Blown

— Привет, как ты? Люси не знает, почему говорит шепотом. Просто вся уверенность вытеснена виной и говорить в полный голос с Тамарой, лежащей на кровати и бледно улыбающейся в ответ, нет сил. Девушка выглядит гораздо лучше, чем два дня назад. Рядом с ее койкой на тумбочке стоит маленькая ваза с желтыми цветами, в левое ухо воткнут наушник, а на отложенном телефоне точно еще несколько секунд назад проигрывался сериал. Как будто бы ничего не произошло и Тамара не в больнице, а дома. — Привет, со мной все хорошо, — она поспешно вынимает наушник, легкомысленно машет забинтованной рукой и улыбается уже более уверенно. Взгляд Люси цепляется сначала за бинты, скрывающие глубокие порезы, потом за улыбку. Шестое чувство уверенно твердит, что улыбка неискренняя — она много раз видела такую же в зеркале. — Отлично, — говорить громче получается с трудом, хотя Чен знает, что ее саму такая обходительность взбесила бы. — Смотри, что я принесла. В руках у нее небольшой букет из клубники в шоколаде и наполненный голубикой шейкер — Тамара любит ягоды гораздо больше цветов. Тем более, что цветы ей уже кто-то принес. Люси отвлеченно вспоминает, что Тамара пару раз задерживалась вечерами, чтобы прогуляться с другом, и мысленно ставит галочку. — Ну тогда входи. Да, улыбка точно натянутая — это понятно по тому, как на долю секунды за ней при виде ягод мелькает подобие искренней. Внутри Люси что-то ожидаемо гаснет, когда она, продолжая делать вид, что все прекрасно, но в реальности наверняка выглядящая как воплощение вины, входит в палату. Шейкер с клубничным букетом перекочевывают в тонкие руки Тамары (Чен снова нечаянно задерживается взглядом на бинтах), и девушка поспешно отправляет в рот одну из ягод и одобрительно кивает: — Вкусно. — Я рада, — у Люси наконец-то получается взять себя в руки и повысить громкость голоса до приемлемого уровня. Гордости ей это не приносит. Она неловко, стараясь не напрягать бок, подтаскивает к койке стул, с облегчением опускается на него, откидывается на спинку и замирает, чувствуя, как отступает неприятное ноющее чувство от того, что она прошла пешком все расстояние от машины Тима до палаты. Брэдфорд, видимо, совсем превратился в ее няньку. Какое-то время Люси молчит, собираясь с мыслями и следя, как пальцы Тамары стаскивают со шпажек одну ягоды клубники за другой, а потом вдыхает и выпаливает, ныряет: — Послушай, Тамара, мне бесконечно жаль, что так получилось. Девушка смотрит на Чен молча, как будто бы заранее прекрасно знала, что она скажет именно это и именно так, и не спешит отвечать, поэтому Люси тяжело опирается локтями о колени и продолжает заготовленную речь: — Моя работа опасна, я это знала и знаю, и мне нужно уделять больше внимания обеспечению безопасности близких. С моей стороны это была халатность, я должна была настоять на обеспечении тебе качественной защиты, как только выяснилось, что Даер сбежала, и я совершила огромную ошибку, доверив твою безопасность решениям других людей. Мне безумно, крайне, бесконечно жаль, что так вышло и что она добралась до тебя. Прости меня. — Даер сумасшедшая, — до этого Тамара вздрагивает, когда фамилия Розалинд мелькает в потоке слов Люси, и теперь тоже спотыкается на ней, хотя упрямо произносит громко и ясно. Ее пальцы вертят ягоду, шоколад от их тепла плавится и пачкает кожу, но сама девушка этого будто бы не замечает — она продолжает смотреть на клубнику, не мигая. Люси не знает, что ответить. Ни одна прочитанная о травмах книга, никакой личной опыт не помогают ей подобрать нужные слова. — Она психопатка, — аккуратно уточняет Чен, то ли чувствуя, как важна точность в этом вопросе, то ли просто заполняя повисшее густое молчание. Тамара рассеянно кивает, продолжая крутить ягоду в пальцах. — Если хочешь, я могу договориться о твоей защите. К тебе приставят полицейского, и он будет с тобой, пока угроза не пройдет. — То есть до смерти этой ненормальной? — несколько зло вырывается у Тамары, и она наконец поднимает глаза на Люси и встречается с ней взглядом. Чен смотрится в эти глаза, как в зеркало. — Да, — во рту пересыхает, но Люси все равно не молчит. — Или до того момента, когда ты не почувствуешь себя в безопасности. — Мне этого не нужно, — качает головой девушка, не разрывая зрительного контакта. — Со мной все будет нормально. В конце концов, снаряд дважды в одну воронку не падает. Люси в этом не уверена, но у нее получается удержать лицо. Чувствуя, как ни одна мышца не меняет своей напряженности бесконтрольно, она четко отмеряет, насколько дергается в неловкой косой улыбке левый уголок губ. Ей даже на секунду кажется, что она опять под прикрытием и играет в другую себя. «Ты больше никогда не будешь работать под прикрытием», — не к месту напоминает внутренний голос. — Хорошо, — мягко соглашается Люси. — Но тебе достаточно будет только сказать. — Спасибо. — Когда тебя выпишут? Тамара, успевшая отправить в рот ягоду и уже потянувшаяся за следующей, медленно пережевывает клубнику и отвечает только после этого: — Завтра. Потеря крови восполнена, порезы заживают хорошо. В колледж я могу не возвращаться еще неделю, и мне назначили психотерапию, но я не хочу пропускать занятия. Да, Тамара безумно похожая на саму Люси. Она помнит, как рвалась снова приступить к работе после похищения Калебом. Как отчаянно дралась с потрепанной и слишком жесткой грушей на ближайшей спортивной площадке, не жалея плохо заживающих ссадин на руках, как доказывала всем, что прекрасно справится без помощи. Так что вместо того, чтобы попытаться подобрать нужные слова, Люси верно чувствует, как безнадежно пытаться изменить уже явно принятое решение. Она чувствует его в воздухе кончиками сжатых пальцев. Губы внезапно пересыхают. — Ты не вернешься в квартиру? Это не совсем вопрос — Люси знает ответ. Она поступила бы так же. — Не вернусь, — в голосе Тамары слышится такое упрямство, как будто бы она собирается защищать решение грудью. Скорее всего, так оно и есть, но Люси ей в душу лезть не собирается. Решение принято. — Хорошо, — отвечает Чен, на которую накатывает смиренное спокойствие. — Нам нужно будет потом решить, что с ней после всего этого делать. — Это твоя квартира, решай ты. Я просто заберу вещи. Такое решение Люси тоже ожидала, но слова все равно бьют больнее, чем это ей представлялось. Дыхание спирает, как будто бы грудь стискивает тугая ткань, и она просто кивает. Тамара отводит глаза и снова принимается гипнотизировать клубнику, пока ее губы продолжают вколачивать в Чен длинные острые колья. Начав разговор, она отчаянно стремится закончить его как можно быстрее: — Прости, Люси, я знаю, что это не твоя вина, но я не могу вернуться. Я поживу у своего друга, и он же поможет мне завтра перевезти вещи. Ключи я оставлю в вазе на столе. Что будет дальше — посмотрим. Мне тяжело… — тут ком встает в горле и у Тамары, и у слушающей ее Люси. — Мне тяжело даже видеть тебя. Я не обвиняю, но… Обвиняет. Все-таки обвиняет. — ...я просто не могу. Потом посмотрим. Ты моя подруга, ты мне так помогла, но она была там. Даер пришла за мной. Я так не могу. Люси кажется, что слезы закончились прошлой ночью, когда Тим пришел успокаивать ее после кошмара, но это неправда. Соленые капли стекают по щекам сами собой, и Тамара тоже плачет, продолжая слово за словом выносить приговор: — И я знаю, что делаю тебе больно, но, пожалуйста, не приходи больше. Мне нужно прийти в себя. Я напишу потом, я обязательно напишу тебе потом. — Хорошо, — Люси снова шепчет и поднимается на ноги, пошатываясь от ожидаемого, но от этого не менее тяжелого груза, за которым она добровольно приехала в Шоу Мемориал. — Я понимаю. Выздоравливай. И, Тамара, мне очень жаль. У тебя все будет хорошо. — Ты тоже выздоравливай, — эхом отзывается Тамара, голос которой начинает хрипнуть от слез. — Заберешь голубику? — Не заберу, — просто отвечает Люси и выходит из палаты, чувствуя, как они вдвоем одним махом отрубают хвост из крылатого выражения и как внутри поднимает голову опустошающая ненависть к Розалинд Даер.

***

— Ты быстро, — констатирует Тим, снимая наушники и открывая дверь машины для Люси изнутри. — Тамара спала? Он сам отвечает на свой вопрос, когда защелкивает кейс наушников и поднимает глаза на Чен. Она похожа на себя в то утро, когда они узнали, что Даер не вышло поймать — взгляд тяжелый, скулы выступают четче обычного, лицо неуловимо непохоже на само себя. Нет, Тамара совершенно точно не спала. — Она сказала, что не хочет больше иметь со мной дела, — выкладывает Чен, не тратя времени на прелюдию и увиливание. Потом мешкается, хмурится и исправляется: — Хотя нет, не так, неправильно выразилась. Тамара испугана, не чувствует себя рядом со мной в безопасности и уже завтра, сразу после выписки, заберет свои вещи, оставит ключи и уедет жить к другу. Общаться мы перестаем до того момента, пока она не будет к этому готова, — пауза. — Я этого и ожидала, знала, что она так скажет. Но все равно... — Паршиво, — хватает эмпатии у Тима на короткий комментарий. Нужно ли сказать что-то еще, он не знает, боится сделать хуже, поэтому перед следующим комментарием колеблется: — Она гражданская, у нее слишком развито чувство самосохранения, чтобы оставаться в месте и в обстоятельствах, в которых чуть не погибла, причем не в результате несчастного случая. — Да знаю я. Люси все понимает, но от этого не легче. Тим молча следит за тем, как в ее глазах скапливаются слезы, и угадывает следующее действие — вместо того, чтобы заплакать, Чен прижимает ладони к лицу, наклоняется вперед и несколько длинных секунд медленно и глубоко дышит. Между ее пальцев уплывает очередная связь, подгоняемая виной. Тим знает это чувство по собственному опыту — его бросали девушки, испуганные опасностью полицейской работы, от него отдалялись друзья. Спустя годы горького опыта он уже не выводит отношения с людьми на хоть сколько-нибудь высокий уровень, если они не работают в службах быстрого реагирования (Джинни не в счет), но Люси моложе — Люси еще проходит через череду болезненных разрывов. Ему ее искренне жаль. Тим настолько погружается в собственные эмоции, что не сразу разбирает произнесенные Чен слова. Она бормочет их, по-прежнему не отнимая рук от лица, с интонацией, не предполагающей компромисса, так что Брэдфорд чувствует себя нашкодившим школьником, переспрашивая. — Мне уже очень стыдно, что я тебя использую, но мне очень нужно домой, чтобы накрыть чем-то диван, потому что он в крови, и, возможно, с ковром тоже нужно что-то сделать, на него наверняка накапало, — Люси открывает лицо и произносит длинное предложение непрерывным речитативом. Эту стадию Брэдфорд тоже знает — чувство вины заставляет попытаться смягчить другому человеку выход из отношений. Вот только он совсем не уверен в том, что Люси сама готова войти в свою квартиру. Возможно, именно узнавание ситуации заставляет его перейти через грань, которую он до этого не переступал: — Я не против еще раз занести тебя на руках по лестнице, так что можно и поехать. Чен смотрит на него, как будто бы увидела впервые — с неподдельным удивлением, вопросом и скепсисом. Эти чувства на мгновение сметают с лица скорбное выражение, и Тим принимает ее реакцию за победу. — Ты что, серьезно сейчас со мной флиртуешь? — медленно, усиливая этим контраст с прошлым речитативом, спрашивает Чен. — Ну мы явно пропустили этот этап, прежде чем ночевать в одной комнате, — брови Люси ползут выше. Понимая, что, видимо, все-таки перегибает палку, Тим спешит включить левый поворотник, мягко надавить на педаль газа и продолжить быстрее, чем Чен подберет слова: — Шучу, прости. Пытался разрядить атмосферу. Люси в ответ скептически хмыкает и невнятно бормочет: — Спасибо.

***

Квартира за дверью Люси незнакома. Отвлеченно восхищаясь защитными механизмами мозга, она переступает невысокий потертый порожек и осматривается. Ее взгляд скользит по заботливо возвращенным на свое место после обыска вещам, которые все равно повернуты и повешены немного не так, по обоям и кухонному гарнитуру, по паре небрежно оставленных пятен соевого соуса на плите, по люстре и тюлю, но цепляется только за диван — ничего из этого никогда ей, как будто бы, не принадлежало. А вот диван принадлежал. Ком в горле мешает дышать, сердце щемит — на диване два почти сросшихся пятна крови; как странно, что столько крови вообще может вытечь из человеческого тела. Ее же подтеки под короткими деревянными ножками, и на ковре, и под ковром, пожалуй, тоже. Взгляд Люси ползет выше и в бок — на стене тоже кровь, конечно; ею написано послание Розалинд. — Окей, — тихо выдыхает Люси самой себе и чувствует, как меняет положение за ее спиной Тим. — Это быстро. Из своей комнаты она приносит огромную сложенную простыню из плотного льна, которую приходилось складывать вдвое, чтобы она не свисала с кровати, и накрывает ей диван. Потом они вдвоем с Тимом сворачивают ковер — Брэдфорд играючи отодвигает с него массивный кофейный столик, а потом терпеливо дожидается, пока Люси, морщась, сначала опустится на колени, а потом приспособится, чтобы бок не болел. — Отнеси, пожалуйста, его к мусорным бакам, — просит Чен, не представляя, как будет очищать ковер от крови, и точно зная, что Тамара не захочет его забирать. Тим смотрит на нее с явным вопросом в глазах, но не спорит и только уточняет: — Они за углом? — Да. У магнолий. В одиночестве в квартире удивительно спокойно — как будто бы чувства и эмоции высосало до дна. А может, дело не в квартире, а в Люси. Вздохнув, девушка опускается в кресло, откидывается на спинку и упирается глазами в надпись на стене. Too human to harm you. Слишком человечна, чтобы причинить тебе вред. Давно засохшая кровь совсем темная, большие буквы ярко выделяются на светлой краске. Подпись — не менее большая, и нижний хвост в начале имени Розалинд длиннее, чем у других букв. Люси снова глубоко вздыхает: что делать с надписью, она не знает. Ее можно закрасить, можно попытаться отмыть, можно пока просто прибить двумя гвоздями другую простыню, чтобы закрыть кровавые линии, но это все кажется недостаточно важным — и Люси просто продолжает сидеть и рассматривать буквы. Они немного скачут. Помимо хвоста у "р" девушка замечает неровность на вертикальной линии "д", неодинаковость нескольких "о", скошенность слова "human". Эта неаккуратность странным образом не сочетается с тем, какой Люси помнит Розалинд — идеальной. Хотя, наверное, даже идеальным психопатам тяжеловато писать на стене кровью без кисточки. Мысль о том, что Розалинд могла нервничать, приходит Люси не сразу. Зато, когда приходит, Чен понимает: ей очень хочется думать, что Розалинд нервничала. В идеале — что Розалинд боялась ее возвращения домой, спешила закончить надпись и прислушивалась к шагам за дверью. Это, конечно, ерунда, скорее всего, она хотела услышать ее шаги, но все равно. Несколько вдохновленная мыслями, Люси продолжает сидеть и рассматривать надпись. А потом все-таки встает и, пусть и зная, что эти буквы уже сфотографировали множество раз и хранить такое в собственном телефоне не очень здорово, делает несколько фото: близких, дальних, слов, отдельных букв. Уже отводя телефон от глаз, она зажимает кнопку блокировки и слышит, что Тим возвращается. С ее лица пропадает застывшее было на нем жесткое выражение, она шумно выдыхает и громко, чтобы ее было слышно из коридора, говорит: — Думаю, нужно просто плеснуть на это краску. У меня после ремонта осталась лишняя банка. По дороге к дому Тима Люси смотрит в окно на мелькающие мима дома и думает о том, как нестабильно ее эмоциональное состояние в последние дни. С момента ранения прошло чуть больше недели, но за это время успело произойти так много всего, что удивительно, как она еще не лопнула от всего, что чувствует — хотя иногда кажется, что вот-вот лопнет. — Знаешь, когда я училась в школе, у меня была учительница математики, все время повторявшая одну и ту же фразу, — внезапно даже для самой себя роняет Люси, не отводя взгляда от окна. Своими мыслями она не собиралась делиться ни с кем, но Тим — совсем другое дело. Как мужчина, который знаком ей так мало, смог стать единственной постоянной в суматошной жизни — совсем не ясно. — Какую? — интересуется Брэдфорд в затянувшуюся паузу. — Она говорила: относись к простым вещам как к сложным, а к сложным — как к простым, — отвечает Люси и задумчиво проводит пальцем по пыльному по ту сторону стеклу. Ее голос негромкий, между словами чуть затянутые паузы. — Меня это страшно раздражало тогда. Но в колледже оказалось, что так можно обманывать свой мозг, и я много раз пользовалась этим и там, и позже, в работе. Они останавливаются на светофоре, и Тим поворачивается к Люси, нахмурившись и не понимая, к чему она клонит. Девушка тоже поворачивается. Ее глаза встречаются с его глазами, и, сама того не подозревая, она выглядит опасно, когда тихо задает вопрос в пустоту: — А теперь я думаю: а если поймать Даер на самом деле просто?