Fragmented // Раздробленный

Секс - грубый и болезненный. Особенно для избитого тела Томаса. Да и если это вообще можно назвать сексом. Томас не давал чёткого согласия никому из них, хотя и отказа тоже. Но их это не волнует. Прошла всего неделя с тех пор, как отец ударил Томаса в живот и разбил ему губу. На животе до сих пор большой синяк, а голова болит каждый раз, если поставить её в определённое положение или задеть. Но отца это не волнует. Томас плюнул в лицо одному из «клиентов» и получил за это. Томас не просит остановиться. Тогда отец, Дэйв, Бобби или кто-то другой просто найдут другой способ выплеснуть гнев. По крайней мере, он остаётся спокойным на более долгое время после… Пощёчина. Томаса отбрасывает к стене, он прикладывается лицом к холодной краске. Дэйв что-то рычит ему на ухо, но Томас слишком озабочен поиском безболезненного положения, чтобы разобрать слова. Дэйв входит в него сильнее. И быстрее. Это больно.Это действительно больно. Дэйв никак не подготавливал Томаса, прежде чем вжать лицом в кровать в его комнате. По крайней мере, в этот раз это хотя бы кровать, а не куча матрасов в подвале. Отец с Дэйвом прикрутили по всему дому металлические крюки в первую же неделю, как Томас стал шлюхой для друзей отца. Разумеется, самых преданных, что в понимании Томаса было равнозначно слову «отбитые». Теперь Джон мог водить сына по дому, как послушную собачку, с помощью специального запирающего механизма на цепи прикреплять Томаса к металлическим крючкам и уходить. Единственным местом, никак не тронутым строительным мастерством Джона и Дэйва осталась ванная комната, поэтому Джон просто закрывал сына в ней на пятнадцать минут между клиентами, а по завершении долгой ночи – на целый час, чтобы Томас тщательно целиком помылся и пришел в себя. Томас больше не устраивал истерик, как в первую неделю, не молил друзей отца о пощаде и не предпринимал попыток сопротивления. Джон и Дэйв хорошо об этом позаботились, плечо до сих пор ноет. Послушание Томаса дорого им обошлось, но не дороже тех денег, что отец получал за него. Дэйв не взял себе ни доллара из заработанных, вместо этого он пользовался правом вседозволенности в отношении Томаса, и, насколько парню было известно, оставлял за это хорошие деньги Джону Колберту. Но Томаса это не волнует. В этот раз Томас не сказал «нет». Он просто позволил этому случиться. В последний раз, когда он попросил Дэйва остановиться, тот так и сделал. А потом избил его до того, что Томас просто отключился, не в силах справиться с потоком жестоких ударов руками и ногами, которые пришлось терпеть вместо этого. Дэйв стал его новым ночным кошмаром. Отец к нему больше не прикасался, смотрел на него через раз и только водил по комнатам, чтобы прицепить на крюк и уйти. Два часа в день Дэвид или Джон проводят с ним на кухне, наблюдая, как он перемещается от холодильника к столешнице, оттуда к духовому шкафу, а затем к ящику со специями. На короткой цепи сделать это невозможно, но куда забавнее наблюдать, как Томас быстро крутится на кухне, каждый раз нервничая, стоит его взгляду наткнуться на пистолет на кухонном столе. Дэйв коротко стонет, беззаботно заканчивая внутрь и быстро выходя из Томаса. Уходя, он даже не смотрит на него. Томас слышит, как закрывается дверь ванной и включается душ. Томас дрожит от боли, от страха. Он застыл, пока стена удерживала его изломанное тело. Он чувствует, как что-то течёт по внутренней стороне бёдер. Это?.. Или… Это кровь? Томас колеблется, а потом смотрит вниз. Это кровь. Дэйв порвал его или намеренно пустил ему кровь?Много крови. Томас знает, что это плохо. Но этоявно не самое худшее, что Дэйв и отец делали с ним… Даже смешно при мысли от того, как резко Джон и Дэйв поменялись ролями. Хотелось истерически засмеяться. По крайней мере, он всё ещё может стоять, даже если это лишь благодаря стене, которая принимает большую часть его веса. Но Томаса это не волнует. Звуки воды стихают, дверь в ванную открывается, шаги Дэйва ведут его к лестнице и исчезают на первом этаже. Уже через несколько минут Томас слышит тяжёлую поступь отца, направляющегося к нему. Отец хватает Томаса за волосы, отстегивает его руки от металлического крюка и с силой оттаскивает его от стены. Когда они идут по коридору, отец как будто держит Томаса на вытянутой руке. Ему противно. — Вымойся, — рычит Джон и швыряет парня в сторону ванной. Томас тяжело падает на пол от силы толчка, получает свежий ожог на коленях от ворса ковра. Он подумал про себя, что ему действительно следует начать записывать все свои травмы, но что, если кто-то увидит? Что будет тогда? Томас через плечо смотрит на Джона, который даже не удосужил его ответным взглядом, и осторожно поднимается с пола, направляясь в ванную. Еще один забавный факт: трахать Томаса в его комнате может только сам Дэйв, как мог когда-то только отец. Для всех остальных существует подвал. Пусть там теперь почище и стоит хлипкая старая кровать, но еще никто не жаловался. Томас уже голый. Дэйв сорвал с него одежду, как только прижал к кровати. Томас видит новую ссадину на щеке, прямо рядом с той, которую кто-то оставил ему на прошлой неделе. Он смотрит на себя в зеркало. Смотрит на свои раны. Этим Томас занимается каждую ночь. Ожоги от ковра на коленях и локтях, а на щеке свежий синяк от очередной, уже сегодняшней нападки со стороны. Пурпурные синяки от пальцев на горле. Там, где Зак душил его чуть ранее. Или это был Стив? Порез на левой руке. Два дня назад отец швырнул стакан в стену, а затем толкнул Томаса и тот упал на осколки на кухонном кафеле. Он проводит языком по зубам. Они всё ещё там… Пока. Томас знает, что настанет момент, когда ему просто не повезёт. Томас чуть не падает, пока залезает в душ. Его ноги трясутся ещё с того момента, как Дэйв неудобно и больно прижал его лицом вниз, казалось, навсегда. Томас знает, что это длилось недолго, но этого времени вполне достаточно. Я не понимаю, почему он так со мной поступает. Томас думает об этом каждый раз, когда Дэйвприжимает его к себе и не ждёт согласия. В отличие от отца, он хотя бы понимает, насколько грязно и извращенно то, чем они занимаются, а потому и не ждет от Томаса ответной реакции, только подчинение. Он моется быстро, но осторожно. Ему чертовски больно. Томас чувствует пульсацию там, где не должен чувствовать. Чувствует боль там, где обычно ее не бывает. Но он знает, что не сможет заставить отца долго ждать. У него есть час. Но, если отец заснет и забудет открыть дверь ванной, немного больше. Томас заканчивает с душем, одевается, чистит зубы и садился на мохнатый коврик, прижимаясь к бортику ванны. Нужно дождаться, пока за ним придут. Под раковиной стоит старый будильник матери в форме помидора, иногда, в особо загруженные дни, когда ей нужно было убираться в двух ванных комнатах сразу, она наливала чистящее средство в одну ванну, спускалась вниз, а, когда срабатывал будильник, возвращалась наверх. Как она сама объясняла, за временем нужно было следить, чтобы бытовая химия не повредила эмаль ванны и унитаза. Два часа ночи. Это значит, что отец уснул или они с Дэйвом пьют и смотрят телик внизу. Томас все равно не сбежит из запертой ванной, ключа у него нет. Томас уперся взглядом в шкаф с бытовой химией. Мама иногда использовала эту ванную в качестве мини-кладовки, так что всяких порошков, перчаток и чистых тряпок здесь навалом. Порошок. Где-то в коробке с порошком среди множества этих он спрятал визитку мистера Блэквуда еще в далеком апреле. Или это был март? Томас выпрямляется от одной мысли об этом. Он поднялся на колени, доковылял до двери и припал к ней ухом. Тихо. Как в могиле у мертвеца. Томас бросил осторожный взгляд на шкаф с бытовой химией. Когда-то, как будто еще в прошлой жизни, когда он собирал рюкзак для побега, он положил в него заряженный, но выключенный телефон матери. Томас тихо и осторожно, словно остерегаясь перебудить весь мир своими шаркающими движениями, открыл дверцу шкафа. Он совсем забыл, что Дэйв закинул этот рюкзак в ведро для мытья полов. Когда мужчина нашел под кроватью рюкзак, набитый одеждой и снэками, Томасу удалось отвертеться вариантом, что это ему для поддержания сил и приведения себя в порядок после долгих ночей. Дэвид оглядел рюкзак скептичным взглядом и рассудил, что, поскольку Томаса чаще всего запирают в ванной на ночь, пусть это барахло валяется там. Слава богам, что Дэйв не стал в нем копаться тогда. Слава богам, что Томас вспомнил о нем сейчас. Он открыл розовую раскладушку и нажал на кнопку. Экран сначала завибрировал, а потом на черном фоне начала прорисовываться эмблема компании, выпустившей телефон. Томас смотрел на нее, как загипнотизированный, будто никогда раньше не видел телефон. Учитывая, что последние два месяца, пока большинство его одноклассников наслаждаются всеми прелестями лета, Томас почти безвылазно сидит в подвале, его вполне можно сравнить с пещерным человеком. Томас завороженно смотрит на горящий экран, на слегка покоцанный корпус. Он заходит в телефонную книгу. Отчего-то стало любопытно узнать имя человека, которому мама звонила в последний месяц, неделю, день своей жизни. Чаще всего в телефонной книге встречалось имя «Линда». Наверное, это та самая знакомая матери, с которой они работали в детском саду. Или та, что вечно раздавала советы по ведению садоводства? Также здесь встречались такие абоненты, как «Джон», «Миссис Блайт» - ее начальница, «Мистер Эймс» - хозяин овощной лавки, пару женских имен, скорее всего подруг или давних знакомых. Изабелла была единственной в семье, но ее родители умерли, а потому Томас не удивился, что его мать не звонила никому из родни. Его глаза наткнулись на имя «Алекс Блэквуд». Мама звонила ему за неделю до своей смерти. В шесть тридцать утра. Нехорошее предчувствие закралось в душу к Томасу. Он решил проверить, были ли у них еще какие-либо контакты. Может, она ошиблась? История номера «Алекс Блэквуд» говорила об обратном. Мать звонила мистеру Блэквуду в разные даты в разное время, но чаще всего – в последние несколько месяцев. До этого звонки совершались с разрывом пять-шесть месяцев, скорее всего, мистер Блэквуд поздравлял ее с дней рождения или она желала счастья его дочери Виолетте в ее день рождения, но последний месяц… - Черт, - выругался Томас, когда палец соскочил и, вместо кнопки «назад» случайно нажал на «вызов». Он судорожно начал нажимать на команду «сбросить», когда гудки уже шли полным ходом. – Блять, блять, блять. Вызов сбросился и Томас выдохнул с облегчением. Не хватало еще найти проблем на свою голову. Как часто вам звонят мертвецы со своего номера? А, если он не будет перезванивать и сразу доложит отцу? Черт. Черт-черт-черт! Томас готов был пробить стенку шкафчика, но сдержал себя и сжал телефон в кулак до треска корпуса. Как же сильно он сейчас проебался… Может, пока не поздно, написать мистеру Блэквуду сообщением, что это он и он просто проверял телефон? Это слишком глупо. Почему он тогда звонил именно ему. Нет, пожалуйста, пусть мистер Блэквуд просто проигнорирует это. Ему же наверняка звонит множество людей за день? Может, Томасу повезет и вызов чудесным образом затеряется? Нет, все это чушь собачья, нужно выключить телефон, обратно, пока не стало слишком поздно. Если отец об этом узнает, он прострелит ему второе плечо. Томас еще не полностью восстановился после того случая, когда он плюнул в лицо кому-то из друзей отца и Джон, узнав об этом, со злости избил его. Томас, кажется, тогда упал на что-то, хотя… Блять, ладно, он ничего не помнил о том, что было тогда, так что легче думать, что это все сделал отец. Проснулся он в тот момент, когда над его телом хозяйничал какой-то мужчина. Томас лежал в комнате матери, а вокруг все было в крови. Куча старых разорванных простыней и наволочек, которые служили тряпками валялись здесь и там, взгляд все время мутнел, зрение было расфокусированным. Томас даже не пошевелился. Через несколько часов, когда ему стало лучше, он понял, что это был импровизированный больничный кабинет. Томас впервые за это лето признался себе, что, будь это желанием одного из вонючих мужиков, которые приходили к нему, он бы тоже не пошевелился. Но было кое-что, что въелось в его память, как ржавчина в металл. В какой-то момент, мистер Дэкстер, тот самый палогоанатом, зашивающий его рану на боку так бережно, в очередной раз промывая руки в тазике с водой, обернулся к Джону и произнес: - Это все пахнет уголовщиной, Джон, ты понимаешь? Ты втянул меня в это с Изабеллой и втягиваешь теперь с Томасом. Мне своя шкура тоже дорога, если хоть одна живая душа прознает, чем вы здесь занимаетесь, мы все попадем за решетку. Мистер Дэкстер вытер руки о полотенце и начал рыться в своем саквояже, доставая и сравнивая разные маленькие ампулы. - Я вколю ему еще обезболивающего, таблетки оставлю вам… - Заражения крови не будет? – перебил его Дэйв, скрестив руки на груди. Зрение Томаса по-прежнему было расфокусированным, так что он не мог видеть выражение лица доктора Дэкстера. Доктор вздохнул. - Я сделал все, чтобы предотвратить это, но, если вы вытворяли с ним что-то еще, я не могу ручаться за его состояние. – Доктор встал и принялся распечатывать шприц для инъекции. Укол вышел острым и неожиданным, что Томас крупно вздрогнул, но, к чести мистера Дэкстера, он не стал его трогать или удерживать. Наверное, еще продолжало действовать успокоительное, которое ему вкололи до этого. – Отныне можете рассчитывать на мою помощь лишь один раз: когда я буду делать заключение о причине его смерти. И то, если его тело будет выглядеть как будто он самоубийца или смерть наступила по естественным причинам. Мне не нужны проблемы, Джон, и, если ты не начнешь лучше себя контролировать, я тебе тоже помогать не стану. Я делаю это исключительно по просьбе Дэйва. - Я ценю это, Тони, - Дэйв похлопал доктора по спине и примерно после этого момента Томас не помнил дальнейших событий. Рана была на боку с левой стороны. Так Томас узнал, что пистолет, которого он шарахался целый месяц, все это время был не заряжен. Томас не слышал и не видел, что говорил и делал доктор, но, должно быть, ранение было серьезным, поскольку он на целую неделю был освобожден ото всех дел, даже от приготовления еды, а Дэйв с отцом писали о его состоянии и самочувствии мистеру Декстеру каждый день. Потом все стало как прежде, только плечо теперь побаливало при движении им. Зато эта боль была напоминанием: он ходит по настолько тонкому льду, что один неверный шаг – и его жизнь легко отнимут. Проблемы не нужны никому, а Томас был их самой главной проблемой. Пронзительный писк рингтона был таким оглушительным, что Томас испугался за сохранность своих ушей. Он начал судорожно зажимать оба динамика и одновременно пытаться сбросить вызов. Кто бы это ни был, Томас не собирался иметь с этим дела. - Да твою ж мать, - выругался Томас, ругаясь одновременно и на себя, и на свои короткие пальцы. - Алло, Бэлла? – женский голос, донесшийся из динамика, был очень тихим, но в абсолютной тишине второго этажа даже шепот мог бы сравниться со взрывом атомной бомбы. Томас быстро глянул на имя звонившего. «Алекс Блэквуд». Может, это был старый номер мистера Блэквуда, который он сменил? Но тогда почему звонящая девушка назвала сокращенное имя матери? Сегодня абсолютно точно неудачный для Томаса день. - Бэлла, ответь! – потребовала девушка на том конце провода. – Если ты что-то говоришь, то я тебя не слышу, лучше перезвони. - Алло, - сиплым голосом ответил Томас. Энтузиазм звонившей женщины сразу же пропал, когда вместо «Бэллы» ей ответил мальчишеский голос. Томас сам не понимал, отчего решил вступить в диалог с незнакомкой. Может, чтобы сейчас все выяснить, и она больше ему не звонила. А, может, его слишком соблазнила мысль о том, что реальный мир за пределами закрытого дома был прямо в его руках. Эта девушка была оттуда, из реального мира, она жила снаружи. - Эм-м, - неловко протянула девушка на том конце трубки. – Я искала Бэллу, - напомнила та о причине звонка Мама умерла почти два года назад. Похоже, они с этой женщиной общались не очень тесно. - Изабелла умерла, - эти слова дались Томасу со скрежетом. – Это Томас. Я просто проверял ее телефон. - Томас? – кажется, это имя было незнакомо собеседнице. – В смысле, умерла, подожди, я не… Оу, - кажется в ее голове все встало на места. – Ты… Ты Томас Колберт, верно? - Да. - Ч-черт, - выругалась девушка, причем звучало это так, будто при этом она даже не разомкнула челюсти. Из динамика послышался глубокий вдох и выдох. – Прости, я не… Твою ж мать, - это было сказано очень тихо и явно не для ушей Томаса. – Томас, я не знала, что это номер твоей матери. Клянусь, это не какая-то шутка или прикол. Я не… извини меня. - Все в порядке, - ровным голосом ответил Томас. - Меня зовут Виола, мой отец отдал мне свой старый телефон и, похоже, я удалила отсюда не все его номера. Ты честно на меня не злишься? Виола. Неужели? - Виола Блэквуд? – решил уточнить Томас. - Виолетта Блэквуд звучит куда солиднее, но да, это я, - непонятное облегчение сквозило в ее голосе напополам с напряжением. – Так ты… - Я не злюсь, - Томас посмешил ее успокоить. – Хотя… Ладно, эта ситуация странная и паршивая от начала и до конца. Виола громко фыркнула в динамик. Странное облегчение одновременно накрыло их обоих. - Еще бы, - произнесла Виола. – Я пыталась созвониться с подругой. У нее какие-то неполадки с телефоном, наверное, эта паразитка просто перепутала цифры местами, как обычно. Томас слабо усмехнулся. Очень похоже на него, когда он в восьмом классе постоянно путал такие числа, как 76 и 67. - Ее зовут просто Бэлла, не Изабелла. Наверное, стоило сразу понять, что это звонит не она… - Вы друг друга стоите, - саркастически заметил Томас. – Она путает цифры, а ты буквы. - Ха-ха, - ехидным, но беззлобным голосом ответила Виола. – Десять очков за находчивость. – На несколько мгновений между ними повисло неловкое молчание, разбить которое первой решила Виола: - Так… ты всегда проверяешь телефоны так поздно? Ты ведь живешь в Огайо, да? - А ты в Айове, - подстегнул ее Томас. – У нас не то чтобы сильная разница во времени. - Создается ощущение, как будто в прошлой жизни ты был вредной ехидной, - хихикнула Виола. - А ты? – Томас даже выгнул бровь. - Я? – кажется, Виола не ожидала, что ей нужно будет задуматься над этим. – Ну, у меня есть несколько вариантов, вообще-то, - похоже, ее динамик располагался настолько близко ко рту, что Томас мог слышать, как она барабанит пальцами по подбородку. – Я даже сама не знаю. Папа любит называть меня сорокой, потому что я постоянно трещу, таскаю в свою комнату всякое барахло - хотя, спешу заметить, это совсем не так -, а еще за то, что я постоянно везде ношусь. Мама называет меня козой, но не всегда, только в те моменты, когда я сделаю что-нибудь эдакое раньше, чем она узнает. Томас заслушался до такой степени, что не сразу понял, что Виола закончила говорить. Наверное, нужно было сказать что-то такое, чтобы продолжить разговор. - Что-то эдакое? – решил уточнить он. - Нуу, - кажется, у Виолы было из чего выбрать. – Как-то я набила татуировку на щиколотке. Это крохотный цветочек и в дополнение ко всему татуировка вышла еще цветная. Если ходить в носках все лето, она бы и не заметила. - Но она заметила? – догадался Томас. - Очевидно, умник, - по интонации Томас понял, что Виола в шаге от того, чтобы закатить глаза. – Так ты не расскажешь, почему не спишь в такой час? Томас сглотнул, но ничего не ответил. Что он мог ответить такому человеку, как Виола? Он решил остановиться на наиболее безопасном варианте. - Не могу уснуть, - это была чистая правда, спать ему не хотелось. - Сделаю вид, что поверила, - легко отмахнулась Виола, но допытываться дальше не стала. – Как насчет еще немного поговорить? Или ты куда-то торопишься? Вопрос застал Томаса врасплох. С одной стороны, правильнее было бы повесить трубку и больше никогда не рисковать своей шкурой, звоня по этому номеру, но Виола… Она на самом деле производила человека, который может болтать сутки напролет, как настоящая сорока. Факт того, что она не стала его журить и выманивать правду о причине бессонницы показывал ее как совершенно другого человека. Томас еще не встречал кого-то похожего типажа. Она была… спокойной? Нет, Виола была взбалмошное ехидной бунтаркой, хватило трех минут тридцати семи минут разговора, чтобы в этом разобраться. Это были самые спокойные три минуты тридцать семь секунд за последние полгода. Он впервые за два года почувствовал себя человеком. Впервые за последние два месяца забыл на несколько минут, что он – вещь, которую покупают каждую ночь. Реальный мир, в котором жила Виола и в котором никогда не жил сам Томас приоткрылся ему всего на четыре минуты и заворожил Томаса. Черт. Томас опустил голову в подтянутые колени, как будто Виола могла его видеть. С Виолой было так легко. Она словно была той самой деталью паззла, которую он потерял, часть механизма, что привносила гармонию. Было слишком соблазнительно упускать что-то подобное из-за собственной трусости. Было слишком опасно висеть с ней на проводе… - Томас? Томас вздрогнул. Он не сразу понял, откуда его зовут: из-за динамика или за дверью. Он дернулся и припал ухом к двери. Все так же тихо. Не слышно ни дыхания, ни чужого копошения. Похоже, Дэйв ушел, а отец все так же уснул на первом этаже. - Томас? – снова позвала Виола. - Да, я… - дыхание стало сбитым. – Извини. - Ничего страшного, - отмахнулась Виола. – Я спрашивала, хочешь ли ты еще поговорить? - А твоя… твоя подруга будет не против? – все-таки не стоило забывать, что у Виолы есть и свои дела, намного более интересные и важные, чем торчаниес Томасом на одной линии. К тому же, он был в шаге от того, чтобы не задохнуться от паники. - Бэлла? Нет, - успокоила его Виола. Раздался звук открываемого окна. Или закрываемого? – Я считаю куда лучше встретиться с ней завтра и вбить номер заново, иначе она и так будет делать мне мозги все лето. Все лето… Похоже, Виола привыкла долго не спать летом. - Знаешь, не то чтобы я и во время учебы ложусь в десять, как все послушные дети, - отшутилась Виола. Томас совсем не заметил, как сказал последнюю мысль вслух. Он невесело хмыкнул и услышал, как Виола, услышавшая этот звук, передразнила его, прижав губы к самому динамику. Скрип. - Мне пора, - резко оборвал Томас, и, прежде чем Виола успела что-либо ответить, сбросил вызов.