Гречишное сердце

Двуликая тыковка

      — Боже, ты опять что-то натворил, — заключил Сынмин, когда после Кками из-за угла озорно выглянул Хёнджин.              И у Сынмина так расширились глаза, что стало больно, когда Хёнджин вышел полностью. У него в руках…              — Тыква?              — Что за вопросы? Ты хоть знаешь, какое сегодня число?              — Хёнджин, я пришёл с работы, откуда я знаю, какое сегодня число? И вообще, ты почему дома? — не понял Сынмин и, получив в ответ молчание, выдохнул: — Когда тебя уволят, я вышвырну тебя отсюда. Мне лишний нахлебник не нужен: мне твоей собаки хватает. Он и то получше будет: хоть ест меньше. И воду не тратит, как утка. И он милый, в конце концов.              — Да я буду только рад съехать, но учти: Кками уедет со мной, — насупился Хёнджин и покрепче обнял тыкву.              Сынмин фыркнул, наконец поставил портфель на пол и, прислонившись плечом к стене, начал расшнуровывать ботинки.              — Ладно, смотри, эта сторона твоя, — Хёнджин вытянул руки и показал нетронутый ребристый бок, а потом повернул другой стороной, — а свою я уже вырезал.              — Ты в своём уме? Ты решил сделать из тыквы двуликий янус?              — Что это?              Сынмин хмыкнул и повесил пальто на крючок. На плечах звёздная пыль из капель дождя. Следом воротник обвил тонкий шарф из растёкшихся чернил.              — Древнеримский бог, — объяснил он. — Что значит «двуликий» сам догадаешься?              — Я могу догадаться только, что тебя жёстко поимели на работе, что ты душнишь больше обычного.              — Ты сама проницательность, — буркнул Сынмин, проходя мимо в сторону ванной и закатывая рукава чёрной водолазки.              Он нервно растирал мыло в ладонях, когда поднял взгляд на отражение Хёнджина и зацепился за угловатое тёмное пятно в верхнем углу зеркала.              — Что это?              — Разве не видно? Летучая мышь.              — Я знаю, как выглядят летучие мыши, и это точно не она.              — Тогда покажи мастер класс, рукодельница. Бумага и ножницы в твоём распоряжении.              Они одинаково нахмурились.              — Не буду я вырезать никакую мышь, — возмутился Сынмин. — И тыкву не буду. Я буду спать и надеяться, что безболезненно умру во сне, чтобы больше не видеть тебя и не ходить на работу.              — Могу устроить, — обрадовался Хёнджин. — Как предпочитаешь: подушкой, руками, удавкой?              — Безболезненно, придурок.              — Я буду очень стараться.              — Спасибо, ты в прошлый раз так постарался, что я до сих пор в водолазке хожу, — напомнил Сынмин и отодвинул ворот.              — Нет, ты на меня всю вину не сваливай: ты сам давил на мою руку. Я как должен был догадаться, что это слишком сильно? — он договаривал уже в спину Сынмина, тихонько шагая за ним на кухню.              Здесь запах апельсиновых свеч стелился по столу и переливался в солнечном свете лампы. Возле плиты остались забытые треугольные вырезки из стенок тыквы, а в раковине отмокали нож и доска, облепленные рыжеватыми волокнами. С потолка на невидимых нитках свисали полупрозрачные приведения.              — Сколько тебе лет? — попытался съязвить Сынмин, но не получилось: он расплылся в улыбке и почти засмеялся в конце.              Хёнджин ребёнок. Большой ребёнок, который курировал крупные проекты и покупал разноцветные колпаки на дни рождения. А ещё прилипал к спине и закрывал ладонями глаза, когда собирался показать сюрприз. И приносил Кками ботиночки с зверятами из мультиков.              — Больше, чем тебе, — обиделся Хёнджин.              Сынмин подошёл ближе. Вытянул тыкву из мертвой хватки, переложил на стол и сцепил руки за спиной Хёнджина, прижав локти к талии.              — На шесть месяцев, — уточнил он.              — На шесть месяцев и два… — начал Хёнджин, но последнее слово смазалось поцелуем.              Хёнджин мягкий. Он сейчас молочная пенка в тыквенном латте. Сынмин целовал и жалел, что не зашёл в кофейню по дороге домой: порадовать такого Хёнджина — горящего, праздничного, восторженного — было бы бесценно.              — И два дня, — всё-таки закончил Хёнджин, поцеловал в щёку напоследок и напомнил: — На тебе вторая сторона тыквы. А у меня ещё фильм хеллоуинский.              — Иствикские ведьмы?              — Каспер, милый. Каспер.