Fragmented // Раздробленный

Томас думал о том, как могло бы выглядеть его надгробие. О том, как оно могло бы у него выглядеть, если бы было.   Серое или черное? Буквы его имени и годов жизни были бы напечатаны на специальном принтере или выбиты? Был бы он гладким и ровным или слегка шершавым? И были бы на его памятнике какие-нибудь слова. Например, «самому чудесному сыну», «здесь покоится добрейший человек» или «он жил ради всех». Любая из этих надписей была настолько же слащава, насколько абсурдна. Надписи на могильных памятниках - это вообще неразвитое направление в литературе, если вдуматься. Нужно уместить в одной строке то, что идеально опишет суть человека. рассказ в семь слов. Наверное, тяжело осознавать, что ты не знаешь, какую надпись выбрать для человека, с которым прожил всю жизнь ну или какую-то ее часть. На надгробии Изабеллы Колберт было написано: «Покой душе твоей». Надпись посоветовал священник, который пришел к Джону выразить свои соболезнования в связи с утратой жены. В то время последнее, о чем заботился Джон было надписью на надгробии. Если бы мистер Хэддс не посоветовал ее, Джон бы спокойно поставил на могилу камень с цифрами и именем. Томас был благодарен мистеру Хэддсу за подобное вмешательство, хотя сам священник, разумеется, об этом никогда не узнает. Кто-то вставил ключ в замочную скважину и Томас мгновенно открыл глаза. Ключ со скрипом провернулся два раза и дверь открылась. Немного света пробилось внутрь, хотя стало ненамного светлее. Джон Колберт с размаху ударил по выключателю и Томас зажмурился от яркого света, забравшегося под веки. Он рефлекторно дернул руками, чтобы прикрыть глаза, но только звякнул короткой цепью. Он отшатнулся от прикосновения отца к затылку, но не издал и звука. Джона, кажется, это вполне устроило. Он схватил Томаса за запястья и дернул на себя. Томас сдавленно прошипел, за что получил недовольный взгляд. Колберт-старший грубо опустил голову сына, надавив на затылок и Томасу не осталось ничего кроме как подчиниться. На его глаза легла плотная темная повязка и Томас снова очутился в непроглядной тьме. Он дернул головой, пытаясь сбросить с себя ткань, но получил за это лишь подзатыльник. - Не дергайся и веди себя нормально! – рявкнул отец. Этого было вполне достаточно, чтобы оставить и без того тщетные попытки. Джон крепко затянул узел на затылке. Для чего отец все это делал? Что он хочет сделать на этот раз? Дрессировать? Ответом Томасу послужило тихое позвякивание и давление на запястья. Внезапно металл на руках щелкнул и раскрылся. Томас едва успел протереть ноющие раны, как тут же его хлопнули по рукам. - Поднимайся, - Джон схватил парня под локоть и рывком поднял с груды матрасов. В темном подвале с маской на глазах Томас не видел совершенно ничего, но зато остро чувствовал раздражение и нетерпение отца. Он сделала пару шагов по наитию и споткнулся о матрасы, которые за ночь немного съехали в бок. - Аккуратней, - догнал его ворчливый тон отца. Томас почувствовал, как сильная рука отца легка на его бок и подтолкнула вправо, в сторону от матрасов. Его вели наружу. Его вели наружу? Да, черт возьми. Но вот… для чего? Томас постарался убрать на второй план свои взбудораженные эмоции и идти ровно. Не чтобы он знал наощупь, где начинаются подвальные ступеньки, но пытался интуитивно почувствовать их начало. Он запнулся о первую же ступеньку и только рука отца, вовремя вцепившаяся в воротник его футболки, уберегла парня от столкновения с лестницей. - Ты специально, что ли, мать твою? – Томас вздрогнул от громкого голоса. – Ну иди, что встал?! - Я не специально, - тихо пробормотал Томас. Он понял, что его не будут бить за неосторожность, выпрямился и постарался преодолеть остаток лестницы, поднимая ноги как можно выше. Идти с завязанными глазами по лестнице, по которой не ходил до этого, было невообразимо сложно. Когда сквозь повязку начал резать солнечный свет, Томас понял, что они уже близки к выходу. Он силой подавил в себе желаний ткнуть отцу локтем под ребра и попытаться выбежать из дома. Он не знает, открыты ли двери, отец сильнее его и Томас безусловно потратил бы драгоценное время, пытаясь стащить с себя повязку. Нужно ждать. Парень перестал себя жалеть еще этой ночью. Если он хочет выбраться отсюда, а он впервые в жизни тверд в этом желании, нужен хорошо продуманный план. После последней неудачной попытки побега Томас на плохом счету у Джона, а это значит две вещи: перовая – теперь Джон будет ждать от него чего-то подобного, второе – он непременно примет меры, чтобы убить в Томасе это желание. Отец вцепился ему в плечо и повернул его направо, к лестнице на второй этаж. Там находится всего две комнаты, которые могли представлять хоть какой-то интерес для Джона: ванная и собственная комната Томаса. Как Томас и ожидал, его впихнули в ванную комнату. Этот запах белизны и порошка настолько въелся в эту комнату, что его, наверное, уже ничего не смогло бы вывести. Томас жутко волновался, потому что не знал, чего ждать. Да, у Джона был спокойный голос, но на этом все заканчивалось. Очередное затишье перед бурей, каких в последнее время стало много. Младшему Колберту оставалось только молчать, подчиняться и собирать информацию. Его втолкнули в ванну и Томас подчинился. Отец сдернул с него всю одежду с боксерами и Томас не возразил, быстро вздрогнув от ощущения холода на коже. Кран открыли на полную, ледяная вода с шумом полилась на его ноги. Томас втянул воздух и постарался сделать шаг назад от ледяной лужи. Томас как будто только сейчас вспомнил, что провел все это время без еды и воды, поэтому сухие потресканные губы оказались для него полной неожиданностью. Он хотел пить, и хотел убежать от неприятного ощущения в ступнях. - На месте, - скомандовал отец, потянув его руки на себя. Томас почувствовал, как на запястьях что-то смыкается и тут же хотел запротестовать. – Заткнись и стой! – отец пресек его невысказанную просьбу. Томас остановился, как ему и скомандовали. Похоже, отец повернул кран в сторону, потому что уже скоро вода потеплела и Томас перестал покрываться мурашками. Он ожидал от отца каких-либо придирок или замечаний на счет его непереносимости холода, но тот ничего не говорил. Раздался характерный металлический звук: лейку для душа сняли с поддерживающего крючка. Почти сразу же на голову Томаса полилась вода, что заставило его сжаться от неожиданности. Джон, ничего не говоря, надавил сыну на шею в немом приказе опустить голову. Томас послушался. Он жадными глотками старался заглотить как можно больше воды, но ее, как назло, все время было недостаточно. В итоге он повернул голову влево, чтобы отец не заметил, и припал губами к собственному плечу. Вода, стекающая с головы на шею, а оттуда – по плечам, ловилась гораздо лучше, но и ее было недостаточно. Томас почувствовал себя одичавшим зверем, выбравшимся во время засухи к водопою. Вода еще ни разу в жизни не была такой вкусной, пусть и была водопроводной. Томасу было плевать, что она какая-то жесткая, перенасыщенная известью, калием или какой-нибудь накипью. Он жадно глотал все, что успевал поймать, потому что не был уверен, будет ли у него еще доступ к воде. Томас заставил себя прекратить глотать воду, потому что, какой бы она не была вкусной, она все еще остается нефильтрованной и от нее может заболеть живот. Из-за плотной повязки вода затекала в нос или задерживалась на глазах, вызывая ужасное желание проморгаться или потереть их, но он старался не обращать внимания. - Я сказал не дергаться, - низкий угрожающий голос отца запустил новый табун мурашек вдоль спины. - Повязка, - осторожно произнес Томас, поворачивая голову так, чтобы его нос вновь не залило. – Она… она мешает. Почти сразу же рука Джона дернула за плотную черную ткань и та, больно задев нос и уши, оказалась на его шее и теперь болталась там. На его голову налили холодный шампунь и Томас закрыл глаза, чтобы пена не попала ему в глаза. В какой-то момент отец всучил ему в руки лейку, и он старался держат ее ровно, чтобы вода не попала на Джона. Капли воды бились о дно ванны и о кафель. Нервы Томаса были на пределе, поэтому он заставил себя прислушиваться к звукам. Если он ограничен в зрительном канале информации, он обязан использовать слуховой. По большей части его глаза были закрыты, но, несмотря на всевозможные опасения, отец ничего не предпринимал, только мылил его волосы. Лейку забрали, и теплая вода смыла остатки пены. - А теперь повернись спиной и стой нормально, - хмуро приказал Джон. Томас бросил на отца испуганный взгляд и не без опаски начал поворачиваться. Это было неудобно, учитывая, что его руки были привязаны к смесителю, но Томас постарался не создавать проблем. Он смотрел на конденсат на плитке, стараясь не выдавать своей реакции на чужие прикосновения. Маленькие капли объединялись в большие и под гнетом собственной тяжести устремлялись вниз, рисуя на белой плитке бесцветные неровные дорожки. На этот раз тоже ничего не произошло: Джон Колберт ничего не сказал и ничего не сделал, продолжая отрывистыми и не особо тщательными движениями тереть спину сына от многодневной грязи. Должно быть, отец думал, что от Томаса будет нести чем-то неприятным, поэтому вымыл его тело целых два раза. Когда все было окончено, Джон развязал темную повязку на шее Томаса, сполоснул ее в раковине и выжал. - Может… - Осмелился предположить Томас, на что сразу был вознагражден острым испытующим взглядом отца. – Не нужно ее надевать? Я ведь все равно знаю, где что находится… - Самый умный? – Джон хлестанул Томаса мокрой тряпкой по боку, но ничего больше не добавил. Он принялся развязывать запястья Томаса, а черная тряпка так и осталась лежать в раковине. Томас старался делать мысленные пометки в голове, которые смогут помочь ему подобрать язык общения с отцом, но решил лишний раз не открывать рот. Отец и сам не знал, что делать в данной ситуации. Это объясняла и молчаливость, и повязка, и раздражение на любое неподчинение Томаса. Наверное, любой бы вел себя так, если бы держал собственного сына взаперти. Но это не отменяло того, что Томас в ответ так же не знает, что делать и боится его. «Собирай информацию и выживай», - дало краткую установку сознание. Томасу разрешили взять полотенце и вытереться под внимательным взглядом отца. Джон как будто бы все время ждал, что парень достанет непонятно откуда что-то острое или вытворит очередную глупость. Томас не собирался делать ничего из этого, предыдущие два побега все-таки научили его кое-чему. Он вытерся досуха и надел новые чистые вещи, которые отец заранее приготовил на шкафчике с бытовой химией. Одежда была мягкой, выстиранной, из его шкафа. Томас не думал, что отец специально будет стирать для него вещи. Они спускались по лестнице в полном молчании. Крепкая рука отца медленно легла на шею и Томас еле сдержал вздрагивание. Вот черт. Ладно, успокойся. Толчок в спину: - Иди быстрее. - Хорошо. С каждой ступенью, ведущей вниз, Томасу казалось, что он уходит в могилу. Звуки шагов слились со звуком гвоздей, забиваемых в крышку гроба. Он словно оказался на похоронах матери. На своих собственных похоронах, если они вообще будут. Отец пинает матрасы, чтобы они стояли ровнее, затем толкает Томаса на них. Быстро, пока парень не успел сориентироваться, заключает его запястья обратно в наручники и Томасу хочется завыть от ужасного трения металла о свежие раны. «Терпи и жди» Джон Колберт что-то задумал и Томас знал, что ничего не сможет сделать против. У него еще недостаточно информации: открыты или закрыты теперь двери и окна, где отец хранит деньги, носит ли теперь с собой оружие, потому что Томас заметил, как на его боку что-то выпирало, и, как бы он не пытался себя убедить, это был точно не член. Томас попытался успокоиться, хотя неровное дыхание ему только мешало. Очевидно, Джон уловил эту нить сильного волнения, поэтому одарил сына насмешливой ухмылкой. Железная дверь подвала хлопнула так, будто ее хотели разбить и на этот раз Томас не сдержал вздрагивания. Что-то должно произойти. Что-то уже происходит. Как ни странно, в подвале паника накатывала на него с необычайной легкостью. Пальцы мелко задрожали, а их кончики стали ледяными. Тяжесть в животе ощущалась почти физически и было непонятно, как от нее избавиться. Томас осторожно обхватил пальцами холодные звенья цепи и потянул их на себя. Слишком короткая. Максимум, что можно в таком положении – спать с притянутыми к груди руками, но опустить их ниже не получится. Томас прикусил губу, сжимая ладони в кулаки. Он догадывался, что с ним произойдет сегодня, знал это, как неизлечимо больной знает о приближении смерти. Но никто не говорит, что неизлечимо больные готовы к смерти. Никто не готов к такому. Томас был бы рад сказать, что лучше смерть, но он не хотел этого.  Он хотел…Впрочем, какая уже разница? Нераспечатанная коробка с презервативами все так же стояла на столе. Отец не выключил свет, когда выходил, так что Томас мог смотреть на нее сколько угодно. Томас закрыл глаза. Сердце, судя по ощущениям, бухало где-то в горле и висках одновременно. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Бешеное, не позволяющее себе остановки или передышки. Руки вспотели и Томас вытер их о старую простынь. Губы высохли и почти потрескались, Томас облизнул их. Сердце то замедлялось, то возобновляло свой беспокойный ритм и Томас был не в силах контролировать это. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Ты не здесь. Терпи, молчи и собирай информацию. Томас знал, что с ним произойдет, знал, что может запомнить как можно больше деталей, подробностей, лиц и имен, оставить повсюду как можно больше отпечатков, волос и следов своей крови, но все это было бы бесполезно. Отпечатки матери были повсюду в этом доме. Полицейские знали, что его мать жила в этом доме и здесь же умерла, но ни наличие отпечатков, ни расческа с ее волосами, ни капли крови, наверняка оставшиеся на полу в гостиной, не помогли следствию. Для общественности Изабелла Колберт свалилась с лестницы и была похоронена на кладбище за городом. У Томаса была целая куча информации, которую он мог рассказать участковому, патологоанатому, священнику, учителям или даже Грейс. У Джона Колберта был знакомый патологоанатом, знакомые в полиции, начальник, который рассказывал любому мужчине, приходящему чинить машину, как старший-Колберт опечален трагедией и как беспокоится за нестабильное состояние сына, на чьих глазах мать умерла. Джон Колберт исправно выполнял свою работу, был вежлив с прихожанами церкви, которые после смерти Изабеллы словно облепили их дом, он бесплатно подправлял им заборы и проводил диагностику двигателя, одалживал инструменты или газонокосилку. Джон Колберт был хорошим парнем, стойко пережившим утрату жены. Томас Колберт был его закрытым необщительным сыном, о котором толком никто ничего не знал. Томас Колберт сидел в подвале отцовского дома, посаженный на цепь, как собака и шел уже третий день, как он ничего не ел и не пил. Томас Колберт был и его не было. Люди почему-то иногда заставляют себя не обращать внимание на тех, кто потерял родственника, будто человек резко становится чумным. Поэтому, когда железная дверь заскрипела и открылась, Томас Колберт повернул голову и сам не понял, был он здесь или его не было. На пороге стоял Дэйв и это все перемкнуло. Словно его старые джинсы, линялая домашняя рубашка или сальный взгляд подсказали Томасу это. Он обязан быть здесь. Обязан выжить. Потому что он – не его мать. Потому что он всегда выбирал драться, выбирал бежать, снова и снова. Потому что жизнь принадлежит ему, и она точно стоит того, чтобы переиграть Джона Колберта и наконец-то убежать куда-нибудь подальше, как ненормальный повернутый ребенок. Шаг Дэйва внутрь комнаты, закрытие двери. Томас выпрямился и отклонился ближе к стене. - Как-то душно здесь, - протянул Дэйв, кинув куртку на стол. Томас ему не ответил. Он знал, что это будет, догадывался, что произойдет нечто подобное, как каждый раз, когда он был у себя в комнате наверху, а вместо Дэйва на запах в его комнате жаловался отец. Дэйв подошел к Томасу и отлепил его от стены. И вот тогда Томас понял, что он не готов ни на йоту. - Нет, нет, - залепетал он, а цепь зазвенела по батарее. – Не нужно, нет… Рука легла на его рот, сжав губы и щеки. - Я не хочу тебя слышать, - голос Дэйва был мягким, но таким устрашающе низким, что Томас прекратил любые попытки уговорить его. Дэйв заставил Томаса сесть на матрасах и поднял его голову вверх за подбородок. Нет, это все точно иллюзия, Томас сошел с ума. Отец не отдал бы его другому человеку. Джон Колберт был монстром, но он был монстром-собственником, он не мог… Резкий рывок отвлек его. - Перестань крутиться, - Дэйва как будто даже забавляло такое потерянное поведение Томаса. Дэйв расстегнул молнию на своих джинсах, удерживая Томаса за плечо и не давая ему отвернуть голову. - Ты можешь помочь мне, а можешь делать по-своему, но, Томми, - Томас поджал губы от противного прозвища. – Разве Джон не сказал тебе, что будет за неподчинение? Томас поднял глаза на Дэйва. Дэйв ехидно усмехнулся, стоило ему увидеть недопонимание. Томас вздрогнул от ощущения холодного металла, приставленного к его виску. Он не заметил. Как он вообще смог упустить пистолет в руках Дэйва. Тело Томаса оцепенело, но он заставил себя скосить глаза влево. Его дыхание стало поверхностным, виски сдавило невидимой силой. Дэйв тем временем убрал пистолет от его виска и сделал шаг назад, наводя дуло на самого Томаса. Нет, он этого не сделает. Не сделает же? Он здесь за другим… Дэйв повернул пистолет в сторону, вытащил магазин и показал Томасу, что он полный. - У вас в подвале толстые стены, Томми, а этот калибр достаточно маленький, чтобы не производить много шума. – Щелчок магазина, вставшего на место. – Я не хочу тебе вредить, уверен, что ты бы тоже этого не хотел. На улице шума будет не больше, чем от упавшего листа железа, у вас его полно в гараже, да? Томас кивнул, не отрывая взгляда от пистолета. Дэйв не выстрелит в него без крайней нужды, Томас уверен, однако… Теперь он ни в чем не уверен. - Оставим его пока здесь, - у Томаса от сердца отлегло, когда Дэйв оставил оружие на столе, а вместо него оторвал один презерватив от ленты. Он сократил расстояние между ними, и рука крепко схватила Томаса за волосы. – Я знаю, что ты создал Джону много проблем, не добавляй еще и себе. Хватка на волосах Томаса ослабла, и он остался сидеть перед расстегнутой ширинкой Дэйва. Выпирающая ткань не скрывала того факта, что, в принципе, работы Томасу предстоит немного. Дэйв был готов уже более, чем наполовину. У Томаса сердце провалилось в живот, когда он представил, где в итоге окажется это внушительное достоинство. От этих мыслей его замутило. Дэйв запустил пальцы ему в волосы и грубо дёрнул голову к своему паху. Потеряв равновесие, Томас схватился за бедро Дэйва. Почувствовав, как под тканью джинс перекатились литые мышцы, Томас вдруг залился краской. Это было странное чувство, отличное от того удушливого стыда, которое он ощущал ранее. И рука Дэйва в волосах стала восприниматься совсем по-другому. — Открой рот и бери полностью. Заденешь зубами — выбью к чёртовой матери, — сказал он Томасу. Томас зажмурился, вдохнул поглубже и исполнил распоряжение. В первую секунду он подумал, что его затошнит, но… от Дэйва приятно пахло. Вероятно, он успел сходить в душ, перед тем, как прийти. Едва ли всё происходящее могло отличаться от других наказаний. Отец мог быть жесток, мог избить его, мог пустить по кругу вместо лучшего друга, позволить Дэйву выстрелить в него. Это было для Томаса самым меньшим из зол. Это не были события в гостиной год назад, когда его ноги превратились в кровавое месиво, когда всё происходящее казалось настолько болезненным и абсурдным, что в пору было умереть. Сейчас… всё намного лучше. Совершенно внезапно в голове Томаса появилась картина того, как они выглядят со стороны. Едва только он осознал, что всё происходит на самом деле, и член Дэйва действительно у него во рту, и ему это… — Хватит, — Дэйв нетерпеливо отстранил его, словно мог почувствовать подступающую рвоту Томаса. Томас жадно хватанул воздух, едва не поперхнувшись обилием слюны и смазки. Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Дэйва, не скрывая своего раздражения. Тот не заметил его взгляда, затащил на кровать и прижал лицом к матрацу. Томаса затрясло. — Подожди, — прохрипел он, опершись на руки. — Голос прорезался? — усмехнулся Дэйв. Он переместил ладонь с его шеи на волосы, другой рукой раскатал на себе презерватив и направился к тесному входу в тело Томаса. Вдавив его в матрас, он проник в него резким движением. Томас подавился криком. Весь сжался и задрожал, на глаза выступили слёзы и те, вместе с криком впитались в постель. Он отчаянно скомкал простынь и попытался поглубже вдохнуть. Он правда не думал, что это будет настолько больно. Тело абсолютно не поддавалось на собственные уговоры. Томас ощутил, как его почти скрутило. — Лучше расслабься, — посоветовал ему Дэйв. Это было уже третий шаг благодетели. Весь этот вечер казался форменным безумием, мысли в голове Томаса крутятся, быстро, сумбурно. Он просто не успевал за ними. Ему больно, унизительно, но ведь с другой стороны этого отец и добивался. К горлу сейчас же подступил тошнотворный ком. Каким же он все-таки был идиотом, когда хотел сбежать. Дэйв подался вперёд, медленно взяв его на всю длину. Резкая боль сменилась тянущей. Томас буквально чувствовал, как внутри всё пульсирует, сопротивляясь вторжению и даже если бы он пытался убедить себя, что всё в норме, то успокоиться бы не вышло. Все полости мгновенно сжимались от паники, от неизвестного доселе странного и не бывалого напряжения. Поясницу прострелило болью, ноги будто отнялись. Он впился зубами в ладонь, чтобы подавить жалкое рыдание, которое уже клокотало в груди. Дэйв не стал дожидаться, пока Томасу полегчает. Он начал двигаться. Не резко, но глубоко, подстраиваясь под собственное удовольствие. Не прошло и минуты, как Томас начал хрипеть от боли. Дэйв отрешённо думал, что не так уж и много ему досталось. Понадобилось немного времени, прежде чем напряжение забрало у Томаса все силы. Его плечи расслабились и поникли, он больше не сопротивлялся вторжениям Дэйва, только сипло дышал в ладонь и сжимал в кулаке хрустящие простыни. Под его жалобные всхлипы в теле Дэйва стала постепенно подниматься волна жара. Он навалился на Томаса всем весом, прижав его к постели, и брал его резкими, глубокими толчками. Наблюдать за чужим унижением всегда было приятно, ещё приятнее было унижать кого-то. Кого-то вроде младшего Колберта пару месяцев назад, наблюдая за его внутренней борьбой и внешним повиновением или кого-то вроде младшего Колберта сейчас, что уже начал забывать, что такое борьба. Полностью лишённый чувства собственного достоинства и важности, но переполненный безграничной верностью и покорностью, он выглядел так смешно и глупо. Так жалко в своих попытках угодить своему отцу. Всё это ничего ему не стоило, потому что в сути, он и сам не думал, что имеет какую-то цену. Томас Колберт — один большой комок комплексов, неуверенности в себе и дурных привычек. Томас Колберт, который верен Джону не из-за страха или собственной выгоды, а просто потому что по-другому он не умеет. Он не представляет свою жизнь без его покровительства, не представляет себя без его внимания. Какого угодно. Даже такого жестокого и унизительного. Дэйв даже не скрывал своё довольство стороннего человека. Каждый раз он замечал этот взгляд: взгляд побитой собаки, что у отца, что у сына. Именно этот взгляд так злил его и одновременно заставлял растягивать улыбку. Томас был таким жалким, но именно это Дэйву в нём и нравилось. Ему нравилось, что он уговорил Джона использовать мальчика именно таким способом, а не иначе. Дэйв кончил. И вроде бы ничего особенного, но этот раз определённо отличался от его предыдущего опыта. Выскользнув из обессиленного тела, Дэйв избавился от презерватива, вытерся краем простыни и привел одежду в порядок. Томас тяжело дышал, время от времени по его спине пробегала нехорошая дрожь. Он не предпринимал попыток встать, а Дэйв, от чего-то, не спешил его подгонять. В воцарившейся тишине было слышно только застегивание молнии и судорожное дыхание Томаса. Неожиданный стук в дверь заставил вздрогнуть и Дэйва, и Томаса. Первый раздраженно глянул на дверь, а второй болезненно охнул и в ужасе посмотрел на мужчину. — Дэйв, — раздался с той стороны голос Джона Колберта, — Время подошло. Дэйв слышал испуганное дыхание Томаса за своей спиной. Несмотря на боль и усталость, он попытался забиться в угол кровати, чтобы быть дальше от него и от отца. Секунда, пока Дэйв молчал, показалась вечностью. Томас подумал, что, если эта дверь откроется, он умрёт прямо тут, на месте. — Проваливай, — неожиданно грубо отмахнулся Дэйв. — Что? — Дай мне одеться, твою мать, — в голосе Дэйва зазвучало раздражение. Под дверью послышался шорох, потом звук удаляющихся шагов. На Томаса нахлынула такая волна облегчения, что он прислонился к кирпичной стене, отдавшись ее прохладе. Ноги и так его не держали. Он взглянул на Дэйва, испытывая странную смесь удивления и благодарности.  — Я ведь обещал: все будет хорошо, если ты сам мне поможешь, — напомнил мужчина. Томас смотрел на него снизу вверх, использованный и раздавленный. Жалкий преданный пёс. Дэйв похлопал его по щеке. – Как видишь, ты у нас мальчик нарасхват. – Он встретился глазами с Томасом и озорно подмигнул ему. – Еще увидимся. Когда Дэйв уже ушел, Томас посчитал, что его не стошнило только потому, что в желудке было пусто. Пожалуй, можно будет допустить мысль, что у него не будет надгробия. Он принял эту мысль, как и ту, что отныне отец намерен стать его сутенером.