Гречишное сердце

Липко-оранжевая ночь

      — И что ты сказал?       Джисон стоял здесь, совсем-совсем рядом: можно протянуть руку и провести пальцем по тонкой посиневшей кожей под глазом. Полупрозрачной, тёплой, измождённой. Надавить на неё совсем-совсем слабо и выпустить слёзы. Мягкие, растопленные, усталые.       — Я… — заикнулся Джисон, но голос сломался сразу в нескольких местах, поэтому он сразу закусил губы. Кожа побелела, и на подбородке начали мелко содрогаться мышцы.       Вокруг липко-оранжевая ночь. Неспящие фонари не всё выкрасили в цвет потухающего солнца, поэтому к курткам и лицам приставали чёрные угловатые пятна. Джисон смотрел в сторону, постоянно переводя взгляд то на лужи, то на полотно из вымокших, расквашенных листьев. Потом поднял лицо вверх и на прерывистом выдохе сказал:       — Ничего.       Колючие крохотные капли, больше напоминавшие туман, видимо, задевали глаза, поэтому он иногда моргал и дёргался. Но каждый раз открывал глаза снова. И смотрел.       — Я не знал, что сказать. Я просто стоял и молчал, как никчёмный придурок, — добавил Джисон, и последнее слово вышло помятым и перемолотым, потому что он заплакал и опустил голову.       — Могу я обнять тебя? — спросил Чан.       Джисон начал махать головой, но тут же вцепился в спину Чана, когда тот прижал его к себе. В презрительно отвернувшихся соседних домах перегорела пара окон.       Чан чувствовал, как на позвоночнике всё сильнее натягивалась куртка, зажатая в подрагивающих кулаках. У него под руками тряслись холодные влажные плечи. Разлившийся рёв сдерживали паутинчатые кроны, забитые последними уже отмершими листьями.       — Я так устал, Чан. Я ничего не смог сказать. Очень устал от всего, всего этого, — бормотал Джисон сквозь рыдания. — А он не понял.