Колберта, но потребовалось спуститься в подвал, чтобы понять это окончательно. Не человек. Не сын. Зверь. Домашний питомец, собака, сидящая на цепи. Собака на цепи в доме. Собака на цепи в подвале дома. Собака на цепи в подвале дома, где она умрет, где ее похоронят, словно в склепе. Томас хотел закричать, вдруг его кто-то услышит, но отец научил его молчать. Томас хотел выпутаться из цепей, извернуться, повредить их, но отец научил его не сопротивляться. Томас хотел выбить дверь, взбежать обратно по ступеням и вылететь из дома, но отец научил его терпеть. Томас хотел… впрочем, это уже неважно. Пристегнутый к батарее, находясь в вонючем подвале, не пропускающем звук, в полной власти своего отца Томас не имел права что-то хотеть, чего-то желать. Теперь он был еще одной декорацией дома. Не сын, не человек. Животное, но не совсем. Тень. Томас закрыл глаза, прикусывая губу, чтобы та не дрожала.   Правило человека-тени номер один – остаться в живых.