Fragmented // Раздробленный

Томас как-то услышал фразу: «Ожидание хуже всего». Если раньше у него и были какие-то соображения на этот счет, то сейчас он был стопроцентно согласен с неизвестным, кто эту фразу произнес. Ему казалось, что мир вокруг него осыпается медленно, но непрерывно, как высохший замок из песка. Джон Колберт никогда не заставлял его ждать. Если отец считал, что Томас чего-то достоин, неважно, наказания или поощрения, он сразу давал ему это. Ну, или как минимум обещал это дать. По подсчетам самого Томаса прошло около десяти-двенадцати часов с тех пор, как отец захлопнул дверь подвала. Желудок парня неприятно скручивался и урчал, требуя еды, кожа, губы и внутренности изнывали от жажды. В подвале все было просто ужасно с системой вентилирования: то ли она была отключена, то ли не работала вовсе. Затхлый пыльный воздух сгущался и давил на голову все сильнее с каждой минутой. Томас был готов поспорить, что, проведи он еще сутки в таких же условиях и в легких его трупа обнаружат песок вперемешку с цементной пылью. Цепь была следующим пунктом в его списке ненавистных вещей этой комнаты. Томас терпеть не мог, когда его связывали. Это было больно, страшно и в большинстве своем мучительно. Прежде его запястья истирались, когда он был привязан веревками к изголовью кровати, но сейчас железо истерло руки до крови. При каждом лишнем движении железные браслеты задевали раны и капли крови выступали вновь. Тяжелая батарея могла бы послужить аналогом изголовью, но на деле все оказалось гораздо неудобнее, чем прежде. А еще цепи гремели, звенели и иногда даже скрежетали, стоило ему сдвинуться. Это раздражало. Раздражал еще тот факт, что здесь была очень качественная звукоизоляция. Она была прекрасной, черт возьми. Томас не знал, было ли дело в подшивке, которая могла скрываться внутри стен, а, может быть, это сами стены были достаточно толстыми, но этого было достаточно, чтобы Томаса можно было спокойно здесь забыть. Первый раз, когда он оказался в подвале был почти сразу после смерти матери. Прошло всего два-три месяца или около того. Неизвестно, были ли у отца какие-то планы на сына еще до смерти матери или к нему пришло озарение после похорон, но факт заключался в том, что последствия в любом случае были. Первый месяц все было довольно плавно: Томас находился в состоянии оцепенения, а Джон Колберт – неугомонной ярости на весь мир. Громкие крики, горы пивных банок и летающие в порыве гнева вещи стали обыденностью наравне с избиениями Томаса. Томас даже помнил, как сопротивлялся первое время. Несмотря на всю набожность, чистоту и светлость души, как любили говорить знакомые матери, сыну Изабеллы не достался ее чудесный характер. В средней школе Томас был драчуном. Цепь событий довольно проста: Джон дубасил свою жену и сына, когда напьется, а, если алкоголь оказывался слишком крепким, то это было похоже на жестокое избиение. Томас ни разу не смог защитить мать. Много раз пытался, но попытки четырнадцатилетки дать отпор взрослому мужчине, работающему с тяжелыми автомобильными деталями, были тщетны. Максимум, к чему приводили попытки Томаса вступить в драку с отцом – отсрочить избиение матери минут на пять или десять. Сейчас даже тошно было вспоминать, как он зло открывал ящики кухни и ванной, ища аптечку. Она постоянно путешествовала по дому и найти обувную коробку с медикаментами всегда было настоящим испытанием. К чести самого Джона Колберта, он старался не бить по лицу. Кому нужно, чтобы соседи судачили, как Колберт-старший по вечерам дубасит свою жену, верно? Изабелла Колберт была в Эвансдейле чем-то вроде ангела, сошедшего с небес. По крайней мере, так о ней отзывались все мамочки в детском саду и хозяева продуктовых лавок, где она обычно бывала. Светлые волнистые волосы, ясные зеленые глаза, хрупкая фигура, платья в цветочек или вязаные кардиганы. Любая из этих вещей ассоциировалась у Томаса только с матерью. Ровно так же, как цветущий лук из распускающихся синяков на спине и болтающийся на шее крестик, который не защищал женщину. После того, как Джон Колберт заканчивал с избиением жены, он удалялся либо на кухню, либо в гараж, а Томас направлялся в спальню матери, чтобы обработать те раны, до которых она не доставала. В основном это были синяки, кровоподтеки, иногда царапины. Тогда Изабелле приходилось расстегивать пуговицы на платье и спускать его, обнажая спину и прижимая ткань ближе к груди. Томасу не было никакого дела до ее полуобнаженного вида, он видел в матери только человека, нуждающегося в срочной обработке ран. Воспоминания о том, как Томас втирал в кровоподтеки матери заживляющую мазь и обещал, что он все исправит и что эти пьяные нападки отца не повторятся, ему хотелось вывернуться наизнанку. Даже сейчас. Томасу от матери достался только страх перед отцом. Внешность, характер и даже лживые обещания, что этого больше не повторится, целиком и полностью принадлежали отцу. Эта мысль плавила мозги, словно к ним приставили раскаленное железо. Томас ощущал, как кипела кровь у него в голове. Возможно, ощущая эту вину в невозможности защитить, Томас так и лип к матери, как муха к клейкой ленте? Раньше ему казалось это любовью. А, может, он делал это, как все нормальные дети? Ходил в скучную церковь потому что мама это любила, а он любил маму? Хорошо учился, чтобы ее порадовать? Дрался как можно меньше с этой же целью? Томас не знал. Что думала Изабелла Колберт, когда смотрела на него новорожденного? Думала о том, что любит его или о том, как он похож на отца? Интересно, бил ли Джон Колберт Изабеллу уже тогда? Мама была прекрасной актрисой. Синяк на виске? «Я такая неуклюжая, можете себе представить? Запуталась в шланге для полива. Кстати о поливе, мои гортензии так чудно стали расти после ваших удобрений!». Свитер летом, потому что через все тонкие платья прекрасно видно синяки? «Что вы, Джон просто беспокоится о моей простуде, я совсем недавно болела». Почему сын так часто дерется в школе? «Поймите, у него такой возраст. Я поговорю с ним». Да, мам, это вовсе не потому, что легче притворяться спесивым говнюком, у которого проблемы с гневом, чем заявлять своим побитым видом, что вечерами отец дубасит нас двоих, а у тебя нет шланга для полива цветов. И это уж точно не потому, что в драке с такими же говнюками, как твой собственный сын, можно научиться хоть чему-то. Возможно, когда-то сможет научиться защищать тебя… Два года назад Томас не понимал, почему мать врет всему Эвансдейлу о своем муже. Не лучше ли рассказать всем или развестись на крайний случай? Да, возможно в детском саду платят меньше, чем в автомастерской, но Томас мог бы устроиться на подработку и им бы вполне хватило. Тяжело это признавать, но моментами он считал мать лицемеркой. Иронично, что сейчас он делает то же самое, не так ли? Похоже, многие непонятные вещи взрослого мира действительно понимаешь с возрастом. Такие, как стыд, неизбежность, безвыходность, выживание, угождение и много других интересных взрослых слов. Томас не стремился врать и играть идеальную семью, как мать. Его стратегия – отрывки правды и никакой конкретики. Почему ты не идешь переодеваться? Не хочу находиться в одной комнате с потными мужиками (ведь они могут увидеть так много интересных захватов на моем теле). Выглядишь так, будто не спал всю ночь. Да, я просто лег позже обычного (ведь отец сегодня напился, а, значит, провел в моей постели куда больше времени, чем обычно). Тебе не жарко в этой кофте? Она мне очень нравится (а еще, помимо этого, отлично скрывает стертые под веревкой запястья). Переменные в уравнении заменились другими буквами, коэффициенты перед ними поменялись, но все это не имеет смысла, потому что выражение по-прежнему равно нулю. Чертова математика, как ты ужасно правдива. Когда Томас дрался в тринадцать лет и мог говорить резкие обидные вещи одноклассникам в лицо, а иногда даже отцу, все его считали точной копией Джона. Сейчас, когда Томас не дерется, не ходит во время перемен и ни с кем не разговаривает, не желая выдавать сорвавшийся голос после очередного изнасилования, его все еще считают копией отца. И при живой и при мертвой матери он оставался двойником Колберта-старшего. И, если отец убил маму, значит ли это, что Томас делал то же самое, только другим способом? Томаса тошнило от самого себя. Иррациональность самого себя убивала. Кто он такой вообще? Он язвит учителям, хмурится и игнорирует всех в школе, но дома потакает любым просьбам отца, не упуская ничего. Он хочет сбежать отсюда и вместе с этим хочет остаться. Он любит черные вещи и ненавидит их всей душой. Он любит вкус яичницы с беконом и одновременно с этим уверяет себя, что нужно это проглотить и не выблевать через пять минут. Он боится своего отца, но одновременно с этим улыбается, когда тот подталкивает к нему добавку картофельной запеканки или хвалит Томаса, что подсказал ему слово в кроссворде. Он не мог понять, подчиняется он контролю отца или сопротивляется. Томас – сплошное царство противоречий. Непостоянство раздражало его. Тишина раздражала его. Звукоизоляция подвала была наказанием, потому что заставляла остаться один на один со своими мыслями. Вентиляция, цепь, звукоизоляция, мысли. Пока список вещей, почему он терпеть не может подвал был таким, но что-то подсказывало, что последовательность слов может очень скоро измениться. В свой прошлый визит в подвал Томас кричал и бился в дверь. На ней, наверное, даже сейчас можно было увидеть пару крохотных царапин, которые он оставил, когда колотил в нее. Томас тогда себе глотку сорвал, два дня подряд крича в надежде, что, если не отец, то соседи обязательно его услышат. Но никто не пришел. Свет был выключен, дверь заперта, а воздух по-прежнему плохо вентилировался. Томас провел здесь почти пять дней, последние три дня лежа на земле, изредка подходя к вентиляционной заслонке, если были силы, в надежде поймать поток свежего воздуха. Начиная с третьего дня, он не знал, начал терять сознание от голода или недостатка воздуха. Отец нашел его потным и горячим, свернувшимся калачиком возле дверной щели. Как ни странно, воздух под дверью время от времени колыхался, что означало, что отец все-таки открывал первую подвальную дверь. Возможно, время от времени даже спускался по лестнице, прислушиваясь к сыну, задыхающемуся в темноте. Томас крупно вздрогнул от мурашек, внезапно пробежавших по рукам. Если его снова закрыли здесь на неделю, дело дрянь. Отчасти потому, что он больше не сможет подползти к двери в поисках спасительных крох свежего воздуха. Надо перестать думать о бессмысленных вещах. Хватит! С него довольно. Слишком долго он сидел в бездействии, слишком много жалел себя и к чему это привело? Отец-психопат привязал его цепью к батарее в подвале. Можно продолжать жалеть себя, думать о мертвой матери, о несправедливости жизни и о том, как он бедный и несчастный не смог ничего сделать. Но стоят ли сейчас эти размышления хоть чего-то? Нет. Как-то Томас подслушал разговор двух девочек на школьной перемене. Они говорили о каком-то фильме, где маньяк похитил молодую девушку и как она от него сбежала. Та девчонка собирала улики, оставляла свои следы по дому и запоминала мелкие детали, чтобы помочь полиции. Томасу это было не нужно, это его дом, отпечатки и одежда с его ДНК и так везде, где можно. К сожалению, та девчонка из фильма сбежала, освободившись от веревки посреди ночи. Томас сильно сомневался, что у него выйдет также, стоило подумать о побеге более конструктивно. Он усмехнулся себе под нос. Подумать только. Нужно было оказаться в настолько безвыходном положении, чтобы в голове всплыли все красные флаги, которые он игнорировал до этого. До чего же смешно. До чего паршиво. Быть настолько тупым. Сколько у него было возможностей сбежать? Взять все свои чертовы деньги из всех чертовых заначек и просто явиться на автобусную остановку? Томас звякнул цепью, чтобы прислонить руки к своему лицу. Дурак. Тупица. Любой ночью после пирушек отца с его друзьями можно было выждать час-другой и убежать. Даже пешком. Своровать у кого-нибудь велик. Добираться автостопом. Вот только… Куда? Томас даже не понимал, где именно он допустил ошибку: не построил заранее надежный план отхода или упустил тысячу возможностей, что были до этого? Чего он боялся? Отца. Друзей отца. Связей отца. Связей друзей отца. Объективно, сейчас он будет бояться их еще больше. Его разрывала собственная неспособность сбежать в прошлом и еще больше - неспособность сделать то же самое в настоящем. Потому что... Ну, просто потому что теперь он не может. Слабый, трусливый, тупой. Как оказалось, если обзывать себя, как в фильмах, где-то внутри не образуется бунтарский дух, желающий выхода и мгновенно меняющий человека. Вместо него появляется чувство, будто, несмотря на все многообразие рациональных подходов, ты навешиваешь на себя дополнительные цепи, удерживающие тебя здесь. Томас задумался, так ли много людей, похожих на него, или он один такой странный? Серьезно, наверняка в Эвансдейле, да что там, во всем мире существуют семьи, из которых дети хотят сбежать. Пьяная мать лупит детей; муж страдает проблемами с гневом, а вместе с его женушкой страдают и их дети; собственные братья и сестры травят друг друга; родители просто требуют от детей невозможных результатов; старший брат-наркоман подсаживает на косяки и колеса свою младшую сестру и многое, многое другое. Томас уверен, большая часть из них не пристегнута к батарее в подвале. почему они не убегают? Вот что мешает девочке, которую бьет собственный отец, сбежать ночью куда-нибудь далеко-далеко? Или парню, который уже до такой степени боится пьяных ругающихся родителей, что вздрагивает каждый раз, когда их домашний кот спрыгивает со стола на пол? Что мешает самому Томасу? Вернее, не так: что мешало? Самое поганое, что Томас чувствовал, ответ где-то на поверхности, он знает, почему, знает точную причину, но она ускользает от него каждый раз, пока он думает, как же поймать ее за хвост и облачить в слова. Нет, наверное он все же идиот. Или сумасшедший. Хотя первый вариант более вероятен... Надо было наплевать на отца, на собственную трусость и просто сделать это. С твердой головой и без эмоций, просто игнорируя хор визжащих голосов у себя в голове. Томас терпеть этого не мог: предаваться холодному расчету, но это было необходимо. Даже если взглянуть со стороны отца: смерть жены, изнасилование сына, два побега, последний из которых сорвался по чистой случайности. Что в этом случае сделал бы неуравновешенный механик, страдающий проблемами с гневом? Обеспечил бы изоляцию сына. Заткнул бы ему рот, зашил бы его, затолкал ребенка так глубоко под землю, где ни одна живая душа не узнает о его действиях. Томас знал слишком много. Он был опасен для отца и знал это. Глупо было надеяться, что он избежит подобного исхода. Все было понятно еще в день смерти матери, отец просто решил с удовольствием для себя отсрочить день расплаты с собственным сыном. Истерическая ухмылка щекотала горло. Как же сильно Томас проебался… Еще в самом начале. Отец убьет его. Рано или поздно, потому что Томас – главный, и, что самое ужасное – единственный свидетель. Последующий час Томас не понимал, от чего у него кружится голова: спертого воздуха, голода или навязчивых мыслей. Это была даже не мигрень, что-то гораздо хуже. Хотелось спать, но он не мог уснуть. Поэтому, когда раздался звук открываемой двери, Томас вздрогнул и поднялся на кровати, насколько это было возможно. Отец вошел и остановился сразу у дверного косяка. Джон Колберт окинул Томаса внимательным изучающим взглядом, Томас ответил ему тем же. Внутри от страха все сжималось в тугой комок, но страх не исключал настороженности и уж тем более не лишал последних крох злости, которые остались внутри. - Ты разочаровал меня, - ровным голос Джона Колберта был не более, чем хорошей актерской игрой. Томас мог даже отсюда почувствовать волны гнева и уязвления, исходящие от мужчины. - Извини, - машинально ответил Томас, опуская глаза. - Кончай этот спектакль, ни хрена тебе не жаль, - Томас думал, Джон выйдет из себя хотя бы минутой позже. Очевидно, его очередной срыв был ближе, чем он думал. Томас молчал. - Я тут подумал, - Колберт-старший неторопливо подошел к столу. Это было похоже на медленное поползновение змея. – О предателях, мятежниках, о том, как их наказывали и что с ними было… Томас неотрывно следил за отцом, сжимая подергивающиеся ладони в кулаки. - Ты ведь любишь историю, Томми? – Джон остановился возле стола и слегка присел на его край. – В древнем мире отцы очень часто отрубали своим сыновьям-предателям руки или языки. Преследуя сугубо воспитательные цели, конечно же. В средние века семьи отрекались от своих отпрысков, чтобы тень позора не пала на них самих. Иногда отец мог зарезать своего выродка, как барана, представляешь? – Томас замер. Он перестал дышать. – Конечно, веке в девятнадцатом-двадцатом было достаточно вышвырнуть поганца из дома и дать ему коленом под зад. Но сейчас другое время, не находишь? Руки Томаса мелко дрожали, поэтому он прижал их как можно ближе к холодному телу. Мальчик постарался сделаться как можно меньше. - Считается ли благодетелью, если после двух твоих поганых попыток предательства, я позволю тебе остаться в моем доме, Томми? «Нет, потому что теперь это будет самый настоящий ад» - Да, отец, - покорно ответил Томас. - Никакой я тебе, блять, не отец! – от удара кулаком стол противно грохнул, дерево заскрипело, а Томас крупно вздрогнул. Раскаленные склепки, держащие распаленного отца, начали вылетать. Томас потупил взгляд и придвинулся чуть ближе к батарее и чуть дальше от отца. Джон Колберт пару раз шумно вздохнул, успокаиваясь, но показного спокойствия не было. Перед Томасом снова был злой непредсказуемый тиран, вокруг которого кружили невидимые клубы удушающего дыма. Напряжение между ними можно было резать ножом и Томас впервые в своей жизни не понимал, как нужно себя вести. Молчать? Поддакивать во всем отцу? Изображать из себя раскаявшегося сына? Джон в раздраженном состоянии подобен бомбе – может сдетонировать от любого звука или писка, неправильного поворота головы или лживого взгляда. - Раз уж ты будешь жить в моем доме, есть мою еду, тратить мое электричество и пользоваться моими вещами, то точно не за бесплатно. Хватило мне твоей матери нахлебницы, не собираюсь содержать еще и ее поганца. «Ее поганца». Не «тебя, ублюдок», не «такого, как ты». «Ее поганца». Джон Колберт оттолкнулся от стола и, смотря на Томаса весь путь до двери, вышел. Томас жадно вдохнул. Он совсем забыл, что нужно дышать, пока отец был здесь. Ладно, чего-то подобного можно было ожидать, хотя ничего хорошего в сложившейся ситуации нет. Итак, он будет работать. Учитывая, что отец ему не доверяет, и уж тем более не позволит работать где-то, где он не сможет это контролировать, это либо работа на дом, либо в автомастерской. Нет, это точно будет работа дома, потому что в мастерской, стоит Джону отвернуться, Томас сразу же сбежит. Слишком рискованно для них двоих. Томас даже представить не мог, что он бы мог делать, чем бы заниматься? Он умел рисовать и стругать по дереву, умел готовить, убираться, зашивать дырки на одежде, чинить кое-что из бытовой техники, вворачивать лампочки. Томас совсем не понимал, что он может сделать. Хотя нет, понимал, кого он обманывает. Большое сознание отца было непредсказуемым, инстинкты Томаса – наэлектризованными и острыми. Пожалуйста, пусть его догадки будут плодом воображения шестнадцатилетнего придурка. Ему стало жарко. Паника от недопонимания поднималась все выше и выше. Дыхание вновь сбилось, Томас не мог сконцентрироваться хотя бы на одной вещи, окружавшей его, дольше чем на две секунды. Сердцебиение сорвалось на бешеный ритм, оно билось у него в горле, разрывая глотку на части. Весь мир стал мягким и расплывчатым, еще сильнее мешая улавливать детали. И именно в этот момент Томас успел на пару секунд поймать взглядом предмет, который Джон Колберт оставил на краю стола. Большая фиолетовая картонная упаковка с презервативами. Томас начал задыхаться. Фиолетовый цвет множился в его глазах, даже когда он их закрыл и спрятал голову в подтянутых коленях. Нет, нет, нет, пожалуйста, нет. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Руки Дэйва на его внутренней стороне бедра, сальные взгляды друзей отца, крошки и кислый запах пива, страх, яркий экран телевизора в темноте гостиной, безучастность отца, Дэйв, страх, паника, рука на бедре, вес тела, сидящего рядом, страх, собственническая рука на его плече, Дэйв, беззащитность, отец, ужас, тревога, чужие руки на его руках… Он накрыл голову руками и впился ногтями себе в голову. До боли, возможно, даже до крови. Выжить, выжить. Пожалуйста, еще немного. Томас был молиться богу матери до тех пор, пока его колени не сотрутся, принять любую другую религию, что угодно лишь бы выбраться отсюда. Всего за одну возможность. Телефонный звонок, отмычка, ключ от наручников. Что угодно и он будет самым набожным на свете, будет ходить в церковь в этой удушающей рубашке и слушать молитвы и проповеди священника, как это всегда делала мать. Но нет. Томас отчего-то знал, что эти мысли - один из множества эмоциональных этапов отчаявшегося человека. следующий за ним - полное разочарование. В себе, в жизни, во всем. Объективно, мамин бог не спас ни ее, ни даровал спасение ее мужи или его сознанию. Ничего. Он не даровал Томасу ответственного полицейского, патологоанатома, соседа, учителя, прохожего. Любого, который бы с пониманием отнесся к смерти матери. Но патологоанатом был другом отца, которому к тому же заплатили; полицейский был безответственным, знаком с матерью, немного с отцом и по этой причине говорил с Джоном о повышении цен на бензин и о том, что американские спортсмены на олимпиаде в последнее время ни черта не занимают, а просто летают в Японию, как какие-то туристы. Они все ушли, а Томас остался. Что, если сейчас загадочным образом подвернется возможность выйти или позвонить, кого Томас выберет? Учительницу, которой больше нельзя доверять? Библиотекаря? Кого-нибудь из наименее болтливых одноклассников? Мистер Блэквуд? Никто из них не стал бы воспринимать его всерьез. Может, с мистером Блэквудом шансы и были выше, но... В конце-концов у него своя семья, своя дочь и свои проблемы. Он смотрел на Томаса, до Джона Колберта и на их дом одинаково терпяще-раздражительным взглядом. Нет, все это иллюзия и пустые надежды его больного создания. люди не терпят грязи в своем доме, а, если на обоях есть пятна, завешивают эти места картинами, заставляют диванами или шкафами. Томас Колберт был достаточно грязным пятном, которое своим присутствием сможет спокойно заляпать целую комнату в доме мистера Блэквуда, если тот когда-нибудь узнает, ЧТО такое Томас на самом деле. Как и Грейс. На ее наверняка чистой кухне и убранной гостиной не найдется темного угла, с которым Томас мог бы слиться. Не стоит даже пытаться. Таким, как он, нельзя показывать себя, рассказывать о себе. Это будет ярлыком на всю жизнь, клеймом, которое прожжет его кожу на затылке. "Этого мальчика изнасиловал собственный отец". Он будет для людей живым подтверждением сплетен, ходящим заголовком в газете, названием уголовного дела. Возможно, Томас не так уж сильно ненавидит методы своей матери. Ведь, в конечном счете, она тоже не хотела, чтобы при виде нее люди думали сначала о жертве домашнего насилия, а потом, если до этого дойдет дело, об Изабелле Колберт, которая умеет потрясающе вязать, вышивать и рассказывает такие интересные истории, что могла бы писать детские книжки. Нет, мать решила упаковать все свои грязные секреты в вакуумный мешок и Томас поступит точно так же. Как там говорится, "не выносить сор из избы"? Отлично, потому что он и не собирался распечатывать что-то постыдное и мерзкое. И именно в тот момент, когда Томас подумал о нераспечатанной пачке презервативов на столе, паника полностью накрыла его.