когда выпадет снег.

осенью асфальт мокрый, почерневший, на нем когда-то — полтора года назад — началась новая, важная, их история. тогда лето царило свежее, сочно-зеленое, с запахом дождя и скошенной травы, наощупь как чистая, хрустящая простынка, как пушистые семена одуванчика. женя тогда был в новинку, весь такой ростовский, живой, пропитанный пылкой самодеятельностью и нервозом, смотрел своими глазами-смородиновыми бусинами и пробирал до чертиков одним лишь видом. холода в этих зрачках было столько, что можно было целый континент превратить в арктику. не было в жене нежности ни грамма — один сплошной, обмазанный мазутом, кусок ледяного железа — грубый, как весенний наст. интересно, в ростове все такие черствые? женя в рубашке с краплаковым воротником и полосками, улыбается криво и плюется желчью в людей и после сигареты на асфальт. спичкой чиркает и подкуривает новую, обдает лицо табачным дымом. женя для москвы непривычный. валера думает еще — какой же этот боков неотесанный все таки, ей-богу, откуда только берутся такие. работать с женей ощущалось как одно сплошное унижение, обернутое в фольгу прямолинейности и профессионализма — хуйня вы все (валер, ты особенно), гроша ломаного не стоите, уволить бы к чертовой матери, один я тут работаю (самый пиздатый). валера клял бокова за свое пошатнувшееся эго каждую секунду, что они вместе находились, и еще немного (постоянно) после. так было первое время и могло бы продолжаться вечно, но валера уживчивый — вода, принимающая форму сосуда — и постепенно смирился с тем ушатом говна, который выливался на него с жениных губ. потому что женя по другому не может — он до мозга костей бестактное хамло везде и со всеми, и делать с этим что-то так же бессмысленно, как пытаться добиться чего-то от стены. бывали случаи, конечно, когда женя генерировал настолько конченные идеи, что единственным способом его в чувства привести было по еблу нахальному съездить. облегчение после этого длилось недолго, потом валеру крыло виной и он правда хотел извиниться, но женя не придавал значения таким моментам. слишком уж он... такой, но не слишком хуевый. козырев сопереживать ему даже начал, когда узнал о смертельно-больной жене — в груди натурально сжалось до боли, когда строгий взгляд чернющих глаз в моменте потускнел, и читалось в нем такое всеобъемлющее горе, что самому хотелось разрыдаться. каким бы не был этот боков — никто, абсолютно никто такого не заслуживает. со временем женя незаметно стал такой же частью рутины, как кофе без сахара с утра, три раза дернуть дверную ручку перед уходом и выпить барбитуру после обеда. козырев даже, заходя в кабинет в начале рабочего дня, неосознанно стал искать глазами стриженную макушку и тихонько — про себя — успокаиваться, видя, как женя с многозначительным видом сидит и рыщет в каких-то бумажках, а рядом на столе пиво откуперенное, и сигарета тлеет меж мозолистых пальцев. подойдет сзади, мол, ну ты чего — а женя повернется и начнет ворчать, как дед старый, голосом своим прокуренным. валера засмотриться на бледные губы, нахмуренные брови и вдруг для себя отметит, что боков этот, на самом деле, хорош собой. быстро отмахнется, недовольно цокнет на женин бубнеж, но не обидится нисколечки. похлопает только коллегу по плечу и примется вместе с ним перечитывать очередное личное дело. и так это все буднично, пра-виль-но. женя был как-будто бы всегда — все тридцать два года валериной жизни — просто прятался где-то, чтобы в один день выскочить и в самое нутро поселиться догорающим угольком. когда дело закрыли у валеры чувства были максимально смешанные: с одной стороны козырев ликовал — им выписали премии, он теперь, считай герой — фишера поймал — и дороги ему все открыты, но вместе с этим осознание, что они в последний раз сидят вот так вчетвером, на одной орбите — гложило. атмосфера вся эта, несмотря на общий позитивный настрой, казалась осязаемой и давила; приглушенная музыка и свет придавали какой-то шарм взволнованного, первого свидания. вон, валера даже самое лучшее надел — новый импортный костюм, приятно шуршащий на теле, чтобы впечатление произвести (на кого?). в крови бурлил алкоголь вместе со сладким чувством выполненного долга и горьковатым тоски. валера, как ни пытался, не мог убить в себе отчаянного эмпата; смять, выжать и затолкать куда-то вглубь — это да, это пожалуйста, ведь валера следователь — ему не на руку вся эта гиперчувствительность. валера мужчина, к тому же. это наташе позволительно плакать, быть эмоциональной и бежать в лес на поиски пропавшего мальчика в одиночку. валере нельзя. конечно, он не убивается уже по каждому встречному-поперечному, но тут то женя люди не чужие все таки, он с ним ними сроднился все таки. выпить надо. пьет и пьет, смеется, пропускает момент, где торопится из ресторана следом за наташей, а потом сталкивается с ее маковыми губами, слизывает с языка алкоголь и слезы, и как-будто не было у него жены и сына никогда. это как глоток свежего, сытного воздуха раздувает легкие, горячо и так нуж-но. кажется. на утро валера просыпается с отвратительным похмельем и в чужой квартире. а потом все завертелось, закрутилось, как старая потертая фотопленка, где снова было наконец радостное, долгожданное "мы". валера думал, что правильным будет полюбить наташу так, как она заслуживает — крепко-крепко, безоговорочно и супертрезво. он принял ее в любых проявлениях, и дочку маленькую тоже, безусловно. наташа была как ангел с церковных куполов — чистый и такой красивый со своими мягкими масляно-пшеничными волосами и в разноцветных рубашках. у наташи красивые, тонкие руки и недюжая сила. она криво-косо, но более менее симпатично несла на своих хрупких женских плечах тяжесть большой, израненной валериной души и лечила ее как могла, отдавая всю себя. а потом у бокова умирает жена. врачи в москве обещали ей дотянуть до нового года, но сгорает она за несколько дней. хоронят в сентябре. в этот день кажется, что даже небо скорбит и плачет вместе со всеми — дождь моросит и хнычет по мраморным плитам, ветром завывает, разнося опавшую листву. в гробу марина выглядит почти также, как в последние дни жизни — бледная, посеревшая, со впалыми щеками и глазами, в красивом белом платье. женя не может смотреть, буравит взглядом стылую землю и кусает изнутри щеки до металлического привкуса крови во рту. хочется, чтобы все это оказалось сном, кошмаром страшным и женя сейчас проснется взмокший, с сухим горлом и рвущим грудную клетку сердцем. повернется испуганно, а под боком тихо марина сопит — самая что ни на есть живая, розовощекая и теплая. проснется от шума, милая его, заворочается в постели, а женя клюнет ее в губы подрагивающие и скажет, что все хорошо. что он рядом. женя до последнего не хотел приходить на похороны, ведь тогда придется окончательно признать маринину смерть. и убеждать себя, что она жива, просто где-то там, в ростове не получается. потому что она вот, лежит мертвая, окоченевшая. вместе с дубовым гробом под землю на два метра опускается частичка жени — самая важная, неотъемлемая, без которой женя не женя. краткий крик отчаяния застревает поперек горла и выдавливает скупые слезы на рыхлый погост. козырев стоит рядом, вытянулся весь по струнке и завитки на затылке словно выпрямились от напряжения — он видит женю таким впервые, беспомощным и загнанным, на грани истерики. валера молча прижимает бокова к себе — нежно, почти по-матерински — позволяет уткнуться в плечо пиджака и пропитать его насквозь безутешными слезами. женя плачет навзрыд, комкая чужие накрахмаленные рукава и валеру дрожью пробирает, чужое горе ощущается в груди на физическом уровне. люди один за другим уходят, на прощание говоря слова соболезнования и кажется, что им и вправду очень жаль. женя так и остается в теплых валериных объятьях, словно видит в них отдушину и единственное спасение сейчас. валера осторожно отстранится, заглянет в покрасневшие женины глаза с непрекращающимися солеными дорожками до подбородка. проведет большим пальцем по впалой щеке, смахивая накатывающиеся слезы вперемешку с дождем. валера проводит бокова до дома и они вместе напьются в траурной тишине, не проронив ни слова. *** женя берет отпуск и остается в бесцветной москве — в ростове каждый уголочек их квартиры, каждое деревеце и кустарник около подъезда напоминает о марине и кусает за душу поцарапанную, окровавленную. смерть ломает бокова с безжалостным хрустом, ребрами во внутренности, без возможности подготовится и отдышаться после. клином пробивает строго очерченную геометрию жизни. женя заживо похоронен, но уже не бьется в заколоченную крышку гроба, ждет когда кислород кончится. не может ни есть, ни спать, думать не может — существует. пустой и мертвый дом. пустой и пыльный дом. пустой и холодный дом. пустой и грязный дом. женя не в курсе, какой сейчас день недели, число и сколько время. за окном светло, во дворе муравьями копошаться люди, все куда-то спешат и жизнь их кипит. а он, кажется, не выходил на улицу с понедельника. женя пьет с горла — рюмка осталась на столешнице, идти далеко — жмурится и горький спирт больно жжет глотку, стекает горящей струйкой по съеженному пищеводу; в боку покалывает, а перед глазами все двоится-троится — мозг расплавился и вот-вот потечет с ушей мерзотной жижей. недавно женю рвало желчью, потому что в желудке кроме алкоголя последние два дня ничего не появлялось, и он так и не удослужился вытереть эти зловонные разводы с раковины на кухне — теперь он туда просто реже заходит, чтобы не чувствовать тошнотного запаха. в последний раз, когда он появлялся в ближайшем к дому ларьке, чтобы купить на последние деньги выпить, женщина за прилавком покосилась на него и рожу такую скрючила, как-будто ей говно под нос сунули. женя не знает, как он выглядит и быть может, все и впрямь так плачевно. но ему до этого нет дела, как и до всего остального в целом. все чаще заглядывается на острые лезвия ножей. женя не хочет жить, но умирать страшно. даже настойчивый стук во входную дверь кажется ненастоящим — все, жень, допился, белочка пришла — пока она не отпирается с железным лязгом несмазанных петель. на пороге, как второе пришествие, появляется валера, мать его, козырев. взмыленный весь, нервный, в черном пальтишке и лакированных туфлях. — ты совсем сдурел, боков? я думал, ты тут сдох уже — на звонки не отвечаешь, ни слуху от тебя ни духу —, валера говорит громко, надрывисто, захлебываясь в спертом воздухе и обиде(?). женя в ответ молчит долго, как-будто собирает остатки расплывшегося, пропитого разума в кучку, чтобы сгенерировать более менее внятный ответ. — так а тебе какое дело? — голос звучит хрипло, осипше. женя забыл, когда он последний раз разговаривал — надобности не было — говорить не с кем больше. — выглядишь хуево. — знаю. — тебе бы на воздух выйти, или помыться для начала. — знаю. — не знаешь ты ничего, женя. валера тащит женино обмякшее тело в ванную, по пути спотыкаясь о мусор и пустые бутылки. матерится куда-то в ухо, одной рукой крепко держит за холку, второй умывает. нет, не умывает — тупо хлещет ледяной водой в лицо, трет размашисто мокрой ладонью, отрезвляя, приводя в чувства. женя давится, фырчит, но противостоять никак не может — не в том состоянии. в мутном отражении зеркала женя правда хуево выглядит: похудел килограмм на семь, и на столько же постарел. он смотрит на себя темными, безжизненными глазами, болезненно-пьяно поблескивающими под мигающим светом лампочки. волосы отросли и липнут ко лбу короткими, сальными соплями, с плешивой щетины стекают капельки воды и гулко бьются об раковину. выглядит боков даже не как конченный пропоица — скорее живой труп, который по какой-то неведомой причине не может отправиться на тот свет и страдает, невыносимо разлагаясь. сил нет. побитый ребенок, сирота беспризорник, которого сама жизнь обидела, прожевала и выплюнула. валера грубовато стаскивает с него пропитанную спиртным потом футболку, оставляя в одних боксерах. по полуобнаженному телу гуляет сквозняк и по спине словно легонько водят вилкой. женя ежится, но не сопротивляется ни секунды, просто сидит на бортике ванной и палит куда-то сквозь валеру, пока тот его в эту ванну усаживает. от нее веет холодом и кости больно упираются в чугунное дно, женя снизу вверх смотрит из-под девчачьих ресниц, как грешный на коленях перед священником в золотом одеянии. хотя из валеры священник такой себе, руки у него совсем не православные — огрубевшие, жесткие, водят скользко по бледной коже, взбивая мыльную пену. а из жени набожник хуйня. женя как кот блохастый и в гноящихся ранах, которого добрая девочка подобрала с обочины дороги, притащила домой и старательно вымывает паразитов с всклокоченной шерсти, отколупывает засохшие корочки с ран. боков прикрывает глаза, покорно терпит эту унизительную процедуру. вообще, с какого угла не взглянешь — странно это и непонятно, за-чем и по-че-му. женя терпит и старается не думать, пока широкие ладони не спускаются ниже груди. дергается, как ошпаренный, хватая слабо валерину руку. слишком интимно. — я сам. козырев спокойно кивает и останавливается, выпрямляя спину. по запястьям к закатанным рукавам рубашки стекает мыльная вода, фигура его возвышающаяся выглядит отчего-то так грозно, что где-то на подсознательном уровне хочется покориться, хоть женя никогда и не воспринимал валеру всерьез. козырев смывает с рук пену и, даже не вытеревшись, уходит. женя снова один. лупит в заляпанную плитку на стене еще какое-то время, вслушивается в шум воды и валерину еле-слышную возню где-то в комнате. все это выглядит так, сука, абстрактно, складывается ощущение, что женя реально сошел с ума. потому что не может быть такого в жизни — только в каком-то пьяном сне или горячечном бреду. валера бы не стал просто так прибегать к бывшему коллеге тупо из-за того, что давно его не видел; у валеры, в конце концов, личная жизнь, ему семью новую строить надо, а не хуйней маятся и пытаться спасти неспасаемое. так это все иррационально. и мыло дегтярное больно щиплет глаза. женя выходит из ванной только спустя минут сорок — ни то чтобы он все это время тщательно себя намывал, по большей части сидел и варился в кипятке вместе с присохшими грязью мыслями —, весь такой распаренный, чистенький и, кажется, чуть более живой; на торчащих тазовых костях болтается большое полотенце, скорее походящее на пляжное, от середины впалого живота вниз спускается тонкая дорожка темных волос и скрывается под тканью, а волосы смешно торчат мокрым ежиком. боков застает валеру за бурной деятельностью — тот, видимо, решил поиграть в заботливую домохозяйку и навести порядок в тесной жениной однушке: у входной двери в ряд лежат мусорные пакеты, кровать застелена стиранным бельем, а сам козырев методично отмывает успевшую покрыться плесенью посуду. женя опирается о дверной косяк и скрещивает руки на груди, хмурится с таких внезапных проявлений заботы, тем более от валеры. а если совсем честно — ему по-человечески стыдно, что за ним, взрослым мужиком, ухаживают как за престарелой бабкой или инвалидом. хотя, боков в каком-то смысле и вправду инвалид, и без чьей-то помощи с кровати бы не встал даже. козырев аккуратно складывает чистые тарелки в подвесной шкафчик, хлопает своими зенками голубыми так невинно, что открыто злится на него не получается просто. он же помочь хочет все-таки. валерий, сука, козырев. — подсохнешь и гулять пойдем. — еще шо? давай, кончай с этой благотворительностью и на выход. сиделка, блять, нашлась —, пытается звучать жестко, но выходит как-то скомканно-шутливо и совсем неуверенно. *** серое небо, обтянутое проседью облаков стояло неподвижно уже неделю, не пропуская сквозь себя ни единого лучика солнца. осенью асфальт мокрый, почерневший, устлан пожелтевшими листьями, смешанными с грязью и уличным мусором; каждая ямка на дороге переполнена мутной дождевой водой, неприятно хлюпающей под ботинками. валера старательно лужи эти обходил, но со спешки все равно вляпался в пару, смешно матюкаясь себе под нос; тяжелый пакет то и дело неприятно стукался о бедро и козырев ускорял шаг — вот уже миновал синюю табличку с номером дома. пара минут и знакомый подъезд со сломанным домофоном. лестничная клетка. старая, обтянутая кожзамом дверь. валера знает, что она никогда не бывает заперта — никак не может заставить женю ее стабильно закрывать на ключ — но из приличия пару раз тыкает в кнопку звонка, предупреждая, прежде чем зайти. в квартире на удивление свободно дышится, или валера просто привык к затхлому воздуху. проходит сначала в спальню — хотя спальней это является только номинально, потому что комнат попросту больше нет — но, не обнаружив там жени, идет на кухню. там, облокотившись о столешницу, на стуле сидит боков. кажется на секунду, что невозмутимое выражние жениного лица смягчается и в глазах, за строгими зрачками, мелькает нечто радостное. — привет. коротко, сухо, но лучше, чем ничего. женя говорит очень мало, и в основном только по надобности. валера, кажется, уже привык. он стабильно целую неделю заходит к бокову проведать, и если в первые дни тот на него волком смотрел, отвергал все попытки помощи, то сейчас он сдался. в глубине души — валера надеется — женя безумно благодарен и ждет каждого визита, но тщательно это скрывает из-за стыда или чего-то такого. вообще, у козырева в голове даже мысли не возникало, что он может навязываться, настолько он считал свои действия правильными. женя бы без него загнулся. козырев улыбается в ответ на приветствие и принимается расставлять на столе продукты. закупается валера скромно, но достаточно, чтобы женя питался более-менее нормально. — ты представляешь, я вот шел когда к тебе, вижу — пряники раздают, красивые такие, расписные — говорит так радостно, как дитя малое, которое искренне счастливо и солнышку в пасмурный день, — и я как хозяйка запасливая, взглядом за них зацепился, нам взять захотел парочку. стою такой, с пряниками, пытаюсь в пакет этот мизерный уложить, а они ни в какую! — сует руки в глубокие карманы пальто и вытягивает оттуда два обернутых прозрачной упаковкой, нарядных пряника, — как же я мог тебя без сладкого оставить? на вот, держи, я щас чай поставлю. женя смотрит безразлично, крутит в руках медовый пряник — веселая кошачья мордочка с зелеными глазами. жене правда очень, очень жаль что он не в силах ответить валере такими же эмоциями. у него просто нет на это сил. смотрит на то, как мужчина живо суетиться, зажигает газовую плиту и обмывает кружки, и не чувствует ничего, кроме всепоглощающей тоски. она как-будто сжирает его полностью мерзкими, склизкими опарышами, забивая горло и уши, лишив дыхания и возможности говорить. боков думал, что он со всем справится, но пока что единственная причина, по которой он еще тут — это козырев, который возится с ним, как с новорожденным. это так глупо. с валерой ощутимо лучше, чем без него, он предотвращает окончательный женин разрыв со всем миром, рассказывает о последних делах и по возможности выводит на свежий воздух; учит жить заново, есть хотя бы два раза в день и бриться, а еще настойчиво предлагает записаться к психотерапевту, но какой смысл, если женя весь сеанс будет молчать. потому что сил нет. валера присаживается на стул сбоку. — жень, ну ты чего? как у тебя дела? — сойдет. — ясно. а я с наташей поссорился, она говорит, мол, я мотаюсь к тебе постоянно после работы, а ей внимания не уделяю совсем —, валера рассказывает так обреченно-больно, что женя покрывается липким стыдом. он отбирает у валеры время, из-за него у валеры портятся отношения с единственным близким человеком, он портит валере жизнь своим ебаным пессимизмом и нежеланием что-либо делать. и максимум, чем он может отплатить — не сдохнуть. он бесполезный, обуза. — а я ей говорю: ну как же я женю то брошу, ну натусь, ему сейчас сложно; а она такая: мне тоже сложно, у меня мужчину какой-то мудила украл —, улыбнуться пытается, но губы кривятся — я себя такой сволочью чувствую, жень. — так не ходи ко мне, в чем проблема? тебе сейчас с ней надо быть, я как-нибудь сам выкарабкаюсь. — сам ты только спиться можешь и вены порезать. валера прав, и они оба это знают. женя беспомощный, жалкий и готов себя сейчас же удавить за это, но валера не даст. валера вообще слишком хороший какой-то, порой кажется, что помощью жене он пытается перед господом отмолить грехи свои. боков представлял как-то, как валера на коленях стоит, нашептывая молитвы, освещаемый только блеклым огнем церковных свеч и в дымчатой вуали — прекрасней любой иконы в храме. богохульство какое-то получается — сравнивать святой образ и кучерявого следователя. хотя, есть ли вообще бог, чьего суда бояться? если бы он был — женя не страдал бы. — мне марина снится каждую ночь, молча гладит по голове, и все как-будто наяву это. женю вина терзает, что он недосточно для марины делал, заботился недостаточно, недостаточно с ней был. бросил одинокую в ростове, а сам умотал в москву ловить маньяка, пока жена его молчаливо увядала на больничной койке. она думала о нем, пока он думал о фишере. и валере, только совсем чуть-чуть (чаще, чем надо). призрак маринин преследовал в сновидениях, являлся сонным параличом и женя перестал толком спать; просыпался в холодном поту и взывал в постели от ебаной безысходности. первая за долгое время спокойная ночь выдалась, когда пришел валера. — жень, ее не вернуть уже. марина умерла. говорит первое, что приходит на ум и осознание наступает только тогда, когда боков начинает всхлипывать. прямо так, как в день похорон. прячет стыдливо покрасневшее лицо в ладонях, шмыгает носом и трясется, как зимняя береза. козырев не знает, что делать, в голове звенящая куча всего — спутанное перекати-поле. лишь одна мысль выбивается среди остальных, гудит по вискам отчетливым "это из-за тебя". он знал, что эта тема для жени болезненная, но все равно ляпнул, пусть даже толком не подумав, а ведь жене только-только становилось лучше. валера сползает на корточки рядом, зачем-то пытается заглянуть в лицо; возможно, чтобы оценить масштаб бедствия, но тут и так все понятно. — прости, прости меня, пожалуйста. я дурак, жень, не подумал, прости. не плачь пожалуйста, женя —, в конце голос срывается на какую-то сумасшедшую мольбу полушепотом. валера бессвязно повторяет и повторяет слова извинений, как в бреду, пытается обратить на себя хоть какое-то внимание. женя все плачет и плачет, слезы горячие капают без остановки на бедра, впитываются в ткань домашних штанов темными пятнами. козырев крепко берет чужие руки и убирает с заплаканного лица — женя смотрит испуганно немного, на помутневших белках лопнули капилляры и растекались грозой от уголков глаз, смаргивает накатывающиеся капли. он разорвался на части еще в сентябре, остались только жалкие, кровящие лоскуты, которые валера пытался криво сшить обратно. но как раньше уже не будет. козырев лихорадочно губами мажет по чужим сухим, стянутым рукам; целует костяшки, тыльную сторону ладоней, проходится вдоль пальцев. непозволительная дикость. валера выглядит помешанно и неожиданно завораживающе, что женя не додумывается руки отдернуть, хлесткую пощечину выписать. валера вдруг хватает женю за горящие щеки и тянет на себя, прижимаясь поцелуем жарким, соленым на вкус; целует аккуратно, на пробу, постепенно углубляясь, обводит языком женин, проходится по верхнему ряду зубов беспорядочно. пульс проваливается в живот и стучит там, стягивая низ безжалостно. женя не противится, но и не отвечает активно взаимностью, только берет валеру аккуратно за запястья и шумно дышит через нос. дает ему делать это с собой. женя понимает, что сейчас происходит, но не осознает в полной мере. безумие это откликается по всему телу мелкой дрожью и сладко тянет в желудке. сердце женино как-будто заново запустили — колотиться, сжимается, покалывает и наполняется чем-то неимоверно знакомым, и вместе с тем неопознанным. боков трезвый, но его натурально ведет от валериной растущей напористости, от губ потрескавшихся и обжигающего языка. кажется на мгновение, что все хорошо, что все правильно и так и должно быть. только на пару секунд. потом валера наконец отлипает с омерзительно пошлым звуком, задыхаясь. сил на корточках сидеть уже нет — опускается на колени — так прощения просят у бога, но разве это так делается? запоздало приходит полное понимание произошедшего и то, как это в обществе называется, и какая по счету статья. чем женя, получается, лучше того же лаваля? разве что жопу не подставляет. пока что. — блять... прости, правда.. я не знаю что на меня нашло, это как наваждение какое-то... прости меня —, смотрит виновато, запинается и голос, внезапно севший, подрагивает, — я не буду больше приходить, хочешь? я пойму, жень. валера пытался сшить бокова заново, слепить из говна и палок так неуклюже-усердно, что даже бог кажется, смотря на эти потуги, усмехался сквозь облака. по итогу валера разрушил все до основания, окончательно. кажется. женя не выглядит агрессивно или униженно — взволнованно немного —, слезы на щеках размазались и высохли, губы опухли и горели красным, запретным, он сидел неподвижно, не выпуская валерины руки из своих. взгляд, подернутый поволокой, казался слишком взбудораженным и зрачки черные живо так блестели. валере было страшно, безумно. если бы он сейчас попытался встать, тот тут же бы упал — ноги тряслись, как у беззащитного олененка. боков стал для него больше, чем просто бывший-коллега-в-глубокой-депрессии. боков стал смыслом, и он уже не представлял, как без него будет. только сейчас понял. — останься, валер. *** вечер размывает облака розовато-оранжевым, провожая солнце за горизонт; еще относительно светло, но фонари уже ярко горят и освещают выложенную кирпичиком дорожку. народу мало совсем на улице — все подевались куда-то вдруг, как ветром унесло — валера этому искренне рад, улыбается и поправляет на жене съехавшую шапку. задерживает руку на щеке, аккуратно проводит по скуле, нежно так. боков озирается, нервничает — слишком вызывающе это, по-пидорски — но в ответ улыбается широко и глуповато. женю все так же мучают кошмары, он мало разговаривает и забывает закрывать входную дверь, но он не один и это спасает. он с валерой. вроде как в отношениях, но говорить об этом открыто слишком неловко и кажется, что с навешиванием ярлыков нужно повременить. они спят вместе в узкой жениной кровати — боков у стенки, валера рядом прижимается и слепо тыкается в шею, как теленок к мамке —, целуются крепко, редко мимолетно, когда валера остается с женей наедине в кабинете — боков, спустя две недели, все таки вышел на работу. нехотя, скорее для того, чтобы проводить с валерой больше времени и быть для него менее затратным. женя старается делать для валеры по максимуму, чтобы хоть как-то отблагодарить — готовит завтраки, не ресторанные, конечно, но для бокова неплохо; стирает и убирается по настроению, если на это есть силы, вместо красноречивых признаний целует в плечи по ночам. валера думает, что они и впрямь выглядят как самая настоящая семья, где женя в роли заботливой жены; бокову он об этом пока что говорить не решается — чревато неслабым ударом в челюсть. женя гордый все таки. часто марину навещает, ухаживает за могилой и приносит цветы, рассказывает, как он и что нового _ долго, взахлеб и как-будто она ему отвечает — тихонько гладит ветром по ушам. на прощание всегда коротко чмокает в мраморную плиту и задвигает дверцу калитки. он даже в церковь ходил ставить свечки за упокой, так и не разобравшись, к какой именно иконе нужно. верит, что если рай есть, то милая его обязательно там и обязательно счастлива. женя тоже, вроде как счастлив, но по-своему. с валерой. подкуривает сигарету от его, стукаясь лбами и заглядывает в глаза светлые — отражение чистого, безоблачного неба в бегущей речной воде — любовью наполненные. козырев, трогательно взмахивая руками, сетует на ебаные заморозки и леденеющие окна, что надо утеплять женину однушку. боков слушает вполуха, любуясь атмосферой поздней осени и пинает камушек, пока тот не отлетает слишком далеко в сухие листья. женя счастливым чувствует себя крайне редко, но сейчас именно этот момент и хочется его в памяти как-нибудь запечатлеть, чтобы потом возвращаться. чтобы дышать полной грудью холодным воздухом и смотреть в темнеющее небо, не думать ни о чем, ощущая как таят на щеках редкие, первые снежинки. — валер, ты смари, снег пошел!